Текст книги "Секретный ингредиент Маргариты (СИ)"

Автор книги: Лия Джей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)

– Папа – стоматолог, – Паша ставит локоть на край окна и запускает пальцы в волосы. Пара кудряшек падает на лоб. – Мать работает косметологом в частной клинике на другом конце города. Я с ней практически не вижусь.

– А где ты живешь? Где-нибудь в Раменках?

– В Хамовниках.

– Еще лучше.

Элитный райончик с дизайнерскими домами и «Лужниками» по соседству. Если ты не потомственный москвич или арабский шейх, купить там квартиру можешь и не мечтать.

– Не лучше. Я бы хотел жить на ВДНХ, как…

Паша говорит что-то еще, но его слова заглушает гудок стоящего за нами нетерпеливого водителя. Воронцов сжимает челюсть, бросает взгляд на зеленую стрелку и поворачивает. Мы въезжаем на узкую улочку и вскоре останавливаемся у двухэтажного здания, выкрашенного в черный. Окна заклеены зеркальной пленкой. Над входом горит зеленая неоновая табличка «Мама, я absent». Выхожу из машины и планирую уже потихоньку сбежать, но Паша подзывает меня к себе, высовываясь из окна:

– Хорошего вечера, Маргарита!

Он улыбается. Взгляд теплый, как шоколад. Мне кажется, я даже чувствую этот сладкий запах, но потом вспоминаю про ароматизатор в машине, и красивая картинка тут же рассеивается.

Воронцов – один из тех мажоров, в ком мы с девочками привыкли видеть лишь кошельки на ножках. Только, в отличие от большинства клиентов нашего клуба, он молодой и симпатичный. А еще он мой «парень». Но сути это не меняет. Хоть порой мы и делаем вид, что мы вместе, наши дороги все же разные. Сейчас Воронцов на своем комфортабельном авто поедет домой, к любящим родителям, готовым закладывать ему все в ротик, как птенчику. А я буду до утра крутиться у пилона, в блесках, софитах и море раздевающих взглядов.

Я люблю свою работу, я люблю танцы, но не отношение общества к ним. Я искренне не понимаю, почему люди не могут считать go-go, high heels, pole dance и прочие клубные стили просто красивыми. Обязательно нужно называть их развратными, пошлыми, стыдными, а нас с девчонками – грязными шлюшками и никак иначе. Я не считаю себя такой, но я боюсь, что, если все вдруг узнают мою тайну, на меня обрушится шквал чужих мнений, и в нем я просто утону. Я сдамся, признаю себя куском грязи и уйду на дно.

Поэтому я молчу, терплю, вру, работаю ночами и ношу маску. И все для того, чтобы снимать квартиру в пределах МКАДа и не выслушивать потом упреки отца за то, что он меня содержит, наивную дурочку, решившую поступить в столицу на филолога, когда любимый папуля был готов оплатить учебу на юридическом в «престижнейшем» вузе родного города.

– Ты хотел сказать «успешной работы»? – я вздергиваю бровь, косясь на Пашу.

– Да, успешной работы.

– Спасибо, мальчик, которому дают деньги по первому щелчку пальцев.

Ядовито лыблюсь и перебираю в воздухе пальчиками, прощаясь со своим «бойфрендом». Тот мягко улыбается и проводит рукой по шее. Янтарный луч фонаря выхватывает из темноты острый кадык, взъерошенные локоны. После бассейна Паша высушил их наспех, толком не уложив.

Но так его кудряшки мне даже больше нравятся.

– Хотел бы я, чтобы мне давали кое-что другое.

В его словах я вмиг считываю эротический подтекст. Ну нет, Воронцов, никакого секса! Не дождешься! У нас с тобой исключительно деловые отношения, а с клиентами я даже в випки не хожу! И уж не сплю тем более!

Хочу было пошутить вслух, но замечаю, что Паша смотрит не на меня, а в сторону, задумчиво и грустно. Что это с ним?

Впрочем, неважно. Я так-то опаздываю!

Прохожу мимо вычурных центральных дверей, пока закрытых для посетителей, и направляюсь к черному входу. Сворачиваю налево, за угол, и чуть не врезаюсь в Антона. Тот стоит, подпирая плечом стену, и сверлит меня своими хитренькими водянисто-голубыми глазами. На нем черная рубашка официанта, неизменная кожаная куртка и брюки с десятком карманов, если не больше. В руке, усеянной массивными кольцами, тлеет сигарета.

Вдруг понимаю, что после того поцелуя в гримерке мы со Старховым и словом не обменялись. Вживую – к счастью – не виделись, а сообщения его я принципиально не читала.

– Нашла себе новую жертву, Текила-killer?

Антон стряхивает пепел и смотрит мне за спину, туда, где сверкает красными фарами «Мерседес» Воронцова.

Глава 6
Rain и pain

– Я готов все забыть!

Антон догоняет меня у гримерки и хватает за руку. Запястье обжигает холод колец, нанизанных на пальцы.

– А я нет!

Вырываюсь и пытаюсь открыть дверь, но этот скользкий мерзкий блондинчик просачивается вперед и заслоняет ее собой. Я замираю перед грудью, обтянутой черной рубашкой. Ткань пахнет нероли, бензином и предательством.

– Про тебя с Олей знает весь «Абсент»! Как я буду смотреть людям в глаза, вновь сойдясь с тобой?

Мне несложно простить сам факт того, что Антон спал с другой девушкой. Но я никогда не прощу своего уязвленного самолюбия, того, что для своего парня я была недостаточно хороша и что об этом узнали все вокруг. Клуб гудел новостью об измене месяц, не меньше. И пока из всех просмотренных true crime историй я выбирала наиболее жестокий способ для убийства Антона, мои подруги-танцовщицы чихвостили Олю, решив, что так мне отчего-то будет легче. Бедняжке пришлось уволиться. Но это не помешало Антону продолжить с ней спать. Через пару недель, он все-таки понял, кого потерял, и начал заливать мою личку слезливыми сообщениями. Однако к тому времени диалог с ним уже давно был заброшен в архив.

В черный список Антона я добавлять не стала. Все-таки мы работаем вместе, мало ли, напишет что по делу. Да и вообще, его нытье неплохо поднимает самооценку. Антон постоянно говорит мне, что Оля была лишь сиюминутным влечением, что на самом деле он любит меня, а также ценит и уважает…

Но почему-то словами все и ограничивается.

– Уйди с дороги, – я сжимаю челюсть. На Антона не смотрю, чтобы случайно не поддаться чарам его лживых глаз. – У меня есть парень. Он милый, нежный и заботливый, и нам отлично вместе!

– Тот самый мажорчик на «Мерсе»? – Стархов кривится, но в сторону все же отходит, и я с облегчением перешагиваю порог. – Тебе от него только деньги и нужны. А ему от тебя – минеты. Думаешь, он тебя любит? Ты же знаешь, как обычные парни, не из нашей сферы, относятся к девчонкам вроде тебя.

Хочется просто крикнуть «Пошел к черту!» и захлопнуть дверь, желательно, прищемив Антону пальцы, но я разворачиваюсь и говорю:

– Ты выбрал не ту болевую точку, Стархов.

Милая улыбочка. Слегка прикусить губу. Отлично, теперь можно уходить.

Ныряю в гримерку. Там мои коллеги-танцовщицы уже готовятся к выступлению. Наш визажист Серж творит волшебство своими кисточками, воплощая в реальность все мужские мечты: кому-то побольше румян, кому-то смоки, кому-то «no makeup» makeup*. Мне всегда достается кукольный макияж, по мнению законодателей стереотипов, подобающий всем блондинкам: стрелки до ушей, розовые губы и тонна хайлайтера. Но я не жалуюсь. Работает ведь. На мой блеск стекаются мужики со всего зала, порой забывая даже о слитке золота в стрингах по имени Пина.

За моим трюмо замечаю Сангрию. Наклонившись к зеркалу, она обирает пушки с бархатного костюма. Он винного цвета, с черными сетчатыми вставками. Сквозь них проглядывают витиеватые тату в восточном стиле – визитная карточка самой старшей из наших танцовщиц.

– Кто подарил? – спрашивает Сангрия, когда я подхожу ближе, и кивает букет на столе.

Он чудаковатый, разномастный, но, судя по орхидеям и веткам эвкалипта, жутко дорогой. Из-под малиновой обертки торчит конверт. Достаю оттуда пару крупных купюр и прячу их в сумочку.

– Не знаю и знать не хочу, – я сминаю вложенную в конверт записку и бросаю ее в урну под столом.

– Я тоже так раньше делала, – Сангрия вздыхает и отходит к своему трюмо, соседнему. Она ничего не спрашивает, но я чувствую повисший в воздухе вопрос.

– Просто не хочу чувствовать себя обязанной, если вдруг потом встречу этого человека среди гостей.

Сажусь на пуфик и принимаюсь расчесывать волосы. Я осветлила их после выпускного. С тех пор они стали жестче и начали больше путаться. Зато лак хорошо держится. Сержу обычно хватает пары пшиков, чтобы уложить мои лохмы в идеально гладкий высокий хвост. Да, прически нам тоже делает он. Серж – вообще на все руки мастер, отлично разбирается в моде и косметике, хотя вроде бы не гей.

– Если мужчина отправляет тебе подарок, он делает это по своей воле. Ты никому тут ничего не должна, запомни.

Сангрия сверлит меня пристальным взглядом. Поначалу я немного побаивалась ее хмурых серых глаз, но со временем поняла, что в них таится не строгость, а скорее усталость. Если бы не они, ее можно было бы назвать двойником Одри Тоту. Такие же темные волнистые волосы, выразительные брови и эта легкая улыбка. Не без доли чертовщинки, конечно.

– Вообще-то, должна, Текила, – Пина подходит ко мне со спины, перегибается через меня и выдергивает орхидею из букета. – В тот день, когда ты грохнулась с пилона, Лонг выступал за тебя на первом этаже. И потом еще в последний момент менял свой выход в третьей части из-за дырки в рисунке.

Вот уж велика проблема! Просто покрасовался один счет перед зрителями вместо того, чтобы в очередной раз стегануть меня веером по бедру. Тяжело, наверное, было бедняге. Еще и чаевые внизу собрал за меня. Горе великое. Где он там? Пусть подходит, поплачем вместе.

Лонг легок на помине. Стоит мне о нем подумать, и вот он уже выходит из костюмерной. Лиловые стрипы глухо стучат по ламинату. Полупрозрачные брюки едва прикрывают белье. Лонг поправляет на шее галстук – единственный клочок ткани на верхней части его тела – и криво улыбается.

– Как слетала в ОАЭ?

Я глупо пялюсь на щербинку у него между зубами и не могу понять, о чем он говорит.

– Куда?

– В Дубай, – Пина закладывает орхидею за ухо. – Или куда там тебя возил твой папик? На Мальдивы? – она расставляет руки по сторонам и виляет бедрами, видимо, представляя, что она стоит на берегу Индийского океана с цветочной гирляндой на шее. – Хорошо покаталась, попрыгала… ой, поплавала?

Пина ехидно прищуривается, скрывая под ресницами сиреневую радужку. Из-за спины доносятся смешки девчонок. Неужели, за ту неделю, пока меня не было, Пина уже успела распустить слух о том, что я занимаюсь эскортом?

– Я была на больничном.

Уверена, как жена менеджера Пина отлично это знает.

– Хлопай так глазками почаще, глядишь, кто и поверит, дорогуша, – Пина вынимает из волос цветок и вертит его между пальцев. – Но за костюмы, которые ты уперла с собой, тебе все же придется заплатить.

Я недоуменно вскидываю брови. Какие костюмы? Что она несет?

– И, кстати, ты сегодня в чем выступать планируешь? – Пина сосредоточенно рассматривает свои золотые ногти. В ее виде нет ни капли смущения. Она не прячет взгляд, а будто не считает достойным на меня смотреть. – Что-то я не вижу у тебя в руках кофра. Продала все свои розовые тряпки на «Авито»? Или еще там, в Дубае, прямо на улице? Что, папик бросил, пришлось обратный билет самой оплачивать?

– Мои костюмы в гримерки, – цежу я. – Кажется, кому-то пора сменить свои цветные линзы на линзы для зрения.

– Да что ты? – Пина фыркает, затем резко сминает в руке орхидею и с пренебрежительным «пуф» бросает ее в меня. – Твоя вешалка пуста, Текила. Сама проверь.

Пина кивает в сторону костюмерной. Я точно знаю: все мои вещи и три пары стрипов там. Я ничего не забирала домой, ни единого чулочка! И все же под дых мне будто вонзается шпилька, когда я отодвигаю ширму костюмерной. Не к добру это. Любая мерзкая улыбка Пины не к добру, а в этот раз из ее рта сочилось столько желчи, что…

Я судорожно провожу рукой по вешалке. Но слышу только клацанье ногтей по холодному металлу. Моих. Вещей. Нет!

Твою мать! Сука позолоченная! Чтоб ее трахнул кто-нибудь в випке! В самом грязном углу!!

Ударяю кулаком по стене. Затем снова и снова. Но чуда не происходит. Костюмы не появляются. Только вешалка печально покачивается и чуть не падает мне на ногу. Подхватываю ее и делаю глубокий вдох.

Начинаю проверять соседние вешалки, но на них висят костюмы других цветов: бордовые наряды Сангрии, лиловые брюки Лонга, золотые тряпки Пины… Мерзкие, переливающиеся всеми оттенками наглости.

Я знаю, это она! Пина украла мои вещи! Наверняка, спрятала где-нибудь в куче грязных носков Лонга, чтобы унизить меня. Думает, я не полезу? На кону мой идеальный рабочий образ, соблазнительный, как клубничное пирожное во время диеты! И приносящий мне бабки. А мне нужны деньги, особенно теперь, когда я купила казачки в рассрочку. На счету осталось пару десятков тысяч. Дай бог хватит на еду и тампоны. Как я буду платить в следующем месяце за квартиру, если потеряю работу? А я ведь не смогу танцевать без своих костюмов! Как минимум недели две, пока мне не сошьют новые. Расходы за пошив сто процентов повесят на меня! И скажи спасибо, если за потерянные вещи штраф не выпишут. Как я докажу, что они пропали не по моей вине? Никак! Пина права априори.

Жены менеджеров всегда правы. Суки.

Это несправедливо! Чертовски несправедливо, шпильку мне в глаз!

Я бросаюсь к углу Лонга и начинаю раскидывать темно-сиреневые шмотки направо и налево. В нос ударяет приторный запах ванильного рафа. Лонг всегда пьет его после выступления, еще не сняв костюм. Видимо, вытирать пенку с губ своей одеждой ему жалко, а вот казенное имущество, на его взгляд, для этого вполне подходит. Даже в полумраке костюмерной мне удается разглядеть пару пятен на его велюровом кроп-топе. Ну-ка… А это что?

Из-под коробки со стрипами выглядывает корешок какой-то тоненькой книжечки. Тяну ее за уголок, и понимаю, что это паспорт. На красном фоне золотым теснением красуются надписи на русском и английском. Заграничный. Открываю страницу с фото. Афрокосички с бледно-желтыми нитями, пирсинг в носу. Я узнаю Пину, хотя без привычных сиреневых линз она выглядит совсем иначе. Взгляд карих глаз мягкий и даже слегка испуганный. Наверное, из-за вспышки.

Интересно, давно Пина хранит документы в вонючем тряпье братца? И главное – зачем?

Ширма отодвигается, и в костюмерную заходит Сангрия. Из всех коллег она моя единственная подруга. Мы всегда рассказываем друг другу, у кого из новых гостей кошелек шире, смеемся над номерами Лонга и Пины и после смены вместе доедаем креветки в кляре, оставленные в випках. И все же прежде, чем Сангрия подходит ко мне, я запихиваю паспорт обратно под коробку.

Сожгу его потом к чертям собачьим. Но Сангрии о моих намерениях лучше не знать. Перепрячет еще. Хоть Пина ей и знатно насолила, сместив ее пару лет назад с места лидера группы, Сангрия предпочитает не вступать с ней в открытый конфликт. Только посмеиваться над ней за спиной и бросать снисходительные взгляды при встрече.

Зря, я считаю. Сангрия характером значительно сильнее Пины. Да и среди девчонок ее все еще уважают. Мне кажется, даже больше, чем Пину. Что бы эта «золотая фифа» ни говорила про распределение столиков или дизайн костюмов, у Сангрии всегда есть право вето. Она королева без трона. Сангрия с легкостью могла бы совершить переворот и вернуть себе былое величие. Но зачем-то продолжает прятаться в тени.

– Можешь не искать, я уже все вешалки проверила, – Сангрия садится на корточки рядом со мной и кладет руку мне на плечо. А я в сотый раз удивляюсь, как даже в такой позе она умудряется выглядеть женственно. – В шкафу со старыми костюмами тоже посмотрела. Ничего нет.

– И где тогда мои вещи?

В растерянности я тру лоб ладонью. Не могла же Пина их выкинуть? Хотя, зная уровень ее извращенности, она скорее сначала изваляла их в сперме своих самых озабоченных клиентов, затем порезала на миллион розовых кусочков и только потом выбросила. В Москву-реку.

– Боюсь, этого мы уже не узнаем, – Сангрия тяжело вздыхает и принимается убирать с прохода вещи Лонга. Руками. Я бы на ее месте пинала каждый лиловый комок. – Запись с камер стерта. Все записи, начиная с твоего крайнего рабочего дня и до сегодняшнего.

– Последнего, – на автомате исправляю я. В какой момент суеверные люди вообще решили, что эти слова – синонимы?

– Смотри, аккуратнее, а то тот день для тебя действительно станет последним, – Пина направляется к своей вешалке и вытаскивает оттуда бордовое фатиновое платье с кружевным бюстом, один из лучших ее нарядов. – Держи, наденешь.

– Но это не мой цвет…

– Не вижу, чтобы у тебя были другие варианты, – Сангрия ведет бровью. Острый уголок алой стрелки протягивается вверх и возвращается на место. – К нему еще идут кожаные браслеты и ремень. Найдешь в шкафчике на второй полке. Я в гримерку пойду. Пора глиттер наносить.

С покорным вздохом я забираю у подруги костюм. Задерживаю взгляд на украшении на ее груди – массивный серебряный крест с чернением. Сангрия надевает его на все выступления. И под конец оставляет только его. Я бы сказала, что это богохульство, но мой бог – Lana Del Rey, а она бы явно такое одобрила, поэтому я тоже одобряю. Тем более фигура у Сангрии к ее 30 годам такая, что позавидовало бы большинство моих сверстниц. Сухенькая, подкачанная, с выделяющими на смуглой коже полосами пресса. Сангрия уверяет, что ничего особенного для поддержания формы не делает с тех пор, как бросила балет.

Пину это чертовски злит. Ей-то для узкой талии приходится сидеть на вечной диете, на что она нет-нет да и пожалуется у себя в закрытом Telegram-канале. Правда, эти посты она обычно удаляет через пару часов. Видимо, понимает, что публике, пришедшей за интимками в леопардовых стрингах, ее нытье неинтересно, и решает не позориться скудным количеством реакций. Говорят, она неплохо зарабатывает на этих фотках. А еще на видео с OnlyFans. Видео я не смотрела – не хочу заработать себе очередную травму – а вот на канал в Telegram подписана. Всего сто рублей в месяц, а сколько материала для обсуждения с Сангрией!

Как-то раз Пина даже публиковала там видео с ее выступлением, не без ироничной подписи, конечно. Только вот подписчикам номер Сангрии действительно понравился, и комментарии тут же наводнили просьбы повторить танец. Выучить его не было проблемой, но сесть на шпагат в минус… Пина приняла вызов и села за три дня. А потом еще неделю не могла ходить – потянула связку. Тоже мне, нашла с кем тягаться! С бывшей балериной!

Сангрия ушла из балетной группы, окончив школу. Получать образование хореографа не стала и никакое другое высшее тоже. Странно, ведь у нее здорово получалось – пуанты ей шли куда больше стрипов. Сангрия как-то показывала мне видео с выступления на просмотре. Я видела, как горели ее глаза, когда она смотрела на себя-подростка, – воодушевленно и тоскливо. Сангрия скучает по тем временам. Но каждый раз, когда я спрашиваю, почему она не стала дальше развиваться в сфере балета, Сангрия отмалчивается. Закуривает сигарету и выдыхает мне в лицо безмолвное облачко с запахом вишни. И все. Диалог окончен.

Подруга хлопает меня по плечу, элегантно, едва заметно, и направляется к ширме. А я с запозданием вспоминаю, что стрипов у меня, вообще-то, тоже нет.

Три пары стрипов! Пина выкинула три пары моих стрипов, чертова золотая прошмандовка! Нежно-розовые с мелкими блестками, лососевые с бантами на носке и малиновые со стразами Swarovski и бархатными стельками – самые удобные и дорогие, мои любимые!

И самое обидное – в отличие от костюмов, которые нам шьют в клубе, стрипы мы себе покупаем сами. Святые шпильки, это конец… Такими темпами и вправду придется податься в эскорт или проституцию. Вот Пина будет рада!

Хочется плакать от безысходности, но я сдерживаю слезы. До боли закусываю губу, изгоняя слабость. Выходить к коллегам зареванной я не собираюсь. Пина не должна видеть мою слабость. Поймет, что ранила меня, как акула, почует свежую кровь и набросится повторно.

– Сангрия, можно я возьму у тебя что-нибудь из обуви?

– Конечно, – Сангрия закрывает ширму, которую уже успела отодвинуть, и подходит к шкафу. Вытаскивает оттуда бордовые туфли на прозрачной платформе. – У тебя ведь 39? – Я киваю. – Слегка великоваты будут. Ну ничего, затянешь застежку потуже.

Она оставляет стрипы у выхода, касается ширмы, однако уходить не спешит. Оборачивается. Серые глаза смотрят сочувственно. Губы сжаты в решительную кривую.

– На моем первом после прихода Пины сольном выступлении я заработала себе два шрама. Кто-то, – Сангрия усмехается, – забыл вытащить из подъюбника моего костюма с десяток булавок и закрепить каркас. Говорят, швея, но у меня другие предположения. Юбка была плотной, и, одеваясь, я ничего не заметила. Зато на сцене, уйдя в партер, отлично почувствовала каждую булавочку. Исколола все бедра. Две спицы от каркаса вылетели и вошли мне в живот.

– Я не знала, – я прикрываю рот рукой и машинально бросаю взгляд на сетчатую вставку, открывающую левый бок и часть живота Сангрии. – И не видела шрам…

– Не всматривайся, не увидишь, – она складывает руки на груди. – Как только швы зажили, я набила поверх карпов. Знаешь, они очень живучие, эти маленькие пройдохи. Бывает, они замерзают в прудах, а затем оттаивают и плывут дальше как ни в чем не бывало, – Сангрия делает шаг назад и отодвигает ширму. До меня долетает шепот: – Не связывайся с ней, Текила. Она чокнутая. Себе дороже будет.

Я слежу за тем, как моя подруга закрывает ширму с обратной стороны. В нерешительности смотрю ей вслед еще несколько секунд. Затем быстро надеваю костюм, застегиваю на запястьях кожаные браслеты, подхватываю с вешалки одну из бордовых масок и обуваю стрипы. Действительно, слегка велики. А еще каблук выше моего. Непривычно. Нервно.

Так, Текила! Главное – твой внутренний настрой. Верно? А ты всегда прекрасна, обворожительна, просто убийственно великолепна! Killer, стреляющая взглядом по мужским сердцам. И всегда точно в цель, наповал.

Самой бы сегодня не свалиться…

Я сжимаю кулаки, и в ладонь вонзаются ногти. Боль заставляет отвлечься от дурных мыслей. Я натягиваю сияющую улыбку и выхожу из костюмерной.

«Materialistic, yes, that’s me**», – разносится по залу. Слова ударяются о черные стены, расцвеченные красно-зелеными пятнами, и гулом отдаются у меня в сознании. Мне плевать на бородатого мужика, развалившегося передо мной на диване. Мне нужны только его деньги. Я двигаюсь плавно, чтобы случаем не подвернуть ногу в чужих стрипах, но он-то причину не знает. Для него я грациозная кошка, выгибающая спинку у когтеточки-пилона. Я даже делаю волну, дразняще проводя рукой по внутренней стороне бедра.

Но бегемот в поло от Lacoste не спешит протягивать мне купюры. Какого черта? Это уже третий танец у его столика! А он все еще мирно покуривает кальян и лишь изредка бросает на меня замыленные взгляды.

Вот мимо проходит официант, и клиент подзывает его к себе ленивым взмахом руки.

– Хочу Текилу!

Я усмехаюсь из-под маски. Хоти, дорогой! Можешь хотеть меня сколько угодно. Но если я в конце песни не увижу, как ты достаешь «хабаровск»*** из кошелька, я перейду к другому столику.

Официант подходит к гостю, вальяжно покручивая в руке поднос. На его светлую, зализанную гелем макушку падает луч софита, и я узнаю Антона. Стархов бросает на меня любопытный взгляд, чуть заметно хмурится, а затем растягивает губы в улыбке. Наверняка, уже знает про костюмы и теперь радуется моему горю, козлина. «Карма за отказ, Марго!»

– Мне Текилу… Ну… – бегемот в Lacoste поигрывает бровями. – Понял, какую, братан?

В «Абсенте» есть негласное правило: чтобы позвать определенную танцовщицу, нужно заказать коктейль, одноименный ее псевдониму. При этом «напиток» будет стоить значительно дороже обычного, а вся разница в цене пойдет девушке в карман. Клиент может попросить ее на тейбл-дэнс****, лэп-дэнс******, в випку или просто на разговор за столиком. Танцовщица в праве отказаться, если какой-то из вариантов ее не устраивает. Так, я не танцую топлес и в вип-комнатах, а всех клиентов, решивших развести меня на такое развлечение, перенаправляю Сангрии.

– Текилу? – Антон косится на меня, потом снова смотрит на гостя. – А вам куда?

– Сюда, куда ж еще!

Стархов на секунду зависает, потом тянет «А!», будто на него снизошло озарение. А я вот до сих пор ничего не понимаю. Что от меня хочет этот гость, если я и так уже танцую у его стола?

– Вам чистую текилу?

Антон подхватывает со стола пустые бокалы и ставит их на поднос. Бегемот отрывает от губ кальянную трубку, нарочито медленно выпускает пар, а затем ухмыляется.

– Можно грязную. Люблю грязных девочек…

Стархов опять замирает, потом поправляет ворот черной рубашки, будто спасаясь от удушья. Ревнует? Ревнуй-ревнуй, так тебе и надо!

– Что-нибудь еще?

– О, нет, одной будет достаточно.

Гость отмахивается от него, как Обломов от Захара. Антон, уже привыкший к такому обращению, молча, но все же с гордым видом направляется к бару. Спина идеально прямая, по складкам рубашки бегают разноцветные пятна подсветки. Они спускаются ниже, мой взгляд – вслед за ними.

Я пялюсь на зад бывшего? Святые шпильки! Какой позор!

Обхватываю рукой шест. На первом этаже установлены статические пилоны, а здесь, на втором, – спины. Я отрываю обе ноги от пола, и пилон начинает вращаться. Это оказывается весьма кстати. Задницы Стархова больше не видно. Перехватываю руки, завожу одну ногу назад и закручиваюсь сильнее. Зал расплывается. Неоновый вихрь уносит лица, растворяя их в дыме, блеске костюмов и зеркал. Надо мной будто вырастает стеклянный купол. Гул голосов, звон бокалов, липкие взгляды – все это остается за его стенками. Внутри только я и музыка.

Но расслабиться я все равно не могу. Проблемы долбят снаружи острыми клювиками. Защитный купол трескается, жалобно звеня. Он вот-вот разобьется, и, чтобы этого не случилось, мне нужно решить мои проблемы как можно скорее.

Похоже, клиент все же попросил обычный напиток, раз Стархов ничего не сказал мне про тейбл-дэнс. Ну и ладно. Не один он тут любит Текилу. Завершаю номер восьмеркой бедрами и схожу с постамента. Извините, теперь за «спасибо» не танцую. Времена тяжелые пошли.

Слышу свист, а в следующее мгновение в мою сторону летит какая-то бумажка. Красный луч выхватывает ее из темноты, и я понимаю, что это пятидесятирублевка. Мятая и надорванная с краю. Серьезно? Такие купюры еще существуют? Видимо, бегемот решил, что это раритет, а следовательно, очень-очень ценный дар. Уже бегу целовать ручку!

Мне настолько обидно, что я даже не нахожу в себе сил поднять деньги. Взгляд, который я бросаю на клиента, сам собой получается испепеляющим. Тот его ловит. Лицо с патлатой бородой вытягивается.

– Что смотришь? Я вообще тебе чай давать не обязан. У тебя зарплата есть? Вот и радуйся!

Я проглатываю оскорбление. «Клиент всегда прав», – так учил нас менеджер. Но, черт, я же вижу, у него есть деньги и он готов их тратить, раз пришел в наш клуб. Почему бы не дать побольше?

Кто-то приобнимает меня за талию, чуть отодвигая от стола. Хочу уже возмутиться. Гости не имеют права трогать танцовщиц. Но густой, вязкий голос заставляет меня промолчать.

– «Маргарита», – произносит Антон.

На стол рядом с перламутровой колбой кальяна опускается бокал на тонкой ножке. Он расширяется кверху. Края украшены солью и долькой лайма. Рядом торчит шпажка с оливкой.

Я смотрю на коктейль, и не могу отделаться от одной мысли: мое имя с губ Антона слетело так болезненно привычно. Так приятно и мерзко одновременно. В груди все сжимается, будто кто-то вдруг потянул за ленты корсета. Мне хочется разодрать его, чтобы стало легче дышать. А вместе с ним лучше сразу и грудную клетку, чтобы не мучаться. Не любить и ненавидеть одновременно. И не корить себя за то, что спустя два месяца я все еще не могу унять свои чувства.

– Это кому? – бородатый тычет трубкой в сторону коктейля.

– Вам. Вы же заказывали.

Стархов убирает руку с моей талии. В последний момент он внаглую шлепает меня по бедрам. Я зыркаю на бывшего, но тот уже с миленькой улыбочкой слушает клиента.

– Я заказывал Текилу.

– Ну да, «грязную» текилу. И я принес «Маргариту». Там в составе текила, ликер «Трипл Сек»…

Мне бы уже уйти танцевать к другому столику, но я не могу оставить этих двоих. О какой текиле идет речь, не пойму? Клиент все-таки оплатил мне тейбл-дэнс, а подлец Страхов решил надо мной поиздеваться? Зажал деньги, да, козел белобрысый?

– Не, братан, мне нужна Те-ки-ла, – на каждый слог моего псевдонима гость раздраженно взмахивает кальянной трубкой. Светильники-бутылки за его спиной будто сильнее раскаляются. Того и гляди треснут, и разлетятся по залу миллионом ядовито-зеленых осколков. – Ну, позиция из крейзи-меню******.

Аллилуйя! Все же тейбл-дэнс! Я отодвигаю Стархова за плечо и наклоняюсь к клиенту.

– Я и есть Текила.

Жду удивления в его глазах и раскаяния в виде щедрых чаевых, но он только корчит скептическую рожу и снова присасывается к кальяну. Свет торшеров становится еще более раздражительно ярким.

– Она в розовом. Это я точно помню, – клиент икает, тянется за коктейлем и делает глоток. – Эт че? – бегемот вытаскивает из бокала шпажку с оливкой и бросает на Антона грозный взгляд. – Вот ты когда-нибудь видел, чтобы в «Маргариту» добавляли оливки? Это тебе что, мартини?

Он чуть не вонзает шпажку Стархову в руку, но тот вовремя отскакивает. Жаль. Я сама не прочь сейчас ударить его, да посильнее. Стоит, в рот воды набрал. Мог бы уже сказать, что Текила – это действительно я.

Антон забирает со стола коктейль, аккуратно, будто миску у собаки.

– У нас «Маргариту» готовят по такому рецепту. Но если желаете, мы можем переделать коктейль, на этот раз без оливок.

– Да насрать, – бородатый бросает шпажку на край стола и со скучающим видом придвигает к себе кальян. – Я Текилу просил, братан. Мне вот это все… – Он пренебрежительно машет рукой перед собой, разгоняя сладкий дым.

– Я здесь, – откашливаюсь. Еще шаркнуть ножкой не хватает.

– Да иди ты к черту! Я сказал, мне нужна Текила! Что ты думаешь, обмануть меня сможешь, да? Бабок хочешь? – бегемот облокачивается на стол и бросает на меня взгляд исподлобья. – Да я ж вас всех как облупленных знаю. Я тут какой… какой… – он опять икает. – Какой раз уже! Менеджера мне позови!

Клиент хватает Антона за рукав и подталкивает в сторону стойки администрации. Но Стархов не спешит уходить. Становится с другой стороны стола, опускает поднос и сверлит гостя недовольным взглядом.

– Давай, братан, побыстрее, пока я не разозлился. Шалаву мне какую-то в красной юбке подсунули, тьфу!

Бегемот плюет мне под ноги. Я чувствую, как презрительно кривится моя верхняя губа. Пьянь. Идиот обкуренный! Сказала же ему, я Текила!

Я должна злиться, но вместо этого чувствую, как к горлу подкатывает комок. Шершавый, царапающий стенки и оставляющий во рту противный кислый вкус. Еще эта чертова оливка из коктейля. Я терпеть не могу оливки. Мерзкие, скользкие, блевотно-зеленые…