Текст книги "Системный рыбак 18 (СИ)"

Автор книги: Ленивая Панда

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Я поднялся вниманием к самой кромке свечения и попробовал нащупать в нём ток: откуда льётся, куда уходит. Течения не было, устья тоже. Свет просто был, одинаковый в любой точке. И платы за него никто никогда с меня не спрашивал.

Или спрашивал, а я не видел счёта?

Чем топится этот свет?

Мысль ещё договаривала себя, а внутри уже стало очень тихо, от того что появилась догадка о том, что меня наполняет и из-за чего стихия пустоты отказывается стать частью моей культивации.

Неужели это Система Рыбака?

От осознания этого по спине пробежал холодок…

Глава 6

Смешок вырвался сам, нервный и короткий. В пустом зале он прозвучал особенно глупо.

Ну да, конечно. Чтобы впустить Пустоту, нужно вынь из себя Систему. Совет из той же серии, что «вытащи из человека скелет, пусть ему легче гнётся». Я с минуту искал, к чему придраться в собственной догадке.

Но придраться не получалось.

Оба моря были пусты, Вульфрам находился снаружи, а водный свет внутри меня нисколько не потускнел. За все прожитые месяцы в этом мире мой запас силы не раз менялся: моря мелели и наполнялись, даже Пламя то разгоралось, то едва тлело. Только одно это свечение оставалось прежним. Значит, от моих запасов оно не зависело.

Лампочка без электричества не горит. Здесь вместо электричества духовная сила, но суть та же. Если свечение не расходует мои запасы, у него должен быть собственный источник.

Ладно, допустим, самое нелепое предположение вечера оказалось верным и полон я Системой. Тогда следующий шаг очевиден, только от него уже совершенно не смешно.

Надо вытащить её наружу.

Я опустил взгляд на ладони. Пальцы сжались сами собой. Разжал их и ещё немного посидел, прежде чем смог думать дальше.

Система была со мной с первого рака, пойманного голыми руками. Она хранила навыки, соединяла их в новые техники. Из её слотов я получал снаряжение. На Празднике Плодоношения слот отдал мне удочку прямо в кроне Древа, когда перед целым городом я стоял с пустыми руками. Над водопадом он принял Дину за миг до спуска по отвесной стене, иначе пришлось бы везти её вниз за пазухой. Без помощи Системы я тогда мог и не выбраться.

Гарантий, что вынутое удастся вставить назад, у меня не было. Я вполне мог лишиться Системы насовсем.

Попробовал представить такую жизнь без окон и слотов под рукой. Умения останутся при мне: руки помнят работу, а голова держит рисунки техник. Однако помощник, годами подхватывавший меня на каждом повороте, замолчит без прощаний.

И даже после этого сродство с Пустотой могло не появиться.

Откажусь от попытки, и останусь в Провале. Без сродства оттуда не подняться, ведь за пределами Грота он выпивает духовную силу быстрее, чем удаётся её беречь. А наверху, над Провалом, ждёт Эмма, ждут мои люди, которым обещано возвращение. Концепция у меня одна и звучит просто: вставать между своими и угрозой. Из уютной норы с кухней и учениками между ними и угрозой не встанешь.

Прожить здесь можно сытно и при деле. Обустроить дом, учить молодёжь. Ждать новостей сверху. Только что мне потом отвечать на вопрос, почему я так и не попробовал вернуться? Пожалел Систему?

Придётся рискнуть.

Я расправил плечи. Решено. Теперь бы ещё разобраться, где Система находится и как её оттуда вытащить.

Начнём с очевидного. Штука такой сложности не может висеть в воздухе и питаться хорошим настроением. Пламя вон ест мою душу, проверено лично. Значит, у Системы тоже есть спрятанный во мне источник, а первым кандидатом оставался водный свет, единственный за все время сохранившийся без перемен.

Сперва следовало подготовиться. Если Система погаснет, слоты погаснут вместе с ней, поэтому вещи лучше достать заранее.

Острога вышла первой и легла у стены, следом появилась удочка. Плот я поставил между нишами у дальней стены. В зале размером с рыночную площадь для него хватало места. Слот отдавал вещи послушно, без малейшего намёка на прощание.

Дина проводила плот взглядом и вопросительно сопнула.

– Переезд, – объяснил я. – Пока частичный.

Следом пришла очередь проверить тылы. Горка кристаллов у стены осела на треть, верхние подёрнулись серой мутью, однако контур Вульфрама стоял чётко, без ряби. Я добавил десяток камней из перстня, потому что опыт обещал затянуться, а обещание вернуть старика при истончении никто с меня не снимал.

Вульфрам молча наблюдал за манёврами, но всё-таки не выдержал.

– Меня ты уже выселил, теперь выселяешь вещи, – Вульфрам сощурился, следя за тем, как я выкладываю кристаллы. – Что следующее по списку? Собственное сердце?

– Почти угадал. Система.

Пауза вышла долгой даже по меркам того, кто не дышит.

– Та самая Система, которая всё это время поддерживала твои техники?

– Она, – я кивнул на серую толщу вокруг. – Пустота не входит в занятое. Оба моря я опустошил, тебя вывел, а внутри по-прежнему светится вода. Хочу найти источник этого света и вынуть из себя.

– Вынуть, – с нажимом повторил Вульфрам. – Я пять веков создавал конструкции в море души. Половина разваливается, стоит их вынуть. А уцелевшие редко удаётся вернуть на место.

– Знаю, потому вещи уже снаружи.

Старик поворчал вполсилы и махнул рукой.

– Хотя бы действуй без спешки, – сдался он наконец. – Смотри дважды, тяни один раз.

– Именно так и собирался.

Закрыв глаза, я ушёл в море души.

Теперь осмотр шёл иначе. В прошлый заход я перебирал содержимое в поисках того, что можно вычерпать. Сейчас требовалось найти источник света, поэтому я принялся разглядывать само дно, которое прежде лишь окидывал взглядом.

Обычное дно, виденное сотни раз: светлое, в тонких линиях, которые всегда казались трещинами. Во внутреннем мире человека, пережившего столько прорывов, треснуть могло что угодно.

Внимание опустилось к поверхности и зависло над одной линией.

Трещине положено ветвиться, а эта повторялась цельным узором. Через равные промежутки проступал один изгиб, внутри него другой, мельче, затем следующий. Я вглядывался, пока не различил промежутки между изгибами. Линия состояла из крошечных значков, тесно прижатых друг к другу.

Это были письмена.

Мельчайшие знаки вкладывались один в другой, убегая за предел различимого. Строка тянулась по дну, встречалась с соседними и сплеталась с ними, пока не открылся весь рисунок. Письмена покрывали дно, поднимались по стенам, охватывая внутреннее пространство целиком, от дна до самого верха. Все строки соединялись между собой. Рядом с этой вязью фрески Грота смотрелись детскими прописями.

В глубине знаков ходили водные переливы, неспешные и живые. Свет, заливавший моё море души все это время, сочился оттуда, из письмен, как подсвеченная вода сквозь лёд.

Вот где ты прятался.

Столько лет это свечение казалось обоями рыбацкого наследия, фоном от прежнего хозяина силы.

Обои оказались проводкой.

Подступив ближе, я зацепился восприятием за переливы, и они отозвались тугим током внутри знаков. Настоящий поток прятался в вязи. Я мягко потянул на пробу, как тянут нитку из шва. Поддастся?

Все знаки разом вспыхнули под вниманием.

Внимание. Обнаружена попытка извлечения водной основы.

Извлечение лишит Систему питания. Возможно полное отключение всех функций. Восстановление не гарантируется.

Владелец, вы уверены, что хотите продолжить?

Я замер. В прошлой жизни рабочий компьютер спрашивал примерно так же: «Несохранённые изменения будут потеряны». Там всегда можно было нажать «отмена» и уйти пить чай. Здесь сохраняться было некуда, а несохранённым изменением значился я сам.

Я перечитал строки дважды. Система предупредила прямым текстом и ждала решения. После привычных поздравлений по любому поводу сухое предупреждение заставило меня ещё раз вдуматься в каждое слово.

Спасибо за прямоту, отвечу тем же.

– Продолжаю, – сказал я вслух, чтобы собственное решение услышали и Система, и я сам.

Окно погасло. Голубой свет в глубине знаков дрогнул и начал поддаваться моему усилию.

Теперь я потянул всерьёз.

Основа пошла тяжело. Переливы вытягивались из письмен тонкими жилами, едва поддаваясь. Они сходились, свивались в растущий жгут, пока вязь позади пустела. Знаки теряли глубину и застывали серым: сперва на дальней стене, участок за участком, затем широкой полосой по дну вслед за моим усилием.

С каждой вынутой жилой во мне что-то выключалось.

Первой замолчала связь с Диной. Ощущение её присутствия, тёплое и привычное, ослабло и исчезло. Дина у стены резко вскинула голову, уставившись на меня, и теперь её можно было слышать только ушами.

– Что у тебя там? – не выдержал Вульфрам. – Докладывай. Со стороны ты просто сидишь и седеешь.

– Вынимаю, – отозвался я, не открывая глаз. – Половина уже снаружи.

– Тебе больно?

– Здесь тихо. Просто очень тихо.

– Тихо ему, – проворчал старик. – Я такие узлы вязал пять веков, ответа хуже этого не бывает. Заканчивай скорее, потому что мне неуютно смотреть, как ты пустеешь.

Потом я на пробу позвал статус. Таблица собралась через силу и наполовину, померцала пустыми графами, затем рассыпалась, не дожив до конца строки. Больше окон я не звал: жалко было смотреть. Работа продолжалась в незнакомой тишине, без цифр на краю зрения и готовых подсказок: оставались моё усилие да вязь, которая гасла строка за строкой.

Тянуть оставалось всё меньше. Погасшая вязь уже покрывала дно с большей частью стен, а жгут в моём захвате набрал вес и плотность. Последняя жила держалась дольше всех у самого основания, где письмена уходили в глубину, к границе моря души. Я выбирал её по волокну, боясь порвать основу или себя.

Наконец жила вышла.

В наступившей тишине я услышал, как кровь стучит в висках. Матрица линий осталась целой, но серой, без единой искры в знаках. Просто для проверки я мысленно позвал интерфейс.

Ответа не было. С первого пойманного рака Система отзывалась всегда. Теперь я звал её в пустоту.

– Всё, – я выдохнул и осторожно свёл ладони под тяжестью сгустка. – Основа вышла.

– Ты живой? – тут же отозвался Вульфрам.

– Пока живой, проверяю.

Я открыл глаза и перестал различать потоки Пустоты. Серые русла, которые Журчание держало у меня перед глазами, растаяли, и толща вокруг снова стала простой мутью, как в самый первый день. Слот с техникой умер вместе с остальными.

В ладонях остался сгусток.

Размером с два кулака и тяжёлый, как булыжник со дна. Вода была свита в тугой узел, внутри которого голубоватые переливы двигались по кругу всё так же неспешно, как прежде в письменах. Я держал на ладонях то, что не единожды спасало мне жизнь…

Сгусток внезапно дрогнул.

Переливы ускорились и свернулись воронкой. В глубине мелькнул залитый кровью подбородок под капюшоном.

Меня утянуло внутрь…

* * *

Я стоял на берегу Подлунного Потока, в нескольких шагах от Небесного Рыбака. Того самого, чью смерть однажды показала мне Черепаха. Сгусток затянул меня в его память, в далёкое прошлое.

Рыбак сидел под деревом, тяжело привалившись спиной к стволу. На подбородке запеклась кровь, при каждом вдохе из груди вырывался мокрый хрип. Рядом на отмели лежала Черепаха с расколотым панцирем и свежими рубцами на ластах. Вокруг тянулась молодая трава. Деревни на берегу ещё не было.

Я шагнул ближе. Трава прошла сквозь мои ноги, даже не примявшись, а Рыбак продолжал смотреть на свою ладонь. До него было рукой подать, но ни заговорить с ним, ни помочь я не мог. Всё это уже случилось задолго до моего появления в этом мире.

Над его рукой собиралась золотая сфера. Сквозь её свет проступило море души мастера, словно память позволила заглянуть под поверхность воды. Я по-прежнему стоял у дерева. Передо мной сидел сгорбленный человек, а в свете над его ладонью открывалось всё, что он делал в своём внутреннем мире.

Там простиралось Духовное Море Воды. Волны уходили так далеко, что взгляд терял их прежде, чем находил противоположный берег. Вся эта глубина светилась знакомым голубоватым светом.

Мастер поднимал из воды рисунки техник. Одни разворачивались спиралями, другие складывались в знакомые очертания Системных слотов. Прикоснувшись к рисунку, Рыбак проводил по нему пальцами, поправлял отдельные линии и укладывал в золотую сферу. На её поверхности появлялись письмена, строка за строкой. Те самые, что я несколько мгновений назад погасил.

За движениями проступал смысл работы. Память позволяла следить за замыслом мастера, хотя слов он не произносил. Наследие предназначалось человеку, который ничего не знает о культивации и не сможет спросить наставника. Каждую технику требовалось разобрать на понятные шаги, чтобы ученик сумел повторить её сам. Там, где требовались пояснения, Рыбак добавлял новую строку. Потом возвращался к началу, проверяя, не пропустил ли чего-нибудь.

На его пальцах дрожали золотые блики. Рука опускалась всё ниже, и мастер подхватывал её другой рукой, чтобы продолжить работу.

Сфера была почти готова. Ей оставалось дать силу, которой хватит на долгие годы чужой жизни.

Вдруг, я услышал его короткую мысль… «Больше нечем».

Вода в море души поднялась у берегов и потекла к центру. Рыбак сжимал собственное море, сводя его к одной точке. Отступающие волны обнажали дно; над ним скручивались толстые водяные жгуты, уходившие в сферу.

Мастер закашлялся. Между пальцами руки, прижатой ко рту, выступила кровь.

По мере того как убывало море, слабела его культивация. Сила, до сих пор удерживавшая края ран, уходила в наследие. На плаще расползлось тёмное пятно, следом другое. Рыбак плотнее прижался к дереву, но свободной рукой продолжал стягивать воду.

«Остановись, – донёсся дрожащий голос Черепахи. – Твои раны держит море».

– Знаю, – прохрипел он. – Дай закончить, старая подруга.

Черепаха потянулась к нему и замерла. С рассечённой ласты стекала в воду кровь.

Я смотрел на обнажившееся дно. Собственные моря наполнял по капле, неделями сдерживался, чтобы не истощить их раньше времени. Злился на каждую потерю. А здесь человек отдавал всё, что собирал веками. Из-под его руки текла кровь, с каждым движением становилось труднее дышать. А ведь будущий Наследник, ради которого он это делал, ещё даже не появился в этом мире…

Последние жгуты воды сошлись и сжались в голубое зерно. Оно легло в середину золотой сферы, и по письменам побежал свет. Рыбак опустил плечи. Сфера медленно уменьшилась, пока на его ладони не осталось крошечное семя.

Дальше я помнил. Однажды видел эту протянутую руку глазами Черепахи, когда её память догнала меня на берегу после возвращения из-под барьера. Теперь стоял рядом и смотрел, как тяжело мастеру даётся каждое движение.

– Возьми моё наследие и жди. Тот, кто должен его получить, придёт к тебе сам.

Черепаха сомневалась, спрашивала, как найти достойного в месте, где почти нет духовной энергии. Рыбак слабо улыбнулся. Сказал о голодном путнике, который поймает первый улов голыми руками, и протянул семя к её морде.

Пальцы уже рассыпались золотыми искрами.

Я невольно подался к нему, но протянутая ладонь прошла сквозь плечо. Рыбак прощался со старой подругой. Черепаха звала его, пока последние искры не оторвались от плаща.

Некоторое время она лежала у опустевшего дерева, потом медленно сползла с отмели. Над водой сомкнулись круги.

Берег потемнел. Река замерла, а золотые искры вернулись к стволу, вновь складываясь в фигуру под капюшоном. Воспоминание закончилось. Передо мной остался отпечаток мастера, обращение, которое он сохранил для своего преемника.

– Если ты видишь меня сейчас, значит, уже извлёк основу наследия, – Рыбак поднял голову и посмотрел прямо на меня. – Моя сила больше не поддерживает твои техники. Ты решился продолжить без неё.

Я замер. Откуда он…

Взгляд Рыбака не дрогнул. Мастер продолжал говорить, не дожидаясь моих ответов. Вот когда должно было открыться это обращение: после извлечения основы. Он оставил его тому, кто сумеет на это решиться.

– Теперь ты знаешь, чем питалось наследие. Я вложил в него своё море, чтобы дать тебе время научиться, – Рыбак прервался, с трудом набирая воздух. – Дальше тебе придётся самому создавать техники и исправлять ошибки. Собери свой инструмент. Найди способ пройти там, где я остановился…

Несколько секунд Рыбак молчал. Потом на изувеченном лице под капюшоном появилась слабая улыбка.

– Иди дальше, рыбак.

Мне хотелось ему ответить, я открыл было рот, но слова так и не вышли… Рыбак передо мной умирал в далёком прошлом, и эту запись он оставил, давным-давно, ещё не зная моего лица.

С его плеч поднялись золотые искры. Всё больше и больше, пока через фигуру не проступил берег. Свет потянулся к небу, и я следил за ним, запрокинув голову, до тех пор, пока не исчезло само небо…

* * *

Зал Истока вернулся рывком. В нише всё так же двигался копейщик, повторяя удар. Учебная формация продолжала работать. Я сидел на прежнем месте со сгустком в ладонях, а сердце колотилось о рёбра, словно у реки только что умирал я.

Все эти месяцы жизни в этом мире, каждое окно и каждое «Поздравляем» появлялось благодаря его морю. Я вытаскивал из слота острогу, запускал технику, а Система расходовала силу того умирающего человека. В ладонях лежал остаток его силы. Я осторожно свёл пальцы, чтобы не выронить сгусток.

А ведь я ещё ворчал на неё. Злился из-за занятых слотов, ныл при застрявшем на восьмидесяти пяти процентах сканировании. Мысленно ругал её за каждую задержку. А он, захлёбываясь кровью, проверял, смогу ли я разобраться в его техниках без учителя. Теперь ещё и отпустил без упрёка. Просил только пройти дальше него.

Спасибо скажу позже и по-настоящему, делом. Сейчас времени на чувства нет, потому что у стены таял Вульфрам.

Контур старика плыл. Борода стала полупрозрачной, сквозь плечо проступала стена. Угли глаз горели вполнакала. Горка кристаллов осела вдвое. Верхние камни стояли серыми и выеденными, один на моих глазах рассыпался в пыль.

– Вульфрам, ты меня слышишь?

– Хватит кричать, – проворчал Вульфрам, с трудом поднимая голову. – Чувствую, надолго меня не хватит. Ещё четверть часа, а может, меньше.

Из перстня я высыпал ещё кристаллов. Верхние засветились, контур чуть набрал чёткость. Старик продержится ещё несколько минут.

Тогда я потянул привязь Пламени, как всегда делал, убирая старика внутрь. Она отозвалась и натянулась, однако вход в море души не открывался. Я тянул, но Вульфрам оставался у стены. Он сморщился, по контуру пошла рябь.

– Брось, – выдохнул он. – Порвёшь связь. Дверь твоя выключилась вместе со всем хозяйством, или ты этого не заметил?

– Я заметил, – отпустив привязь, я кивнул. – Потерпи немного, есть другой ход.

– У него ещё и другой ход нашёлся, – старик скривился, разглядывая собственные прозрачные пальцы. – Излагай свой замысел, стратег.

Излагать было что. Чтобы продержать старика снаружи, требовалось наполнить собственные моря и снова напитать его своей силой, как это было до перехода на кристаллы. В сердце Истока наполнить их можно лишь одним способом.

– Держись ещё немного, – я поднялся, бережно удерживая сгусток в ладонях. – Скоро появится сила.

– Смелое обещание, – Вульфрам опустился ниже, к самым кристаллам, и заговорил почти шёпотом. – Ладно, постараюсь продержаться четверть часа…

Я отнёс сгусток к вещам и уложил у стены, в каменную выемку между удочкой и острогой, подальше от круга. Другого столь надёжного места в зале не было.

– Стереги его, – велел я Дине, и она перебралась ближе, накрыв сгусток лапой.

– А мне что прикажешь? – осведомился Вульфрам.

– Тебе? Не таять.

Вернувшись в круг, я сел, выпрямив спину. Перед глазами стояла серая муть. Привычных потоков в ней больше не было. Я поспешно выровнял дыхание, пока страх не заставил меня вскочить. Журчание лежало в мёртвом слоте, подсказок больше не будет. Зато тело неделями повторяло позу и дыхание, а голова помнила назначение каждого движения.

Значит, вручную.

Я выстроил позу по памяти, сустав за суставом, от разворота плеч до раскрытой ладони на весу. Дыхание животом шло вчетверо медленнее обычного, с мягкой задержкой после выдоха. Слушать требовалось ладонью. Воды в миске у меня не было, но вокруг стояла толща гуще любой воды, поэтому слушал я прямо её.

Несколько минут ничего не происходило. Затем в мути обозначились бледные полосы, медленно текущие вдоль стен. Дыши ровно, не торопи. Русла постепенно проступали яснее, хотя до прежней чёткости было далеко. Я мог следить за ними, различать повороты и слабые завихрения. Значит, всё-таки научился за эти недели.

Я позвал Пустоту.

Струйка двинулась с трудом, вести её пришлось самому, поддерживая ровное дыхание и понемногу направляя поток к ладони. Без рывков и давления. На каплю ушло около двух минут. С Системой я управлялся за несколько секунд. Медленно. Лишь бы на этот раз удержалась.

Над ладонью повисла серая капля с чёткой гранью.

Теперь главное: я целиком перевёл внимание на дальнюю нишу, без жульничества вполглаза. Копейщик в картине бил свой вечный удар. Древко оставалось в руках, наконечник раз за разом возникал у дальней мишени. Я следил за движением копья около пятнадцати секунд, заставляя себя смотреть только на мишень. Потом выждал ещё немного.

Я вернул внимание к ладони.

Капля висела.

– Висит, – хрипло сказал я вслух, улыбаясь до ушей. Три дня я сидел здесь, раз за разом начинал сначала. Вытащил из себя Систему, чуть не угробил старика. И вот она, висит! Дина у стены ответила победным сопением, будто лично собирала эту каплю всеми четырьмя лапами.

– Она держится? – хрипнул от стены Вульфрам.

– Да, всё ещё держится.

– Хм, – старик приподнялся над кристаллами, разглядывая мою ладонь с осторожным интересом.

Я уже повернулся к старику, когда капля шевельнулась и провалилась внутрь меня, как монета в прорезь.

Следом потянулись струйка из толщи и целый ручей. Пустота проникала в море души, к погасшей матрице. Поток закручивался над дном и прокладывал себе путь всё глубже. Я больше не вёл его. Он двигался сам.

Часть серого потока уходила в Первое море. Там Пустота превращалась в привычную духовную силу, и уровень поднимался на глазах. За несколько секунд пришло больше, чем Циклон собирал за месяцы. Во Втором море поток становился багровым, от него по телу расходился жар. Оба моря принимали новую силу, каждое преобразовывало её под себя.

Тело жадно принимало силу, как пересохшая земля – воду под ливнем. Меньше чем за минуту ушла ватная усталость последних часов, руки снова двигались легко. После недель, когда приходилось беречь каждую долю силы, от изобилия кружилась голова. Я одёрнул себя: радоваться будем потом.

Первую же свободную долю силы я толкнул старику по огненной привязи. Поток прошёл по ней прямо к Вульфраму: этой связью я управлял сам, независимо от Системы. Стена перестала просвечивать сквозь плечи Вульфрама. Снова обозначились отдельные волоски в бороде, угли глаз разгорелись.

– Ну вот, теперь другое дело, – донеслось от стены. – Умеешь же, когда припрёт…

Последние слова съел гул, а приток продолжался.

Оба моря наполнились и перестали принимать силу. Пустота всё шла, оставалась серой и скапливалась в море души, где крутилась собственная воронка. С каждым оборотом она втягивала больше Пустоты и от этого вращалась ещё быстрее. Края воронки уже подбирались к стенам моего внутреннего мира.

Снаружи толща зала впервые за все дни пришла в движение. Русла сорвало с привычных мест, и всё серое вокруг потекло ко мне, сходясь над кругом широкой спиралью.

Вскоре зала перестало хватать. Толща прибывала сквозь стены и камень сплошным напором со всех сторон, конца которому видно не было. Сюда шёл весь Исток или даже больше? Проверять было некогда и нечем. Живые картины в нишах тускнели одна за другой: воронка вытягивала силу, питавшую формацию. Камень вдоль канавки круга щёлкнул и разошёлся трещиной. Со свода потянуло каменной пылью. Гул проходил уже по самой скале, и та отзывалась снизу вверх натянутой струной.

Дина прижалась к стене, накрыв лапами сгусток. Рядом дребезжало о камень древко остроги.

– … слышишь меня? – Вульфрам подался ко мне, пытаясь перекричать гул. – Удерживай её! Держи!

Слышу и именно этим занят.

Внутри становилось тесно. Море души гудело от напора, по краям пошла резь. Воронка распирала пространство, которому некуда было расти, и с каждым оборотом боль усиливалась. Ещё немного, и меня начнёт рвать изнутри.

Первым делом я попробовал перекрыть вход, однако воронка тянула уже не через одну ладонь, а сквозь всё тело разом, каждой костью. Пальцем прорванную запруду не заткнёшь.

Перекрыть не можешь? Ладно, тогда направляй.

Водоворот Глубин. Исходный и старый, который я крутил по памяти задолго до любых слияний и Циклонов. Кнопка умерла вместе с Системой, зато при мне остался рисунок: осевая спираль с отводными рукавами. Помнил и то, как её повороты совпадали с дыханием. Руки сами повторили жест, разученный ещё с первым Водоворотом.

Поверх бешеной воронки я начал выкладывать рисунок. Вёл его виток за витком, дыханием задавая ход и волей прижимая каждую петлю к месту, пока та не приживётся.

Первый виток сорвало сразу. Второй продержался пару секунд; только с третьей попытки рисунок начал закрепляться.

Воронка дёрнулась и пошла по заданной спирали. После двух оборотов резь по краям моря души немного стихла. Поток раздулся, набрав силы, и попытался смыть рисунок целиком. Я наложил его снова, выдерживая прежний ритм, петля к петле.

Я заставлял поток повернуть, а он тянул в прежнюю сторону, всё сильнее. Со свода сыпалась пыль. Камень гудел так, что я больше не слышал Вульфрама.

На десятом витке удалось поймать ритм. Рисунок приживался быстрее, чем воронка успевала его смывать, и боль по краям моря души стала слабее. На двенадцатом поток рванул и смыл сразу три витка. От боли в глазах потемнело. В ответ я выложил четыре новых.

Держу. Пока держу.

* * *

Тремя ярусами выше Эр’сан полулежал на подушках в доме своей семьи, не торопясь заканчивать историю о верховом.

– Уже три дня, – посылал он, покачивая чашу с тёплым настоем. – Всё это время он сидит в круге и следит за каплей. Стоит отвернуться, она умирает, тогда человек собирает новую и начинает опять. Ни разу его капля не прожила дольше собственного взгляда. Детёныш держит больше уже в первый год.

Друзья отозвались насмешливыми посылами. Эр’сан довольно откинулся на подушки.

– И этого человека Круг пустил в Исток, – отозвался кто-то с дальнего края стола. – Ещё и дал допуск на несколько суток.

– Потому я и говорю: Круг зря ему уступил, – Эр’сан отпил из чаши. – Верховой решил стать пустым, старшие захотели посмотреть. Он всё равно с Пустотой не сроднится, просиди хоть год или десять: она выбирает своих при рождении, упрямство тут бессильно.

– Ты ему так и сказал? – Сосед слева придвинулся к Эр’сану, ожидая продолжения.

– Выразился мягче, – Эр’сан усмехнулся, ставя чашу на стол. – Посоветовал поберечь время Истока, а в ответ услышал, что он научится. Упрямый. Тут уж с ним не поспоришь. Из такого вышел бы толк, родись он с пустым морем вместо полного.

Смешки снова прокатились по комнате.

Чаша вдруг поехала по столу. Эр’сан придержал её, подумав, что сам задел столешницу, но затем двинулись остальные. Стены дрогнули, настой пошёл мелкой рябью, посуда на полках задребезжала в голос.

Эр’сан осёкся. Свободная Пустота, всегда разлитая по дому тонким слоем, пришла в движение и потянулась вниз, сквозь пол и камень.

Наружу выбегали уже без посылов.

На улице было полно народу, и все смотрели в одну сторону. Вниз.

Над нижними ярусами вращалась серая воронка во весь провал. Её рукава шириной в добрую улицу уходили сквозь камень под нижние жилые ярусы, а толща над Гротом проседала к ним, как небо, решившее стечь в дыру.

Светящиеся грибы гасли волной от нижних ярусов вверх. Следом начали сдавать светильники. У соседнего дома просел и замер грузовой подъёмник, торговые огни вдоль улицы тускнели на глазах. Всё, что питалось Пустотой, отдавало её воронке.

Темнота ползла снизу вверх, и в ней зажигались редкие ручные огни. Кто-то из старших уже уводил семью в глубину дома, подальше от края. Стража на мостках вцепилась в перила, глядя туда же, куда все. Воронка провернулась снова, и по Гроту прошёл незнакомый Эр’сану звук: из толщи горы поднялся глубокий каменный вздох.

– Что творится там, внизу? – Кто-то у перил вытянул шею, заглядывая под мостки, и послал вопрос на всю улицу. – Под нижними ярусами?

Эр’сан молчал. Под нижними ярусами находился Безмолвный Исток, в учебном круге которого сидел оставленный им верховой. Один, с каплей, умиравшей от каждого поворота головы.

Насмешка сходила с его лица. Губы ещё несколько секунд сохраняли улыбку, затем плотно сжались. Человек, чья капля умирала от поворота головы, теперь тянул через себя Пустоту всего Грота.

Этот человек либо погибнет, разорванный входящей в него силой, либо выживет, и тогда на стеле придётся вырезать новую отметку. Обе мысли одинаково не нравились Эр’сану, каждая по своей причине.

– Куда ты собрался? – Один из друзей шагнул ему вслед, растерянно оглядывая улицу.

Не оборачиваясь, Эр’сан бежал к спуску.

* * *

В это время на поверхности, у восточной гряды, было почти темно. Сине-серебряная дымка Провала едва тлела над камнем, темнее здесь не бывало.

Солдаты переговаривались вполголоса, команды передавали жестами. Несколько суток Гхор потратил на то, для чего молодые жалеют времени: подошёл без следа и выбрал точку удара. У стенобитных рам в последний раз проверяли крепёж, пока тягловые твари лежали в упряжи, положив морды на камень. В рядах не горело ни единого огня, поскольку скрытность Гхор ставил выше удобства.

Ближе к голове колонны отдельной группой ждали ловчие с мотками сетей и шестами с петлями. Позади стояла клетка на полозьях. Гхор помнил приказ Лорда: верхового не калечить. Никакого огня, никаких затянутых на шее петель. Доставить живым и говорящим.

Сам Гхор стоял перед грядой глыбой темнее ночи. Вплавленные в плоть полосы металла шли от локтей к запястьям, ловя слабый отсвет дымки. У ноги полководца лежал приземистый зверь ростом ему по грудь, покрытый вдоль хребта наростами костяных пластин. Все пять хвостов шевелились порознь, хлестали по камню. Гхор опустил ладонь, заставив их тоже замереть.

Вход находился здесь. Следопыт указал щели, гончая подтвердила след, однако гряда оставалась камнем с лишайником. Хорошая работа, оценил Гхор ещё в первую ночь. Такую защиту можно ломать день или три, пока город внизу готовится, поэтому он выжидал и выбирал место с менее плотным узором маскировки.

По камню под ногами прошла дрожь, волной поднявшись из глубины через всю гряду. Зверь вскинул голову, расправив хвосты веером. За спиной по рядам прокатился короткий лязг.

– Стоять, – негромко бросил Гхор, не оборачиваясь. – Ждите моего слова.