Текст книги "Секретный ингредиент Маргариты (СИ)"

Автор книги: Лия Джей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)

Да, хороший у нас выпуск будет: преподша-грымза, преподша-бывшая-клубная-танцовщица и препод-секс-символ-потока, приходящий в школу, только чтобы зазывать зрителей на свою новую пьесу. Мы с Воронцовым еще и в паре уроки вести будем. Я – давать материал, а Пашка – стоять сзади в рубашке, расстегнутой на три-четыре пуговицы, для привлечения внимания вместо презентации. Готова поспорить, у нас будет лучшая посещаемость.

Черт! Мне ведь надо в деканат! Отнести журнал и все-таки закрыть вопрос по пропускам той девчонки, которая собралась отчисляться. Выхватываю у Воронцова букет и вручаю его Вике. Прошу поставить в вазу на первом этаже под охрану гардеробщиц. Королева звонко цокает языком, но возразить не успевает. Я упархиваю прочь, мимоходом целуя Пашку в щеку.

Поднимаясь по лестнице, корю себя за этот приступ телячьей нежности. Но недолго. Потом смущение уступает место радости, безграничной, светлой, всепоглощающей. Мне даже кажется, будто лестничный проем заполняет солнечный свет, хотя этого быть не может – тут нет окон. Но в моем воображении белые стены сверкают, как кусочки сахара, как лилии, окруженные облачком магической пыльцы, а сама я будто превращаюсь в лесную фею. Иначе ощущение крыльев за спиной я объяснить не могу.

Я. Девушка. Воронцова.

Настоящая.

Я так и не нашла в себе сил спросить это у Паши напрямую, но, кажется, теперь мы в отношениях. По крайней мере, он ведет себя так, будто это правда. И я не вижу смысла это отрицать. Ведь я люблю его.

Подумать не могла, что однажды это скажу, но – да, черт побери – я люблю Воронцова!

Хорошее настроение остается со мной даже после получасовых разборок с бумажками в деканате. Не портит его и Геннадий Семенович, с которым я сталкиваюсь на выходе из кабинета. Он окидывает меня осуждающим взглядом, задерживаясь на моей груди.

– Поскромнее бы одевались, Каблукова. У нас тут все-таки учебное заведение.

Я киваю, с покорным видом потупив взор, а про себя думаю: «Радуйся, старый хрыч, хоть где-то на красивую женскую грудь посмотришь!». К своим сорока пяти годам он все еще не женат. По слухам, ему нравится Нелли Олеговна – переводчицы видели, как он однажды подвозил ее до дома на «Рендж Ровере» – но его попытка сблизится с ней оказалась безуспешной. На следующее утро Нелли Олеговна укатила в Болгарию со своим бывшим одноклассником и следующие две неделю проводила пары дистанционно. Как-то раз этот одноклассник прошел на фоне в одном халатике. Королева чуть лужицей не растеклась. Высокий, бородатый, брутальный. Вика не сдержалась и записала мне голосовое с восторженными воплями прямо посреди пары. А потом выяснилось, что микрофон она выключить забыла. Нелли Олеговна раскраснелась, будто после пяти часов под палящим солнцем, но Вике ничего не сказала. Из женской солидарности обе решили сделать вид, что ничего не было.

Жизнь становится еще лучше, когда я забираю из ателье новый наряд. Это костюм сломанной куклы. Короткие розовые шорты. Юбка из фатина на широком кожаном ремне. С одной стороны она спускается до колена, с другой выглядит как оборванные лоскутки, маняще окаймляющие талию. Наверху топ в виде банта с прозрачными силиконовыми лямками. И дополнение на руки – перчатки с мелкими блестками, одна по локоть, другая по запястье. Попрошу Сержа добавить побольше румян, наклеить пышные ресницы, нарисовать пару трещин на щеках – и вуаля, образ готов!

В «Абсент» я влетаю довольная, как Чичиков, норовящий переписать на себя новую порцию мертвых душ. Но тут на пути у меня вырастает полицейский-менеджер. Дамир с явным недовольством на лице проводит рукой по жестким усам и заявляет:

– Сегодняшний заработок полностью отдаешь клубу, Текила. В счет долга.

Я сжимаю челюсть, сдерживая мат. Чертов долг! Чертова Пина! Натягиваю улыбку, киваю менеджеру и следующий час стараюсь не думать о том, что сегодня мне придется работать за «спасибо». Разминаюсь, прокручивая в голове движения сольного номера. Пина не выделила мне и пяти минут на репетицию.

– Двадцать минут на общий номер, десять для Сангрии и оставшееся время для нас с Лонгом. Мы приглашали тебя выступать с нами, дорогуша, – Пина хлопает ресницами, пялясь на меня холодным взглядом сиреневых глаз. – Нашли идеальную роль для тебя, слабачки. Могла бы и спасибо сказать.

– Спасибо. Пойду потренируюсь на втором этаже.

Нахожу взглядом хореографа и киваю в сторону лестницы. Та сжимает кулак в знак поддержки. По ее виду понятно, что она была бы рада пойти со мной и помочь мне почистить движения, но жена менеджера ее не отпустит. Тут все служат великой Пине.

Все, кроме меня. Пошла она…

Злость и желание доказать всему миру свое превосходство придают мне сил. Номер я начинаю со связки в стиле поппинга. Двигаюсь как кукла с плохо смазанными шарнирами, резко меняя позиции. Красные софиты мигают в такт музыке. Со стороны это выглядит неестественно пугающе – я видела, снимала себя на репетиции – то, что надо для Хэллоуина.

«Абсент» всегда казался мрачным, но сегодня – особенно. Он похож на тронный зал Сатаны, созвавшего на пир всех тварей преисподней. Гирлянды красного стекла на стенах, бокалы в виде черепов и винные фонтаны на столах. Ощущение, будто кровь бьет из самих вен древнего монстра. Дресс-код – красный, черный и металлический серый. Диванчики переставлены: четыре круга ада на первом этаже и пять на втором. Язык сцены превращен в жертвенный стол. На нем, как змеи, извиваются две танцовщицы, облитые неоновой краской. Под ними уже шелестят купюры. Часть из них фальшивые, помеченные галочкой. Подсадные птички подкидывают их, чтобы гостям было проще распрощаться со своими деньгами, настоящими. Увидят, что кто-то кладет купюры, сработает стадное чувство, и они тут же полезут в свои кошельки.

Во время выступления мне накидывают на сцену немало чаевых. Особенно гости оживляются, когда я с поппинга перехожу на go-go, затем на тверк. Приподнимая юбку, опускаюсь по второй позиции на корточки. Взмахиваю хвостом и выезжаю в партер, проскальзывая одной ногой под другой. Розовые стрипы мерцают в свете софитов. Я наслаждаюсь каждым движением, уверена, и зрители тоже.

Со сцены меня провожают зачарованными взглядами. Один мужчина даже пытается меня усадить к себе за стол, хватая за юбку. Я осторожно высвобождаюсь и, грациозно цокая каблуками, направляюсь в зону персонала. Пусть заработать у меня сегодня не получится, но Пине я точно нос утру. Они с Лонгам выступают следующими, а значит, увидят, как девчонки сметают за мной со сцены деньги. Едва ли «золотая фифа» когда-нибудь столько получала за свои фотки в Telegram-канале.

Какая же у меня все-таки шикарная жизнь! Мной восхищаются. Меня любят. Я люблю свою работу, люблю Пашку. Осталось только долг выплатить, и я уверенно смогу сказать, что избавилась от всех проблем.

Свернув в коридор на первом этаже, я чуть было не натыкаюсь на Анфису. На щеках у нее блестит нарисованная чешуя, темные волосы забраны в хвост, у висков наклеены крупные жемчужины.

– О, Текила! Ты мне и нужна. Тебе букет передали.

Букет? Спасибо тебе, пресвятая Ланочка Дель Рей! Похоже, я все-таки не уйду сегодня с пустым кошельком.

Но к своему разочарованию конверта в букете я не нахожу. Среди бордовых роз, точь-в-точь таких, как мне обычно дарит Пашка, прячется только записка. Я разворачиваю ее, подставляя свету красных ламп над ресепшеном. Почерк кажется смутно знакомым.

«Давай забудем то, что между нами было, и останемся друзьями. Большее мне не нужно. Прости, что…»

Я перестаю слышать доносящуюся из зала музыку. Только бешеный ритм собственного сердца. По вискам будто бьют молотками. Зеленые лампы-бутылки прожигают глаза, металлическими лапами царапают горло, впиваются когтями в солнечное сплетение.

Разорвите уже мое сердце! Я перестану что-либо чувствовать, и мне станет легче.

Сминаю записку в руке, вонзая ногти в ладонь. Мне не нужно читать дальше, чтобы понять: он меня предал. Воспользовался, повеселился и выкинул. Сделал то, чего я больше всего боялась.

Я оказалась игрушкой – куклой, которая радовала глаз, пока стояла на витрине, была недоступной и желанной. А потом ее купили, сломали, и она вмиг оказалась ненужной.

Воронцов меня предал. Я знаю, это он. Роз ровно двадцать девять. Пересчитала три раза. Черная обертка и красная ленточка. Наверное, пожалел об утреннем подарке, когда я на прощание поцеловала его в щеку, и решил «исправить ситуацию» еще одним букетом. Не хотел он никаких отношений. Ему нужна была девочка для секса.

«Теперь все по-настоящему».

Никакого притворства, наигранной нежности и заботы. Только встречи раз в недельку, а между ними обычное приятельское общение, без свиданий, поцелуев в коридорах и игривых взглядов на лестнице. Друзья с привилегиями, так это называется?

«Больше никаких фиктивных отношений».

Никаких, Воронцов, как скажешь.

Роза, распустившаяся утром внутри моего сердца, сгорает в пламени обиды и серым пеплом опускается на все мои мечты. Шипы колют грудь, царапают уголки глаз, вызывая слезы, но я не позволяю им пролиться.

Серж слишком много времени и сил вложил в мой макияж. Я не позволю какому-то нахальному мажору его испортить. Романтик? Чуткая творческая личность? Я повелась на его красивые речи, мягкие взгляды и теплые прикосновения. Дура! Идиотка! Разве жизнь не учила тебя тому, что никогда не стоит полагаться на мужчину? Неужели, смотря все эти годы на то, как мать стелется перед отцом, ты не поняла, что на первое место всегда надо ставить себя? Верить только себе и любить только себя!

– Выкинь к черту эти розы.

Анфиса вздрагивает от моего ледяного тона. Потом, спохватившись, убирает букет под стойку.

– Тебя еще звали в випку. В четвертую. Передашь тогда Сангрии? А то мне еще надо разобраться с резервом одного столика. Там накладка вышла…

– Я сама станцую.

Анфиса выпучивает на меня свои огромные рыбьи глаза.

– Там стриптиз, Текила. Ты же…

– Я станцую.

Хочешь, чтобы я была шлюхой, Воронцов? Буду.

Но не твоей.

Я никогда не буду твоей.

Весь путь до четвертой випки я тереблю в руках записку. С ненавистью сминаю ее, отрываю кусочки и кидаю на пол, черный с красными пятнами софитов. Они мелькают под ногами, как опавшие лепестки роз. Я безжалостно давлю их каблуками. В сердце пусто, в голове тоже.

Заходя в випку, я скольжу безразличным взглядом по мужчине, остановившем меня тогда у сцены. У него непримечательная внешность. Я обращаю внимание только на голубые глаза с легким прищуром – у Стархова такие же – и блеск часов на руке, с прозрачным корпусом, как у Воронцова. Клиент предлагает мне самой выбрать песни. Я включаю готовый плейлист в рандомном порядке. Первые две песни не запоминаю, последней играет Easy to love – Bryce Savage. Топ и фатиновую юбку я снимаю еще на второй песне. К середине третьей раздеваюсь полностью. На гостя мне плевать. Его лицо застилает кальянный дым, и я представляю, что его и вовсе нет в комнате. Я танцую для себя. Для того, чтобы почувствовать насколько я хороша и убедить себя в том, что Воронцов бросил меня не потому, что я оказалась ему ненужной, а потому, что он просто не сумел разглядеть мою истинную цену. Я бриллиант, а он бездарный ювелир. Нет, даже грубый кузнец, способный только ковать цепи, отливать мечи и вонзать их в чужие сердца. Черствый, самовлюбленный и жестокий.

Как я могу так говорить о человеке, которого люблю? Любила… Но он ведь как-то смог так поступить со мной! Уж лучше я буду стервой, буду поливать его грязью, но не ни за что ни буду унижаться перед ним, показывая свои чувства и живя в ожидании того дня, когда он соизволит их принять.

На выходе из випки клиент протягивает мне толстую пачку купюр. Я смотрю на них с презрением. Еле сдерживаюсь, чтобы не бросить такой же взгляд на мужчину. Он отвешивает мне комплименты. По правилам я должна улыбнуться, забрать деньги и доложить, что я с нетерпением буду ждать его возвращения в «Абсент». Но я лишь язвительно усмехаюсь и бросаю:

– Оставь себе. Жене туфли купишь.

Придурок, придя в клуб, даже не соизволил снять обручальное кольцо.

Утро пробирается на Тверскую серым туманом. Фонари, не выключенные с ночи, расплываются желтыми точками по краям дороги. Я иду медленно, будто туман, как вода, мешает мне переставлять ноги с привычной скоростью. Холод пробирается под одежду, щекочет грудь и спину, но я не спешу застегивать тренч. Хочу замерзнуть. Покрыться корочкой льда. Стать ко всему безразличной. Хотя бы внешне.

Достаю из сумочки телефон и набираю сообщение Вике: «Мы расстались с Пашей».

Прохожу три метра с видом Снежной королевы, погрузившей в зиму всю планету.

А потом сворачиваю за угол и кричу на всю улицу. Отчаянно. Истошно. С лютой ненавистью и тоской.

Глава 16
Никаких улик

– Каблукова, Вы что ночью делали?

Я впадаю в ступор. Геннадий Семенович мерно постукивает ручкой по кафедре. Я чувствую себя обвиняемой, которой судья вот-вот вынесет приговор. Профессор сверлит меня пристальным взглядом, прищуривается. Я холодею. Он не может знать правды! Не может! Но дергает уголком губ так, будто знает.

Знает, что я до пяти утра танцевала у пилона, сверкая перед папиками бедрами в блестках. Знает о стриптизе в випке, о том, что меня бросил парень, о том, как низко он меня ценил. О моем нервном срыве на пустой холодной улице. О часе истерики дома и о двух разбитых тарелках. О слезах, впитавшихся в подушку, и о новой пыльно-розовой помаде, заказанной среди ночи на Вайлдберриз. Покупки – лучший вид успокоительных.

– В клуб ходили, Каблукова?

Я мотаю головой, пожалуй, слишком резко.

– Стих учила. Всю ночь. Не выспалась.

– Заметно.

Геннадий Семенович морщит нос. Крупная родинка неприятно дергается.

– И это была первая и последняя ночь, когда Вы его открывали, так?

– Нет, я на прошлой неделе еще начала учить.

Правда. Я ж не самоубийца, чтобы «Плач Ярославны» на древнерусском на последний день оставлять. Королева вот оставила и сегодня получила минус. Если и расскажет на следующей паре, Геннадий Семенович больше четырех баллов из возможных семи не поставит.

– Плохо учили, значит.

Он усмехается. Я еле сдерживаюсь, чтобы не показать ему фак. Он и так унизил меня при всех, пока я рассказывала стих. Заметил, что девчонка за партой сзади меня повторяет строчки шепотом, и решил, что она мне подсказывает. «Вы тоже кукушкой решили обернуться, Каблукова? Как Ярославна?» Мои возмущения он, конечно же, не стал выслушивать. Попросил ту девочку замолчать, а меня – рассказать стих сначала.

И я не смогла. В голове всплывали обрывки фраз на русском – цитаты, выученные для сочинения на ЕГЭ – а эти древние закорючки вспомнить не получалось. Хотелось плакать. Прям как Ярославна. Встать рядом с ней на забрало и разрыдаться на всю Русь. Я же знала слова! Дома даже перед зеркалом репетировала, читала с выражением.

Но стоило кому-то с задней парты произнести фамилию Воронцова, как воспоминания о вечере в его доме тут же все вытеснили. Вспыхнул огонек, медленно сжигающий разум. Тот, что горел в глазах Воронцова. Тот, что пробуждался внутри меня от его прикосновений.

Тот, что я больше не чувствовала. Я будто смотрела на себя со стороны, пустая, как белый лист, лишенная эмоций. Наблюдала за тем, как я медленно тлею. Белые локоны покрываются черным пеплом боли и разочарования. Глаза – две зеленые стекляшки, осколки бутылки. Вот бы ее склеить, залезть внутрь и отправиться в ней в дальнее странствие по волнам океана. Неважно куда. Лишь бы подальше отсюда. Подальше от Воронцова и настойчивого, излишне внимательного взгляда Геннадия Семеновича.

– Маргарита, Вы же понимаете, что больше трех баллов я за такое поставить не могу?

– Да ставьте, что хотите.

Я подхватываю сумку, ноутбук в нее не кладу – просто сжимаю подмышкой – и выхожу из аудитории. Меня провожают удивленные взгляды и угроза Георгия Семеновича оставить меня и вовсе без оценки. Тоже мне, напугал! Так будет даже лучше, в следующий раз расскажу. Может, хоть до четверочки дотяну.

Как позорно звучит! Наверняка, все одногруппники сейчас думают о том, что я скатилась. Староста! Ушла с тремя баллами! Еще и дверью хлопнула.

Но ситуация станет только нелепее, если я сейчас вернусь. Нет, лучше пойти домой, доучить этот идиотский стих, чтоб от зубов отскакивал, и доделать всю остальную домашку. Фоном поставлю true crime. Чтобы Воронцов и прочие дурные мысли в голову не лезли.

На выходе из вуза меня догоняет Королева.

– Стой! Ты куда без меня, заюш? Совсем обалдела!

Она пытается пройти через турникет, но тот не поддается, и Королева с разбегу врезается в него бедром.

– На кой черт вы вообще их блокируете⁈ – она бросает испепеляющий взгляд на охранников, мирно смотрящих телевизор, спрятанный за стойкой. – Каждый раз студак показывай! Как будто кто-то, кроме студентов и преподов, захочет сюда пройти. Да я как только выпущусь, больше в эту дыру ни ногой!

Она ударяет ладонями по турникету, и охранники, испугавшись, как бы на них не повесили штраф за ущерб, открывают проход. В следующую секунду острые синие ногти впиваются мне в плечо.

– Разворот! Я шубу из гардероба не забрала. Предлагаешь мне так идти?

– Как хочешь.

– Как хочешь! – передразнивает меня Вика, закатывая глаза. – Какая ты сегодня услужливая. И со мной, и с Семенычем. Скажи честно, с Пашкой из-за него порвала? – она поигрывает бровями. – Я всегда знала, что тебе нравятся постарше! Может, и мне с преподом замутить?

– Как хочешь.

Я пытаюсь убрать с плеча ее руку. Тянусь к двери, но Королева не дает мне выйти.

– Эй, ты че раскисла, заюш? Кто эта апатичка? Верни мне мою истеричку! – она легонько хлопает ладонью мне по щеке, будто приводя в чувства. – Отсутствие эмоций – худшее, что может быть. А ну, соберись!

– Я устала от эмоций.

– И слышать этого не хочу! А следующим ты что мне выдашь? Что устала от жизни? Давай, иди еще на мосту постой! И все из-за дурацких трех баллов?

– Да пофиг мне на эту тройку.

Не пофиг, на самом деле. Но оценка – далеко не главная причина моих страданий. Она стала последней каплей, наполнившей стеклянный куб, в котором я оказалась заперта. Она лишила меня воздуха. Но запер меня там Воронцов.

– А в чем дело? В Пашке?

Вика упирает руки в боки, закрывая меня собой от охранников. Кажется, наш разговор интересует их больше мыльной оперы на экране. Еще чуть-чуть, и заберутся с ногами на стойку – сядут на первый ряд – и достанут из запазухи попкорн.

– Нет… Да…

Я тяжело вздыхаю и гляжу на Вику глазами побитой собаки. Аж самой от своей слабости тошно становится.

– Ясно. Требуется скорая женская помощь.

Я сижу на диване, бездумно пялясь в баночку с подтаявшим фисташковым мороженым. Мы зашли за ним по настоянию Королевой. «Надо охладить твое сердце и пустить по венам сахар. Тут же в себя придешь». Обычно этот метод срабатывает, но в этот раз я даже вкуса не чувствую. Облизываю ложку, на ней становится видна надпись «cereal killer». И какой я теперь killer? Только если подбитый – раненный в сердце.

– Я тут на днях начала общаться с одним парнем…

Вскидываю брови, пытаясь придать лицу заинтересованное выражение. Уверена, это очередной придурок с сайта знакомств, но я уже и о нем послушать готова, лишь бы не смотреть новый выпуск «Натальной карты». Вика включила его на моем ноуте, едва переступив порог, и с упоением уставилась в экран. Она и сейчас продолжает следить за ведущей, наигранно хлопающей ресницами. Молодец девочка, ничего не скажешь. Отличный образ себе придумала: всеведущая для одних, суеверная и глупая для других. А пока люди решают, что из этого правда, она рубит бабки.

– Он не идеал, конечно. Семья небогатая, походу. Роскошных букетов можно не ждать. Но есть в нем что-то цепляющее. И главное, мы так быстро сошлись…

– Да ты со всеми быстро сходишься, Вик.

Я усмехаюсь. Королева поджимает губы и поеживается, наверное, от сквозняка. В комнате прохладно, но душно, поэтому закрыть окно я ей не даю. Вместо этого бросаю подруге плед с длинным белым ворсом, сама натягиваю худи – один из чудаковатых подарков Сангрии. В приличные места его не наденешь. Кислотно-розовый цвет режет глаза, мешковатый крой скрывает все прелести фигуры, а прямо на груди красуется надпись «Да, я bitch, а ты старый хрыч». Но вот надеть под куртку или тренч, возвращаясь с работы, его можно, что я обычно и делаю. Уставшая, натягиваю худи после бессонной ночи, не заботясь о прическе и макияже. Неудивительно, что весь ворот у него в блестках и тональном креме. Надо бы постирать.

Но я все никак не могу себя заставить. Ткань пахнет розовым маслом и – едва уловимо – пряностями и древесиной. Пашин парфюм. Стойкий. Я была в этом худи, когда Воронцов последний раз забирал меня с работы. Он тогда обнял меня у подъезда и чмокнул в шею.

Стягиваю чертово худи и кидаю на другой конец дивана.

– Жарко.

Вика недоверчиво прищуривается и отправляет в рот новую порцию мороженого. У нее кокосовое. Королева хотела взять какое-то дешевое с пластиковой, простите, шоколадной крошкой, но я смилостивилась и купила ей Movenpick.

– Этот парень, он… В общем, ты его знаешь.

– Он с нашего вуза? Какой курс?

– Нет, он уже работает.

– Тогда вряд ли знаю. Я наш поток-то еще не весь выучила, хотя каждый день списки заполняю.

Скребу по стенкам, собирая дробленые фисташки, утонувшие в растаявшей массе. Они ускользают, образуя все новые и новые узоры. Складываются в букву «П». Моргаю. Показалось. Размешиваю мороженое и снова вижу букву, на этот раз «В».

Да что за хрень⁈

Мой мозг – худший из предателей. Надо забыть и отпустить, но каждая мелочь в мире напоминает мне о НЕМ. Даже солнце, и то обманчивыми бликами скользит по баночкам с розами на подоконнике, льет мне в открытую рану растопленный мед, и поверьте, это ничем не лучше, чем соль. Соль хотя бы можно смыть, а мед тут же оставляет ожоги, сковывает тело, замедляет движения и мысли – погружает разум в сладкую смерть.

Я вскакиваю с дивана, швыряю ведерко мороженого на стол и резким движением распахиваю окно. Шторки испуганно подлетают, впуская в комнату колючий ветер.

– Ты чего? – Вика сильнее закутывается в плед.

– Надоело все! К черту!

Трясущейся рукой я сдергиваю крышку с одной из банок и достаю оттуда сухую розу. Сжимаю ее в ладони, с наслаждением слежу за тем, как крошатся лепестки, а затем швыряю их в окно. Ветер подхватывает красный пепел обманчивой любви и уносит его прочь. Становится чуточку легче. Бросаю еще одну розу. Еще и еще. Переворачиваю банку, высыпая на улицу все оставшиеся цветы, и только теперь замечаю, что Вика поставила видео на паузу. Вместе с ведущей, застывшей на экране, она сверлит меня выжидательным взглядом. Вот они, две любительницы покопаться в чужом грязном белье!

– Рассказывай, что у вас с Воронцовым произошло! Это ведь из-за него? Не отнекивайся! Вижу, что да! Не расскажешь, так я сама к нему пойду допрос устраивать. Глазенки его ногтями выцарапаю!

– Да пожалуйста! Я только за!

Срываю еще одну крышку и разом выбрасываю в окно цветы. Жутко хочется бросить следом и банку, но я вовремя вспоминаю, что внизу могут быть люди.

Был бы там Воронцов, я бы, не задумываясь, швырнула.

– Самовлюбленная скотина!

Третья банка. Наше первое свидание. Вечеринка у Миши. Кровь на губах Воронцова. Моя голая спина в зеркале. Первый поцелуй.

В бездну все!

Выкидываю розы. Солнце прячется за тучи, и лепестки черными каплями падают на асфальт.

– Что он сделал-то?

– Врал мне все это время!

Или это я врала себе? Настроила воздушных замков, а теперь удивляюсь, почему, ступив на порог, свалилась с небес на землю. Разве он хоть раз говорил мне, что любит меня по-настоящему?

Говорил, что любит, да, но все эти слова были ложью.

Четвертая банка. Новый взрыв алых лепестков. Пятая, шестая, седьмая. Надо было сразу выкинуть все эти букеты. Наивная влюбленная дура!

– У него все-таки есть девушка?

– Была бы у него девушка, он бы мной не пользовался. Давай останемся друзьями, ха! Позавчера он того же хотел, интересно? Стонал совершенно не по-дружески!

Я замахиваюсь и швыряю розу чуть ли не на середину двора. Из окна дома напротив высовывается недовольная соседка и грозит мне кулаком.

– Поимей совесть, женщина, я с парнем рассталась, – бурчу себе под нос.

Услышать она меня не могла, но, видимо, разглядела, что именно я выбрасываю. Покачала головой и из женской солидарности скрылась за шторой.

– Друзьями? Да ну! Не верю, Каблукова! Ты точно все правильно поняла? Мне казалось, Воронцов в тебе души не чает. Не мог он так просто…

– Значит, ты его недооценила. А я переоценила! Поверила, тупица, что из фиктивных отношений могут начаться настоящие.

– Как это «фиктивных»?

Вика плюхается на подлокотник дивана. В другой раз я бы сказала ей встать – сломает еще, хозяйка мне потом залог не вернет – но сейчас мне не до этого. Осталась последняя банка. Я должна уничтожить все чертовы розы, все доказательства моей слабости, все улики преступления против моей гордости.

Снимаю крышку. Резкая боль. По запястью струится кровь, стекает по пыльным стенкам банки, капает на розы. Край горлышка оказался сколот, а я и не заметила.

Зажимаю порез, до боли закусываю губу.

– Не было никакой любви, Вик.

Меня окатывает новая волна боли. Списываю все на рану. Пока Королева помогает промыть ее перекисью и забинтовать руку, я рассказываю ей про наш с Пашей договор. Она пучит глаза и то и дело вставляет «Омагад!».

– И что ты будешь делать?

Действительно, что? Согласиться на его условия? Сделать вид, что ничего не было? Что Воронцов не влюбил меня в себя и потом не втоптал мое сердце в грязь и осколки розовых очков?

Это означало бы сдаться. А Текила-killer никогда не сдается. Я иду до конца и всегда добиваюсь своих целей. Будь то успех в танцах, внимание окружающих… или месть.

Помните ту девчонку со скейтом, из-за которой я разбила губу? Как только я вернулась из больницы, она получила по заслугам.

Эта девочка была предводительницей «крутой четверки» – банды, которая стабильно собиралась на заднем дворе по четвергам в четыре. В нее входила эта бестия со скейтом, две сестры-близняшки и паренек с челкой набок. Больше никого в свои ряды они не принимали. Мне к ним и не хотелось. Я и без того отлично слышала все разговоры этих малолетних любителей понтов и пива, ведь собирались они аккурат под моим окном. Я делала домашку, убирала в комнате или читала, как примерная дочь, а они тем временем травили друг другу байки о том, как им в четырнадцать продавали все на кассе, не спрашивая паспорта. Конечно, продавали, ведь покупали они чупа-чупсы и сухарики, а пиво тырили у отцов из холодильника. Порой и охраннику баночку приносили, поэтому он их прикрывал.

И все же, когда на моем окне появилась кривая надпись «сука», за вандализм им влетело. И от охранника, и от родителей, и от главы ЖКХ. Последнему пожаловался мой отец, и тот заставил родителей бестии со скейтом возместить ущерб. Перекрасить решетку не было большой проблемой, но вот отмыть аэрограф со стекла…

Я специально выбрала ультрастойкий. Пробралась во двор ночью, когда отец в кои-то веки решил устроить маме романтический вечер и свозить ее в кино. Камер на доме у нас тогда еще не было, поэтому доказать свою невиновность «крутая четверка» не смогла. Все знали, что они часто околачиваются в этом углу. А подумать на меня, милую домашнюю девочку с двумя косичками, никто и не мог. Да и зачем вообще мне портить свое же окно?

«Крутая четверка» так и не узнала, кто их подставил. Но мне хватило и внутреннего удовлетворения. Видели бы вы, как глава этой банды тряслась перед моим отцом, прося прощение за то, что не делала. Так его испугалась, что с тех пор перестала меня обзывать. Наверное, решила, что мы с отцом заодно и в случае чего он ей надает по ушам. Ага, если бы! Хорошо, что она не знала, в каких отношениях мы были на самом деле…

Так что и теперь выбор очевиден – месть.

Забираюсь на диван рядом с Викой. Она уже включила новый выпуск «Натальной карты». На этот раз ведущая разбирает характер скорпионов, точнее просто называет по порядку все их минусы: они злопамятные, упертые, ревнивые и зачастую замкнутые на себе. Антон – скорпион, поэтому тут я не могу с ней не согласиться.

Но один плюс у него все же есть. Он недостающая деталь моего плана мести Воронцову.

Открываю афишу мероприятий Москвы. Премьера пьесы «Серый ворон» стоит на эту субботу. Захожу в Телеграм и отправляю сообщение Стархову: «Какие планы на выходные?». Вика заглядывает ко мне в телефон и закашливается.

– Каблукова, ты что, с Антоном опять замутить хочешь?

Она смотрит на меня так, будто только что положила в рот ложку дегтя, а не мороженого.

– С бывшими не мутят. Бывшими пользуются.

Откладываю телефон и коварно улыбаюсь. Мир становится чуточку розовее.

– Так что за парень-то у тебя?

– Уже неважно… Он меня заблокировал.