Текст книги "Младшая неврастения (СИ)"

Автор книги: Lirva

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

– Пап, не надо! – жалобный всхлип – это всё, на что меня хватило, прежде чем папа выволок Егора за шкирку из моей комнаты. Я хотел побежать вслед за ними, потому что было страшно от того, что папа мог сделать с братом, скрывшись с моих глаз, но ноги одеревенели и совсем не хотели слушаться меня. Они снова стали ледяными и начали покалывать, а рядом не было никого, чтобы помочь. В коридоре был слышен жуткий грохот и удары. Я не знал, сопротивлялся ли Егор. Что-то шелестело, гремело, падало, а потом, после злого крика: «И не смей возвращаться!» – оглушительно громко хлопнула входная дверь.

Папа влетел в мою комнату, пыша гневом, и я не решался поднять на него взгляд, мне хотелось провалиться под землю в эту самую минуту, чтобы никогда в жизни больше не попадаться ему на глаза. Это совершенно ужасное чувство, когда ты разочаровываешь своих родителей, самых близких, по сути, людей, разъедает тебя изнутри, не оставляя ничего, за что можно было бы зацепиться, никакого якоря. Я почувствовал жжение на щеке раньше, чем услышал шлепок. Голова закружилась, и только после я понял, что мне отвесили пощёчину. А потом ещё одну – по другой щеке. Я только закрыл руками голову, вжимая лицо в прижатые к груди колени, и прошептал едва слышно: «Не надо». Я дрожал, как осиновый лист, потому что внутри было столько разных чувств: страх, горечь, обида, стыд, вина, разочарование, бессилие. Больше всего убивало осознание собственной беспомощности. Я не мог ничего сделать, Егор стоял там, за дверью, на холодной лестничной клетке, возможно, совсем без одежды, а я не мог ничего сделать. Я даже с кровати подняться не мог. И папа всё не уходил из моей комнаты, сверлил меня взглядом сверху вниз, заставляя чувствовать себя ничтожнее и ничтожнее с каждой проползающей секундой.

– Пап… – губы дрожали, и мне было страшно обращаться к нему так. Вдруг я для него больше не сын? Вдруг я разозлю его своими словами ещё сильнее? Мне хотелось совсем не этого. – Ты дал ему одежду? – спросил я на грани слышимости, чтобы лишний раз не раздражать и без того взвинченного папу. Он что-то злобно процедил в ответ сквозь зубы и вышел из моей комнаты.

Стало тихо. Холодно и тихо. От этой леденящей тишины у меня мурашки побежали по спине. Кое-как я нашёл в себе силы спустить ноги с кровати и встать; бесшумно выйти в коридор и дойти до входной двери было неимоверно трудно. Я едва-едва успел посмотреть в дверной глазок, убедившись, что Егора уже нет в подъезде, как сзади был моментально схвачен за шкирку и закинут обратно к себе в комнату. Папа с силой буквально швырнул меня на кровать, из-за чего я больно ударился локтём об изголовье, и накинул сверху одело, закрывая меня им с головой. Он ушёл, а я молча трясся и глотал слёзы, перепуганный, уверенный в том, что сейчас и мне могло достаться по голове. Но больше всего было страшно за Егора. Он хоть одет, обут? На улице декабрь, отметка на градуснике опустилась до минус тридцати. Как он там?

Папа захлопнул дверь в мою комнату с такой силой, что мне показалось, сейчас окна вылетят, и подпер её с той стороны чем-то, наверное, стулом с кухни. Зачем были нужны все эти манипуляции, я не понимал, да и не хотел понимать. Единственное, что мне хотелось знать, это как там Егор. Он ведь без денег, без мобильника, возможно, даже без одежды. Куда он пойдёт, к кому? Я закрывал рот ладонью и утыкался лицом в подушку, чтобы не было слышно моих завываний.

Не знаю, сколько я так пролежал, но потом хлопнула входная дверь, и с работы пришла мама. Она ещё ничего не знала. Папа, громко топая, вышел встречать её в коридор, и я слышал, как он буквально уволок её в комнату. А потом они долго кричали. Что странно, кричали друг на друга. Неожиданно в мою дверь требовательно постучали.

– Или?! – голос мамы был совсем не похож на её обычный. Он у неё не бывал таким, даже когда она плакала. Это было больше похоже на истеричный крик. – Или, ответь мне! Ты там? С тобой всё хорошо? Или, скажи, это ведь неправда?! Скажи, что папа просто всё не так понял!

Мне стало страшно вдвойне. Господи, да мне за всю мою жизнь не было так же страшно, как за один этот день. Как, чёрт возьми, я должен был сказать женщине, которая нас обоих с Егором выносила под сердцем и вырастила, что мы с ним, с моим родным старшим братом, действительно трахались? Как?! Я бы предпочёл застрелиться, чем сказать ей об этом, только жаль, никто не предложил мне пистолет.

Я медленно поднялся с кровати и подошёл к двери, бессильно прижавшись к ней лбом. Перед смертью не надышишься, верно ведь?

– Мам, это правда. Мы с Егором… – я проглотил слова. Не было сил и не хватало духа сказать это вслух. – То, что сказал тот парень о нас, правда.

Я слышал, как она всхлипнула и ударила ладонью по двери с обратной стороны, а после папа увёл её в другую комнату. Весь вечер и до глубокой ночи я лежал под любимым махровым одеялом, глядя на маленькую щёлку под дверью, через которую пробивалась полоска света и были отчётливо видны тени от папиных ног. Он бродил вдоль моей комнаты всё это время, меряя шагами коридор из одной стороны в другую. Сейчас как никогда было жаль, что я не могу спать. Я бы предпочёл просто лечь и уснуть, потому что мысли, роившиеся в голове, заставляли желать смерти.

Что я натворил? Вот он, мой папа, успешный человек и примерный семьянин, ходит кругами по своей собственной квартире, сторожа нерадивого младшего сына в его же комнате. Я не мог знать или видеть, но сердцем чувствовал, что седых волос на его голове резко прибавилось. Вот она, моя мама, тоже успешная красивая женщина, лежит на кровати в своей спальне и, наверняка, глотая валерьянку, тихо плачет в подушку. Это я с ней сделал. Единственное, чего я не знал совсем, так это что с братом. Звонить ему было бессмысленно – его телефон остался в его комнате. Пытаться связаться с его друзьями казалось подставить нас ещё больше. Да и мне было элементарно страшно просто двинуться, хоть чуть-чуть шевельнуться, потому что казалось, при малейшем шорохе папа влетит в комнату и пришибёт меня насмерть. А мне всё ещё надо было увидеться с Егором.

Поздно ночью папа всё же отошёл от двери, уходя в спальню. Я всё так же не решался шевелиться или вставать, хотя надо было, надо было срочно что-то делать. Завтра тридцать первое декабря, Новый Год, а я, зарёванный и всё ещё раздетый, лежу под одеялом и глотаю слёзы, силясь хоть что-то придумать. Как вообще до такого дошло? Это ведь мы, идеальная любящая семья. Как такое могло случиться с нами? Новый Год – семейный праздник, который нужно встречать всем вместе за одним столом, пить шампанское и загадывать желания под бой курантов. Но вместо этого мы разлетелись все по разным углам и вряд ли соберёмся в одно целое к завтрашнему вечеру. Я, как всегда, всё испортил, это всё моя вина. Слёзы текли, не переставая, тремор рук не желал проходить, а ноги заледенели до ломоты. К утру вся моя подушка была сырой насквозь, так что её можно было выжимать.

Утром никто меня к столу, слава Богу, не звал. Родителям не на работу, Егору не на учёбу, мне вообще никуда. Да вот только брат шляется по холодным улицам чёрт знает где, а родители в гробовом молчании завтракают на кухне без меня. Не было сил выйти из своей комнаты и взглянуть им в глаза. Не хватало духу.

Первым ко мне зашёл папа. Я всё так же полусидел-полулежал на кровати, поджав под себя ноги и уткнувшись лицом в подушку. Из-за согнутых коленей я уже почти не чувствовал ног. Папа молча достал что-то из шкафа, а мне не то со страхом, не то с радостью подумалось, что он сейчас станет собирать мои вещи. Со страхом, потому что было действительно до мороза по коже страшно, что меня просто вышвырнут из дома самые родные и близкие сердцу люди. И с радостью, потому что такой исход дела даст мне возможность отыскать Егора. Не знаю, чего мне хотелось или не хотелось больше, но в итоге папа только достал из шкафа какие-то мои вещи и кинул их на кровать рядом со мной. Я почувствовал, как они упали где-то рядом с подушкой, обдав меня ветерком.

– Оденься, – скомандовал папа ледяным тоном, от которого я, казалось, сейчас поседею, хотя это было невозможно, ведь мои волосы и без того были почти прозрачными. И он так же молча вышел, не желая, должно быть, даже мельком видеть меня. Я его прекрасно понимал.

Мне ничего не оставалось, кроме как послушно одеться и уже в более-менее приличном виде забраться обратно под одеяло. Весь день дома была какая-то суета: мама бесконечно бегала на кухню и чем-то там звенела. Мне думалось, что она раз за разом накапывает себе валерьянку. Хотелось сказать ей, что от такого количества лекарства она только сильнее посадит здоровье, но разве имел я право теперь учить её жизни или элементарно заботиться о ней? Нет. Папа лавировал по дому совершенно бездумно, как беспилотник, и постоянно кому-то звонил, о чём-то договаривался, шелестел бумажками. Я ничего не мог понять. Что происходит? Без зрительного восприятия ситуации информации оказывалось катастрофически мало.

Вместо тёплых вечерник посиделок на Новый Год в нашей семье случился самый тяжёлый вечер за всю мою недолгую жизнь. Папа постучался в мою дверь и потребовал, а не как он обычно ласково просил, придти на кухню. Вылезать из-под одеяла совершенно не хотелось. Да, мне не двенадцать лет, чтобы, как ребёнку, прятаться от монстров под одеялом, но страх был сильнее меня. Я бы сейчас предпочёл съесть тысячу живых пауков, которых я до смерти боялся, чем придти на кухню, сесть перед родителями и посмотреть им в глаза. Но делать было нечего, голос папы не оставлял никаких надежд на спасение. Кое-как поднявшись и наспех размяв затёкшие ноги, я поплёлся на кухню, не отрывая взгляда от пола, потому что взглянуть в лица родителям значило сгореть заживо прямо на месте.

Я опустился на стул и сложил руки в замок перед собой, упершись в них невидящим взглядом. Я знал, что мама сидит передо мной, а папа – сбоку. Я знал, но не смотрел на них. Папа начал первым:

– Я поговорил с одним своим коллегой. Он посоветовал мне хорошую клинику в Нью-Йорке. Там как раз занимаются с людьми с посттравматическим синдромом и депрессией. Нельзя и дальше отрицать, что твоя травма после аварии никак не пройдёт. Нужно этим заняться.

От его слов у меня вся спина покрылась холодным потом. Нью-Йорк. Это же… Это же чёрт знает где, на том конце Света… Так нельзя!

– У нас вполне хватит денег на твоё лечение. Ты будешь проходить курс реабилитации в течение шести месяцев. При необходимости курс могут продлить или же сократить. Учиться будешь там же, в Штатах. Естественно, на дистанционном обучении.

В голове никак не хотели укладываться его слова. Какая, к чёрту, Америка? Какая клиника? Какие ещё шесть месяцев? Я не могу так надолго уезжать! Не могу! Егор… Он ведь останется тут.

– Я уже обо всём договорился. Твой курс начнётся с пятнадцатого января, так что в ближайшее время нам нужно будет заказать билет. Мы с мамой не сможем полететь вместе с тобой, но там тебя встретят и отвезут прямо в клинику.

Я сидел, как в воду опущенный, и только и мог, что открывать и закрывать рот, не произнося при этом ни слова, как рыба. Что я мог сказать? «Где Егор»? «Пусть он вернётся домой»? Меня снова за шкирку зашвырнут обратно в комнату и запрут. Никто не станет меня слушать. Они уже всё решили, обо всём договорились. Я только послушно кивнул и продолжил впиваться взглядом в собственные костлявые запястья.

– Можешь возвращаться в свою комнату, Илиан, – холодно отрезал папа, намереваясь встать из-за стола, но я тихим шёпотом заставил его сесть обратно:

– Пап, позволь Егору хотя бы забрать некоторые вещи. Хотя бы одежду и кошелёк. На улице минус тридцать, – пальцы сжимались в замок всё сильнее и сильнее, пока костяшки не побелели, а паутины голубых вен не выступили пугающе явно. Папа в ответ молчал, игнорируя мои слова, но я не собирался сдаваться. Во всём, что касалось брата, я был на удивление упёрт. – Егор не виноват, пап. Это я его… – слова снова застревали в горле, кололись тысячами иголок на самом кончике языка, но сейчас было не время трусить и отступать. Всё и так уже ясно, скрывать больше нечего. – Это я его соблазнил. Он не виноват. Пожалуйста, разреши ему забрать хотя бы…

Договорить мне не дали, схватив сильными жёсткими пальцами за подбородок и вздёрнув лицо вверх. Я непроизвольно поднял глаза на папу и столкнулся с его испепеляющим взглядом. В этот момент весь мой маленький мирок рухнул, вся моя никчёмная, ничтожно короткая жизнь закончилась. В этих глазах было всё: отвращение, презрение, гнев, боль, злость, отчаяние, недоверие, вина. В них было столько всего, что мне впервые в жизни захотелось просто умереть. Мгновенно, вот прямо сейчас. Чтобы не видеть этого, чтобы не чувствовать, чтобы не знать, что причина всему этому лишь я.

– Это правда? Это правда, Илиан?! Скажи это! Скажи ещё раз! – он чеканил слова одеревеневшими губами, зло и немного растерянно. Рядом мама выскочила из-за стола и стала трясти его за плечо, крича: «Не надо! Слышишь?! Не надо! Отпусти его!»

Терять было нечего. Вот он, мой крах. Что ещё нужно для того, чтобы желать разрушить остатки нормального, кроме разочарования в глазах родителей? Ничего, этого вполне достаточно.

– Егор. Не. Виноват, – почти по слогам выговорил я, не отрывая взгляда от больных глаз папы. – Это я его соблазнил. Он просто поддался. Он не причём. Поэтому разреши ему забрать всё необходимое. Пожалуйста, отец.

На последних словах папа дёрнулся. Отец. Это как клеймо. Отец – это кто-то далёкий и абстрактный, который появляется дома раз в месяц в перерывах между командировками, треплет тебя по волосам, скользнув невнимательным взглядом по твоему лицу, и снова уезжает. А папа это папа. Но мы больше не были нормальной семьёй. Это я понял, увидев его взгляд, направленный на меня. Осознание, что нашей семьи больше нет, поселило во мне, помимо бесконечного страха, тоски и отчаяния, чёткое осознание: теперь единственное, для чего я должен жить, это Егор. И наплевать, каким путём я добьюсь его благополучия.

– Возвращайся в свою комнату, Илиан, – припечатал отец, и я, кивнув, послушно поднялся и на ватных ногах еле-еле дошёл до заветной двери. Едва успев закрыть её, я прижался к ней спиной и сполз вниз. Всё. Теперь совсем всё. Вот он, наш конец.

Время потекло бесконечной рекой, я не знал, утро сейчас, день, ночь или же вечер. Я закрыл шторы наглухо, забрался поглубже в своё кресло, отыскал в недрах шкафа настольную лампу и несколько старых книг и читал, читал, без конца читал. Поглощал строчку за строчкой, страницу за страницей, книгу за книгой. Мне казалось, что дни всё тянутся и тянутся, и что прошла уже как минимум вечность с момента моего разговора с родителями. Я знал, что пятнадцатого числа я уже буду должен обтирать подошвой асфальт в аэропорту Нью-Йорка, но мне казалось, что я умру быстрее, чем это чёртово пятнадцатое число наступит. Из бесконечной темноты и апатии меня вытащил знакомый голос. Где-то в коридоре послышалось родное, заставляющее всё внутри сжаться: «Здравствуй, пап», – и я сорвался с места, подлетая к двери, которая оказалась наглухо запертой с обратной стороны.

– Собирай нужные вещи и уходи, – послышался жёсткий голос отца где-то совсем рядом с моей комнатой, и я поскрёбся в дверь.

– Егор! – меня хватило лишь на жалостливый писк, и я не смог сдержать рвущихся наружу всхлипов. Он был жив. Он был жив и здоров, слава Богу! Он был снова дома.

– Быстро! – прикрикнул на брата отец, когда тот остановился возле моей двери, услышав голос. И шаги Егора удалились – он ушёл к себе.

Собирался он совсем недолго, а я всё это время не мог отлепиться от двери – жался к ней ухом и внимательно прислушивался к каждому шороху, доносившемуся из комнаты брата. Через несколько минут он чеканным шагом промаршировал обратно по коридору, ни на секунду не задержавшись около меня. Я снова окликнул его, ударив ладонью по двери:

– Егор!

Но отец, очевидно, очень быстро выставил брата за дверь, потому что после оглушительного хлопка всё стихло. В сердце что-то оборвалось. Они его выгнали, совсем. Где он будет жить? Боже мой, что же мне делать? Неужели я не увижу его перед вылетом? Но просить отца о чём-либо сейчас было бы просто бесполезно. Он не станет слушать. Вместо того, чтобы хоть что-либо мне объяснить, он ураганом ворвался в мою комнату, отодвинув меня от двери, собрал всю технику, включая ноутбук, планшет и телефон, и просто молча ушёл, снова заперев дверь снаружи, не желая ни на секунду прислушаться ко мне. Он отнял у меня последнюю возможность хоть как-то связаться с братом, узнать, где он, как он, и что нам дальше делать. Я никогда ещё не был так зол на отца, как в тот день, но моя злость не имела никакого значения.

И минуты снова потянулись за минутами, превращаясь в часы, а часы – в дни. В один из таких «прекрасных» дней, который я в очередной раз проводил за чтением книг под светом настольной лампы, сидя в глубине своей ставшей мрачной и затхлой комнаты, отец постучался ко мне громко и требовательно.

– Илиан, бери свой паспорт и выходи. Нужно заказать тебе билет на самолёт.

Признаться, паспорт я отыскал с трудом. В такой темноте да и в таком беспорядке, который успел образоваться в моей комнате за дни затворничества, это оказалось практически непосильной задачей. Я кое-как нашёл нужный документ и неуверенно толкнул рукой дверь, которая, на удивление, оказалась не заперта.

Отец ждал меня в зале, сидя с моим ноутбуком на коленях. Не мудрствуя лукаво, мы просто заказали билет на нужное число в онлайн режиме. Вылет был назначен на дневное время, так что добраться до аэропорта не составило бы никакого труда. Заполняя бездушными цифрами не менее бездушные пустые поля, я чувствовал, как сам себе в этот момент обрезаю трос от якоря, который мог бы удержать меня дома. Больше не оставалось ничего, что подарило бы мне хотя бы крошечную надежду на то, что я смогу остаться, что вся эта ситуация разрешится. Нет. Ничто не пройдёт.

Отцу практически мгновенно перезвонили, уточнили про бронирование билета. А в моей голове в этот момент зрел совершенно гениальный и одновременно совершенно невозможный к осуществлению план. Говорить с отцом в этот же момент не хотелось, чтобы, не дай Бог, он ничего не заподозрил.

Я позвал его на разговор на следующий день вечером, после ужина, на котором я, как обычно, отсутствовал.

– Мне нужно увидеться с друзьями перед тем, как я улечу в Америку, – начал было я осторожно, изображая из себя смирившегося покладистого ребёнка.

– Нет, – строго отрезал отец и сложил руки на груди, буравя меня тяжёлым взглядом. Сразу стало тоскливо из-за воспоминаний о том, какими раньше были наши отношения. Больше всего я всегда ждал именно прихода отца с работы. А он первым делом шёл ко мне, когда возвращался. Помнится, он ставил меня на свои ноги, как в детстве, и так шёл до зала, а там, присев на диван, устраивал меня у себя на коленях и спрашивал, как прошёл мой день. И что мы имеем теперь? Вот он сидит передо мной, весь одна большая колючка, к которой невозможно подобраться, не поранившись. Но я сам всё испортил, так что не было смысла сожалеть теперь.

– Это очень важно для меня. Если ты действительно хочешь, чтобы я вылечился, то ты должен позволить мне встретиться с друзьями напоследок. Я не так уж и много прошу, – мне с трудом удавалось выглядеть спокойным и убедительным, что сложнее всего, рассудительным. Если он действительно хочет моего скорейшего выздоровления, то позволит это.

Отец напрягся, но неохотно всё же кивнул и сказал, что пока что я могу возвращаться в свою комнату. Конечно же, я могу возвращаться туда. Я теперь только в ней и проживал, а всего остального мира как будто просто не существовало.

Утром следующего дня мне было разрешено обзвонить друзей и попросить их придти к нам домой. Мне едва-едва удалось под бдительным наблюдением отца вставить в разговор нужные наводящие слова, не неся при этом полную околесицу, чтобы просигнализировать Артёму и Андрею о том, что дела плохи и меня надо вытаскивать. Эти глупые сигналы мы придумали сто лет назад непонятно зачем, но сейчас они были как нельзя кстати. Я слышал, как Тёма на том конце трубки напрягся, но разговор в опасное русло не повернул и, беззаботно попрощавшись и пообещав скоро быть, отключился.

Они пришли практически одновременно. Волков даже не успел стянуть с себя куртку, как в домофон позвонил Андрей. Отец, сложив руки на груди, хмурил брови и наблюдал за нами очень внимательно. Ему ли было не знать, что зачастую именно такие друзья втягивают в неприятности и, в случае необходимости, вытягивают из них. Он им явно не доверял, но мне и не нужно было его доверие, за него всё сделала мама. Она ходила последние дни по квартире бледная, как простыня, и старалась на меня лишний раз не смотреть. Но она была действительно расположена к моим друзьям, ведь именно она, хозяйка дома, обычно встречала их и угощала разными вкусностями. Вот и в этот раз всё прошло, как по маслу. Увидев пришедших друзей, мама расцвела, засияла, её щёки перестали быть мертвецки-бледными, и она захлопотала вокруг них, как заботливая курица-наседка.

– Тётя Оля, да мы ненадолго! – улыбаясь во все тридцать два зуба, сказал Артём, обратно застёгивая свою куртку. – Мы хотели Ила вытащить погулять. Там на площади ярмарка, столько всего! Он должен увидеть это достояние русской культуры, прежде чем свалит в свою Америку, – и этот кретин додумался даже отвесить мне подзатыльника для убедительности. А мне было совсем не смешно.

Естественно, отец не захотел нас никуда отпускать, но сказать это просто так он не мог, поэтому мама увела его на кухню, и даже я услышал, как она шепчет ему, явно злясь: «Перестань! Дай ему прогуляться по городу перед вылетом! Он ведь так надолго улетит…» Естественно, мы с пацанами времени зря не теряли, и за пару минут отсутствия родителей я успел просигнализировать всё, что хотел. Меня поняли вполне ясно и уверенно кивнули.

С тяжёлым вздохом отец всё же отпустил нас гулять, но велел возвращаться не позже шести вечера. У меня даже в восьмом классе не было такого глупого комендантского часа. Парни, естественно, не могли этого не заметить, но сделали вид, что всё нормально, и клятвенно пообещали родителям вернуть меня вовремя в целости и сохранности.

– Ну и что за херня у вас творится? – нетерпеливо выпалил Волков, как только мы вышли из двора, а мой дом пропал из виду.

– Парни, я объясню всё по дороге. Нам надо в аэропорт. Кто знает, как нам добраться до Шереметьево?

– Чего?! – почти закричал Артём, но, наткнувшись на мой серьёзный взгляд, быстро заткнулся.

– Я знаю, – сказал Андрей и полез в карман за телефоном. – Сейчас позвоню брату, он тут недалеко. Отвезёт нас.

Вот люблю Андрея, вот честно. У него всегда всё кратко, ёмко и по существу.

– А мы его не сильно обременим?

– Нет, – отрезал друг и отвернулся от нас, заговаривая с братом. Честно, я его старшего брата побаивался. Тот, как и сам Андрей, увлекался мотоциклами, участвовал в гонках и вообще был брутальным таким мужиком.

– Что произошло? – настойчиво зашептал мне на ухо Артём, пока Андрей был занят разговором по телефону.

– Меня отправляют в Америку, чтобы я в клинике прошёл курс реабилитации. Я разосрался с родителями из-за этого. Хочу поменять билет и улететь втихаря. Не хочу с ними прощаться, – ложь во благо – самая глупая вещь на свете. Но и благими намерениями тоже, как говорится, выложена дорога в Ад. – Мне нужно было как-то ускользнуть из дома. Ну и, конечно, попрощаться с вами, придурки. Хотя, я сваливаю всего-то на полгода, – снова ложь, но об этом им знать не обязательно. В конце концов, мы всегда сможем с ними пересечься, если захотим, даже если речь будет стоять о двух разных континентах.

– Ну ты Индиана Джонс, блин, парень. Ладно, поможем тебе, – хлопнул меня по плечу друг и ослепительно улыбнулся.

Подъехавший вскоре старший брат Андрея действительно согласился отвезти нас в аэропорт. Я не знаю, сколько времени заняла эта поездка, потому что мы с парнями не закрывали рты ни на секунду, делясь впечатлениями за последние месяцы, что мы не виделись. Тем для обсуждения было бесконечное множество, так что, думаю, мы успели изрядно поднадоесть старшему брату Андрея за время поездки.

В аэропорту я, кое-как совладав со своим страхом больших пространств и скопления народа, подошёл к стойке с твёрдым намерением поменять билет. Оказалось, что это не такая большая проблема, как я себе представлял. Миловидная женщина бальзаковского возраста вежливо объяснила мне, что к чему, и через несколько минут с помощью некоторых махинаций с техникой, мой билет поменяли на утренний рейс того же числа. Это было мне только на руку. Родители в это время будут беззаботно отсыпаться, думая, что меня в аэропорт нужно везти только днём.

После обмена билета я, совершенно довольный собой, но немного измотанный, вернулся с парнями обратно, ближе к центру. Естественно, на время нашей прогулки мне вернули телефон, так что первым делом я попытался дозвониться до Егора, однако брат оказался недоступен. Я всё звонил и звонил, но его телефон был предательски выключен, и это чертовски обидно. Мне выпал такой шанс повидаться с ним! Но вместо этого я болтаюсь со своими друзьями по городу, понурив голову и совершенно не вслушиваясь больше в их слова. Вот такого, подавленного и немного уставшего, они вернули меня домой. Естественно, ни на какую ярмарку мы не ходили, так что вопрос матери о ней поставил меня на пару секунд в тупик. Но я отмахнулся привычным «нормально» и ушёл к себе в комнату. Телефон у меня снова забрали.

Я снова принялся запоем читать книги, сидя во всепоглощающей темноте, и вновь потерял счёт времени. Очнулся я лишь тогда, когда последняя оставшаяся в моей комнате книга была прикончена. Я оторвал красные глаза от страниц и словно бы вынырнул из длительного сна. На электронных часах было четырнадцатое число, раннее утро. Родителя тихонько гремели чем-то на кухне, только-только проснувшись. А в моей голове со скрипом завертелись шестерёнки. Завтра утром я уеду, но перед этим я не могу не увидеть Егора. Я просто не могу. Я должен увидеться с ним. Рычаг давления был найден быстро, и он оставался неизменным. Мама.

– Мама, – прокравшись мышкой на кухню, зашептал я, уличив момент, когда отец скрылся в ванной.

– Что? – немного неловко спросила она в ответ, встав ко мне вполоборота. Я понимал, понимал, что ей сложно смотреть на меня, сложно говорить со мной после того, как она знает о нас с Егором.

– Я завтра уже улетаю. Можно Егор вернётся домой сегодня? Я не хочу улетать, не попрощавшись с ним, – знаю, знаю, как ей больно слышать эти слова и понимать, что в них живёт иной, более глубокий и непозволительный смысл. Но мне не оставалось ничего другого. Всё, что я мог делать теперь, это дёргать за нужные ниточки, заставляя всех вокруг делать то, что нужно мне. Потому что иначе у того, что осталось от нашей семьи, – у меня и Егора – не было будущего.

– Ох… – она вздохнула немного испуганно и опустила глаза, – Я поговорю с папой, но… Ничего не могу обещать.

– Меня не будет минимум полгода, мам. Я должен его увидеть. Мы же братья, – Господи, прости меня хотя бы ты за то, что я сейчас делаю, потому что сам я себя ни за что не прощу. Никогда.

– Я поговорю с ним, – уже более уверенно и твёрдо сказала мама, ведомая материнским инстинктом и своей обычной и такой природной любовью к нам обоим. Мы же её дети, и она никогда не сможет нас бросить в беде. Жаль, что приходится пользоваться этим оружием против отца.

– Отец, ты можешь поставить себе кресло между нашими комнатами хоть на всю ночь! – не выдержав больше этих пререканий, я хлопнул ладонью по столу, выходя из себя. – Мы будем спать в разных кроватях! Но мне нужно увидеть его перед отлётом. Он часть нашей семьи, это и его дом тоже. И я хочу, чтобы он был тут перед тем, как я улечу.

– Он больше не часть этой семьи! – кричал в ответ отец и, похоже, был готов меня ударить. – Он мне больше не сын, и этот дом больше не его, понял меня?!

– Я никуда не полечу, если его не будет здесь сегодня! Ты думаешь, мы на твоих глазах станем что-то делать? – отец дёрнулся и отпрянул от меня. – Он в первую очередь мой брат, и я хочу его видеть перед тем, как улечу на другой конец Света!

Мама, взяв отца под локоть, увела его из зала, где мы с ним последние несколько часов спорили, срывая глотки. Я был готов уже на всё: кричать, спорить, говорить какие угодно обидные слова. Всё ради того, чтобы увидеть Егора.

Родители недолго шептались на кухне, а потом отец, весь дёрганный и раздражённый, пошёл за своим мобильником. Он звонил Егору и разговаривал с ним сухо и коротко, велел тому возвращаться домой и не преминул сообщить о моём переезде в Америку. Брат примчался домой через полчаса, не больше, весь встрёпанный и раскрасневшийся с мороза. С порога он громко спросил: «Где Или?» – и наткнулся на колкий взгляд отца.

Я вышел к нему из-за угла, где прятался, надёжно прикрываемый спиной отца, хотя совсем в этой защите не нуждался.

– Оставаться у меня в поле зрения, ясно? – отчеканил отец и, получив наши согласные кивки, нехотя отошёл в сторону, пропуская меня к брату. Я шагнул к нему ближе и остановился в нескольких сантиметрах, будто наткнувшись на невидимую стену. За спиной стоят мама и папа, и если мы сейчас даже просто обнимемся, кто знает, что произойдёт. Вдруг они снова выгонят его из-за этого? Вдруг… Что будет после зловещего «вдруг», думать не хотелось. Я лишь мимолётно коснулся ладони брата, чуть сжав её в своей руке, и отошёл на пару шагов назад, давая ему нормально освободиться от обуви и верхней одежды.

Я не отходил от него ни на шаг, весь день я был как приклеенный к нему. Ходил по пятам, останавливался в дверных проёмах, садился рядом, но не слишком близко. Егор смотрел в ответ тоскливыми глазами, но всё равно ободряюще улыбался. Он рассказал мне о том, что сначала пожил немного у друзей, а потом ему удалось снять квартиру. Я совершенно не представлял, насколько сложно ему было всё это время, пока мы были порознь. Я хотя бы был дома, в тепле и уюте. А он? Сначала на улице, без денег и документов, даже без телефона. А потом? Мотался со спортивной сумкой от одного друга к другому, судорожно пытаясь найти квартиру с более-менее приемлемой арендой.

Я совсем не хотел уходить к себе в комнату, когда отец дал команду «отбой». Я стоял, прижавшись спиной к своей двери, и смотрел на брата, точно так же подпирающего спиной свою дверь. Всё, что я мог, это протянуть к нему руку и, коснувшись кончиков его пальцев напоследок, шёпотом пожелать спокойной ночи.