Текст книги "Системный рыбак 18 (СИ)"

Автор книги: Ленивая Панда

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

– Мясо, – бросил Гхор. Для остальных он уже выбрал место в загонах.

– Мясо, – согласился Лорд. – Загоны как раз опустеют после твоего выхода, будет чем наполнить. Но человек нужен мне раньше, чем твои займутся едой. Он владеет тем, чем владеть не должен, и я хочу знать, из чьих рук он это взял. Имя учителя, Гхор. Ради этого имени я держу двух твоих ловчих живыми, хотя они бежали с поля.

Снова кивнув, Гхор развернулся и пошёл к дверям, на ходу загибая пальцы. Вплавленный металл на его предплечьях тускло отражал свет пола.

У самой арки он всё же обернулся.

– Сроки?

– Собирайся не спеша. – Лорд откинулся назад и повернул голову к восточной стене, за которой под серой грядой пахло чужой кухней. – Нора никуда не денется. Они там даже не знают, что дверь уже найдена…

Глава 5

Толща сомкнулась за спиной.

Идти в глубь пришлось, как идут по грудь в воде: наклонив корпус, продавливая каждый шаг. От пола до свода стояла сплошная серая толща Пустоты. С каждым вдохом грудная клетка расширялась через силу, будто её стянули тугой повязкой. Уши заложило.

Первые десять шагов я считал выдохи, заставляя себя дышать размеренно. Хотелось развернуться, добраться до арки и там вдохнуть полной грудью. На каждом шаге приходилось напоминать себе: воздух есть, ещё один вдох. К двадцатому шагу стало легче. Я приноровился к давлению и двинулся дальше, чувствуя, как серое нечто плотно облегает плечи.

Оглянувшись, я увидел арку жёлтым пятном света. За ней угадывались копьё Тар’гома и сутулый силуэт Кас’дана. Над самым проёмом по внутреннему изгибу камня тянулась строка знаков, невидимая снаружи.

Я вернулся к арке и приложил ладонь к холодному камню. Знаки сразу отдали посыл. Родовые пластины действовали так же, укладывая в голову готовый чужой мыслеобраз.

«Чтобы повелевать Пустотой, нужно самому стать Пустотой».

Звучит торжественно. А делать-то что? Наставники всех миров любят такие слова: «стань единым с клинком», «слейся с потоком». Мне бы для начала посмотреть, как это делается: куда направить силу, что почувствовать. Ладно, надпись запомнил. Поищем теперь где тут показывают сами приёмы…

Тар’гом со своей стороны арки скорее всего видел, что я застрял у порога, однако окликать и давать новых напутствий не стал. Правила простые. До угасания деревьев время моё, и тратить его у входа или в глубине я волен сам.

Шагов через тридцать стены разошлись.

Зал оказался размером с нашу рыночную площадь. Свод терялся в серой толще, пол блестел, отполированный тысячами ног. По периметру шли ниши в рост, и в каждой стояла живая картина.

Свет шёл от самих картин без мерцания. От каждой ниши по полу протянулась бледная дорожка. Их возраст я даже прикидывать не стал. Народ Тэй’лы ушёл под землю поколения назад, хотя зал выглядел так, будто мастера закончили работу только вчера.

В ближней нише саэрн в старинной накидке подносил ладонь к валуну. Камень истаивал под пальцами слой за слоем, как воск у пламени, без пыли и осколков. Через десяток вдохов валун исчезал, после чего картина начиналась заново. Кто-то до падения уложил в формацию само умение. Теперь она повторяла его век за веком для каждого, кто дойдёт до этого зала.

Во второй нише боец бил копьём с места, коротко, без замаха. В момент удара копьё расходилось: древко оставалось в руках, а наконечник возникал у мишени в дальнем конце картины. Следующий удар доставал цель у самого края, куда копью лететь и лететь. Пространство между древком и остриём в этом ударе попросту не участвовало.

Сколько там до дальней мишени? Шагов сорок. Рука сама примерялась: а если так с острогой? Отставить. До таких ударов мне как отсюда до столицы пешком. Сначала капля, потом мечты.

Возле третьей ниши я застрял.

Практик набирал в себя серые потоки, после чего исчезал целиком, без вспышки и пепла. Был и кончился. Первая мысль вышла мрачной. Хорош путь, если на вершине растворяешь себя в Пустоте сразу и навсегда.

Потом картина пошла дальше, и практик появился у противоположного края ниши. Целый, с тем же узором на накидке. Постояв, исчез снова, чтобы спустя миг возникнуть на прежнем месте.

Я выдохнул. Значит, не самоуничтожение. Перемещение.

У этой ниши я простоял ещё три полных круга записи. С каждым повтором глаз выхватывал новую деталь. Перед исчезновением потоки на миг заливали фигуру целиком, не оставляя зазора, и она становилась неотличима от толщи. Потом серое свободно отпускало её в другом месте.

Стирание материи и удар сквозь пространство. На вершине пути практик уже сам шагал сквозь него. Вот куда ведёт дорога, на которой я топчусь у первой ступеньки, аж ладони зачесались.

В центре зала лежала круглая площадка, обведённая канавкой в палец глубиной. Над ней висела ещё одна, уже учебная запись. Полупрозрачная фигура сидела, скрестив ноги, пока серые потоки тянулись к ней со всех сторон. Меня толща всю дорогу от арки обтекала, а в это тело входила. Граница постепенно истончалась и пропадала вовсе. С этого мгновения фигура вела потоки одним намерением. Поднимала ладонь, следом поднималась толща.

Сначала впустить. Потом стать единым. Управление приходило последним, само, как награда.

Вот он, приём. Я следил за ладонями фигуры, за дыханием, за тем, как толща Пустоты касается её груди и проходит внутрь. Пытался уловить момент, когда практик впускает силу. Запись уже шла на очередной круг, а я всё смотрел, вытянув шею.

Рядом с записью, на краю площадки, сидел живой ученик. Молодой саэрн с гладко уложенной тёмной гривой и узкой светлой прядью у виска. Поза до мелочей повторяла учебную. Между его ладонями висел шар Пустоты размером с капусту, плотный, с чёткой гранью.

Я невольно посмотрел на свою ладонь. Над ней мне удавалось собрать каплю с булавочную головку и продержать её одиннадцать секунд, целиком сосредоточившись на ней. А здесь – целый шар, и саэрн сидит себе спокойно с закрытыми глазами.

Мешать я не стал и двинулся дальше вдоль стены. У дальнего края зала стояла тёмная плита в мой рост, гладкая, с выемкой под ладонь на уровне груди. Верхнюю треть покрывали строки знаков. Принцип знакомый: мерила такого устройства попадались мне и наверху. Приложи руку и получи ответ.

Я приложил ладонь к выемке.

По плите поднялась искра и замерла у самого низа. Ниже засечки, вырезанной над основанием. Знаки возле засечки отдали короткий посыл: сродство детёныша.

Под ней камень был гладким. Даже для детёнышей меру предусмотрели, а я умудрился оказаться ниже. Я убрал руку, выждал и повторил попытку. Искра замерла на прежнем месте.

Хуже детёныша, зато расти есть куда. Врать стела не умела, за это я такие приборы и уважаю.

Прикоснувшись к остальным строкам, я прочёл десятки имён на разной высоте. Ближе к вершине знаки были старинными, как на родовых пластинах с рынка, и смысл доходил с задержкой. Местные гении, надо полагать. Те, кем Исток гордится и кого ставят в пример.

Оставалось проверить круг.

Переступив канавку, я сразу почувствовал себя хуже. Снаружи толща давила, здесь же стояла почти твёрдой, и каждый вдох приходилось забирать с боем. Под ложечкой сосало, в ушах звенело. Я сглотнул и расправил плечи, стараясь освободить грудь для вдоха. Здесь давление было сильнее, чем у входа.

Я сел в паре шагов от саэрна на выемку в камне, отполированную чужими коленями. Замедлив дыхание вчетверо, позвал Пустоту.

Струйка сразу потянулась к руке, и за пару секунд над ладонью собралась капля. У озерца приходилось ждать до полусотни секунд. Я подался к ней, уже улыбаясь. Так быстро! Теперь главное: проверить, сколько она продержится сама.

Капля спокойно висела под взглядом. Я перевёл внимание на соседнее русло и краем глаза увидел, как она вытянулась к нему тонкой полоской. Через мгновение полоска слилась с потоком.

Во второй попытке я дал капле уплотниться, прежде чем отвести взгляд. Края разошлись, едва я посмотрел на канавку под ногами. В третий раз следил за ней дольше, отсчитывая секунды. Всё шло хорошо ровно до того момента, когда я отвлёкся.

Я менял мелочи, уводя внимание рывком или плавно, иногда лишь наполовину. С половиной капля жила, однако такой результат не считался. Держать вполглаза всё равно значит держать. Настоящая проверка одна. Забыл про каплю совсем, а она осталась. У соседа по кругу шар висел между ладонями сам, пока хозяин сидел с закрытыми глазами и, судя по дыханию, думал о чём угодно, кроме него.

У озерца я порой тратил десятки минут на создание одной капли. Здесь благодаря формации хватало нескольких минут. Но стоило переключиться на что-то другое, и вся собранная сила уходила обратно. Значит, здесь я мог чаще повторять опыт. Но до самого удержания ещё предстояло добраться.

К исходу отведённого срока я успел сделать десятка два попыток и только-только начал что-то нащупывать… Стоило только капле распасться, как я уже понимал, что попробую в следующий раз. Припасы лежали в перстне. Я разогнул затёкшую ногу и потянулся посылом к арке:

– Тар’гом, попроси у Круга ещё время. Здесь я собираю каплю за пару минут, у озерца тратил до часа. Хочу остаться и поработать несколько суток. Еда и вода у меня с собой.

Перед самым угасанием деревьев я уловил его ответ и опустил ладонь на колено, чтобы выслушать:

– Круг разрешил. Раз формация помогает, занимайся ещё несколько суток. О конце срока тебя предупредят. Мы с Кас’даном уходим, стража остаётся у арки.

– Спасибо. Я буду здесь, в зале, – послал я ответ и снова подставил ладонь потоку.

О кухне я не тревожился. Рид ещё при выходе остался на хозяйстве за старшего, а ученики после экзамена справлялись и без меня.

Жизнь в Истоке оказалась простой. В перстне ждали лепёшки, вяленая рыба, фляга и стопка собственных оладий. Ел я дважды в сутки, не выходя из зала. Спал у стены, подальше от круга, завернувшись в плащ: сны в серой толще снились серые, зато короткие. Проснулся, поел, сел в круг. Для культиватора в затворе распорядок обычный. Дни считал по трапезам, других часов тут не было. Сосед за всё это время круга не покинул ни разу: похоже, долгие сидения для местных дело житейское.

Первый день я потратил на дыхание, замедляя его вчетверо и ввосьмеро, задерживая после вдоха или выдоха. Капля собиралась то быстрее, то ленивее, но умирала одинаково. Стоило переключить внимание на другое, и она пропадала.

Второй день ушёл на приток. Я звал Пустоту от стены, где толща гуще, затем снизу, от пола. Пробовал вести струйку по дуге и напрямик, садился сразу после еды, на пике ясности, когда русла видны до последней прожилки. Разницы в сборе набралось сколько угодно. Условие смерти не менялось. Ушло внимание, следом ушла капля.

Ещё один подход устроил у самой кромки круга, где толща стояла гуще всего. Даже сесть там оказалось отдельным упражнением, потому что от давления ныли зубы. Капля собралась за один вдох, поставив рекорд, однако моего отвлечения всё равно не пережила.

На третий день сосед закончил.

Шар между его ладонями не лопнул и не растёкся. Он стёк в толщу послушной струёй, как вода в воронку. Саэрн поднялся одним движением. За все эти дни он ни разу не открыл глаз в мою сторону, а теперь посмотрел.

– Можно задать тебе вопрос? – послал я. – Мне нужен совет.

С ответом он не спешил, разглядывая меня так, как старшие ученики смотрят на новичка, который месяц бьётся над первым упражнением. Без злости, с усталым пониманием, что чуда уже не будет.

– Ты тот верховой, которому Круг дал особый допуск, – послал он наконец. Посыл был гладкий, ухоженный, под стать гриве.

– Он самый. Ив.

– Эр’сан. – Лёгкий наклон головы обозначил вежливость. – Совет один. Не трать время Истока.

– Почему ты так решил?

– Потому что ты пришёл зря. – Без насмешки и без злости. Так сообщают погоду. – Долго твоя капля живёт без твоего взгляда?

– Нисколько. Стоит отвернуться, и она пропадает.

– Столько и будет, хоть год просиди в этом круге. – Эр’сан медленно обвёл ладонью зал. – Формация здесь ни при чём, верховой. Дело в тебе. Вы растите моря, копите в них силу, заполняя тело до краёв. Мы рождаемся пустыми.

– Пустыми, – повторил я.

– Наш род жил в Пустоте. Камень висел слоями, между слоями лежала она, и предки дышали ею, как ты дышишь воздухом. Детёныш саэрна приходит в мир без искры внутри. Совсем без. Потом он растит пустое море, и Пустота входит в него сама, как вода в готовое русло. Ей есть куда войти. – Он помолчал. – В тебя входить некуда. Наполнение вытесняет пустое, это порядок вещей. Нельзя налить в полный кувшин. Пустота не борется за место. Она просто не входит туда, где места нет.

– Верховые в Гроте бывали и до меня, – послал я. – Хоть один научился?

– Ты видел женщину с зелёной прядью. Она живёт здесь двенадцать лет, умна и полезна Гроту. – Тон Эр’сана остался прежним. – Спроси у неё, сколько Пустоты она удержала в себе за эти годы. Ответ будет коротким.

Про Верену я и так знал, просто надеялся на продолжение её истории, о котором она молчит. Судя по тону Эр’сана, продолжения не было.

Каждое его слово подходило к моим распавшимся каплям, как пробка к горлышку кувшина. Точно по размеру. Кас’дан с самого начала говорил об отсутствии внутреннего русла. Старшие твердили о сродстве. Эр’сан добавил недостающий кусок. Русло не выроешь, пока земля занята. Если он прав, копать бесполезно. Надо освобождать место.

– Понятно, – отозвался я. – Спасибо за науку. Только уходить я не собираюсь. Научусь.

Эр’сан фыркнул, впервые за разговор выдав в посыле что-то живое.

– Стелу видел?

– Видел, конечно.

– Двадцать пятое имя сверху – моё. – Он сообщил это без нажима, как называют собственный адрес. – Я знаю, о чём говорю. Но пробуй, верховой. Стела рассудит.

Он направился к выходу, а толща расступалась перед ним сама, без единого усилия. У арки Эр’сан даже не оглянулся. Серое сомкнулось за его спиной без шва. Даже уходил он так, как мне пока не светило. Пустота провожала своего.

Я остался в круге один.

Двадцать пятый на стеле, значит. Вот почему от верхних имён шёл такой плотный посыл. Гений, которому Пустота открывает двери по первому стуку, объяснил то, что я третий день выцеживал из неудач по капле. Полному не нальют.

Обидного в его словах было мало, полезного много. Гений не поленился объяснить чужаку устройство мира, а мог молча пройти мимо. За такую науку благодарят, даже если она кончается словами «у тебя не выйдет». Особенно если так и кончается: злее работаешь.

Взгляд сам ушёл к арке, за которой пряталась надпись. Стать Пустотой. В первый день я посчитал её пустой фигурой речи. Зря. Это инструкция, у которой оторвали вторую половину, ту, где объясняют, как именно становиться.

Ладно, начнём с простого вопроса. Чем я, собственно, полон?

Из глубины донеслось сонное сопение Дины. Я прислушался. Вот с кого можно начать. Во мне живут двое. Дина спит во Дворце у самого Первого моря, а Вульфрам сидит при моей душе на привязи из Пламени. Два самостоятельных жильца в одном теле, если не считать хозяина. Какая уж тут пустота. Общежитие.

Начал я, как положено, с проверок.

Сеть на гримуаре первой. Я прошёлся вниманием по узлам, по одному, не спеша: каждый отзывался, каждый сидел там, где я его вязал. Когда-то Вульфрам прятал сеть от линзы пеленой, но пелена лежала сверху, а узлы всегда оставались моими. На пробу я качнул ближний, и сеть отозвалась целиком, до последнего узла. Выйдет старик или нет, хватка не ослабнет.

Дальше Дина. Зал закрыт, чужих поблизости нет. Воздухом она дышит тем же, что и я, а для полного счастья ей нужна разве что миска. Оставалось выбрать место. Пускать её в плотный круг незачем, мало ли как толща примет зверя. Подошёл угол у стены, в стороне от круга и прямого взгляда со входа. Я проверил его собственными лёгкими, постояв и спокойно подышав. Давит терпимо, место годится.

Порядок тоже имел значение. Первой выводить Дину: она телесная, камень и воздух для неё родная среда. Вульфрама последним и на самый короткий срок: снаружи Провал пьёт душу.

Теперь предстояло убедить Вульфрама. Я потянулся к нему по связи и предложил ненадолго выйти из моря души, пока я повторю упражнение.

– Наружу? – Вульфрам отпрянул от края души, натянув огненную привязь. – Ты помнишь, что этот твой Провал делает с душами? Он их пьёт, мальчик. Снаружи я таю.

– Помню. – Я проверил, как отзывается привязь, чуть потянув её к себе. – Будешь рядом. Соберу каплю один раз и сразу верну тебя. Начнёшь истончаться – верну раньше.

– Я и есть память. – Старик поднёс прозрачную руку к лицу, разглядывая пальцы. – Тысячи лет памяти. Отдай Провалу кусок – потеряешь его навсегда. А истает всё, – растаю и я.

– Поэтому следить буду за тобой. – Я приблизился, присматриваясь к его полупрозрачному лицу. – Каплю мне как раз нужно оставить без присмотра. Или ты предлагаешь мне становиться пустым, оставив жильцов на месте?

– Я предлагаю хотя бы раз подумать головой. – Старик сощурил угли глаз. – Хотя о чём это я. Ты уже всё решил, слышу. У твоего поколения решение всегда приходит раньше мысли.

– Зато приходит. – Я отпустил привязь, дав ей провиснуть. – Один раз, Вульфрам. И ты дома.

– Ладно уж, экспериментатор. – Старик махнул рукой и придвинулся к краю души. – Только попробуй увлечься своей каплей. Сам полезу обратно, пока ты на неё любуешься.

Из глубины отчётливо, с чувством, засопела Дина. На старика. Переводить не требовалось: не ворчи на моего человека.

Первой я выводил её. Убирать Дину внутрь умел давно, обратного же пути прежде проверять не приходилось. Не спеша позвал, представил её на берегу Первого моря и потянул. Первый раз ничего не вышло. Образ расплылся, по связи прилетело недоумение, будто я разбудил её и забыл объяснить зачем. Извинившись, выстроил картину заново, медленнее, и опять потянул. Воздух у колен сгустился. На камень шлёпнулись все три-четыре килограмма розового недоразумения с перламутровым панцирем.

Дина повертела головой, оглядела серую толщу золотистыми глазами и утопала в выбранный угол, деловито переставляя короткие лапы. Устроилась там и уставилась на меня: дальше что?

По связи передавалось любопытство. Дина обнюхала камень, потёрлась о него краем панциря и устроилась удобнее. Я выдохнул: с ней всё хорошо. Вот начнёт искать миску или спорить с Вульфрамом, можно будет считать, что освоилась.

Следом вышел старик. Прозрачный, с углями вместо глаз, он повис в шаге над полом.

– Мерзкое место. – Вульфрам брезгливо осмотрел толщу силы вокруг, прижимая руки к груди. – Душу тянет со всех сторон, хоть заворачивайся во что-нибудь.

Дина повернула голову и с явным удовольствием засопела на него уже вживую – всем носом, не жалея воздуха. Снаружи это получалось у неё куда выразительнее.

– И соседи, – добавил старик, даже не глядя в её сторону.

Моря потянуло сразу: знакомый расход, тот самый, что сопровождал каждый его выход. Долго держать старика снаружи было нельзя, да и незачем.

Усевшись, я замедлил дыхание и позвал Пустоту.

Капля собралась за два вдоха и висела над ладонью, пока я смотрел на неё. Я перевёл внимание на Дину в углу.

Капля растеклась по воздуху и ушла. Мгновенно, как все её сёстры.

– Доволен? – осведомился Вульфрам. – Может, вернёшь почтенную душу на место, пока от неё что-то осталось?

Я промолчал, разглядывая пустое место и складывая новую картину. Жильцы снаружи, а хозяин всё ещё полный. Значит, эту причину вычёркиваем. Что тогда остаётся?

Проверка, между прочим, вышла честной. Оба спутника находились в пяти шагах, каждый со своим характером и сопением. Внутри остался только хозяин, однако для Пустоты он по-прежнему выглядел занятой территорией.

Ответ плескался во мне самом. В двух морях до сих пор ходил запас силы. Для стихии, которая не входит в занятое, мои моря были самой занятостью. Кувшин с водой.

– С возвращением подожди, – сказал я Вульфраму. – Ты нужен мне снаружи, потому что опыт будет долгим.

– Долгим? – Старик насторожился. – Насколько?

– Пока я не выскоблю оба моря до дна.

Секунды две угли его глаз молча горели.

– Оба. – Вульфрам втянул воздух, которым не дышал. – Мальчик, я видел много способов угробить себя, парочку даже пробовал. Но осушать моря досуха в дыре, которая жрёт любую энергию… Кто тебя вытащит, если тело откажет?

– Тело не откажет. Уходит запас, вместилище остаётся, со мной такое уже случалось. – Я достал из перстня горсть духовных кристаллов и сложил их горкой у стены, подальше от места, где собирался работать. – А ты на время опыта переходишь на отдельное довольствие. Проверь, сможешь ли тянуть силу прямо из них.

Вульфрам подплыл к горке, недоверчиво щурясь, и протянул прозрачную ладонь. Верхний кристалл засветился, по граням побежала знакомая муть таяния: Провал брал свою долю прямо из воздуха. Но часть силы уходила в старика, это было видно по контуру. Он перестал истончаться, линии плеч и бороды набрали чёткость.

– Расточительно. – Вульфрам повёл ладонью над следующим кристаллом, пробуя перехватить струйку уходящей силы. – Больше половины мимо. В прежние времена за такое обращение с кристаллами били бы по рукам.

– В твоё время много чего было. – Я сравнил его плечи и бороду с тем, как они выглядели сразу после выхода. – А сейчас пальцы у тебя снова чёткие. Этого хватит, чтобы держаться?

– Хватит. – Старик сжал ладонь, затем раскрыл и осмотрел её с обеих сторон. – Пока кристаллы подаёшь.

Главное, мои моря перестали мелеть. Утечка, сопровождавшая каждый его выход, закрылась полностью. Теперь старик жил на кристаллах, а своё можно было тратить без оглядки на пассажира.

– Уговор, – сказал я. – Почувствуешь, что контур плывёт, опыт закончен. Возвращаешься сразу, без споров и геройства.

– Геройство, – проворчал Вульфрам. – Меня в нём тысячи лет не подозревали, сегодня тоже поздно начинать.

– Вот и договорились. Если что, зови голосом. Посыл к концу опыта я могу уже не услышать.

– Дожил, – вздохнул старик. – Основатель Горна при куче тающих камней, нянькой. Работай уже.

Дине я выложил еду у стены: полоску вяленой рыбы и две лепёшки из запаса. Она обнюхала рыбу, покосилась на Вульфрама, придвинула еду лапой поближе к себе и приступила. По связи покатилось сытое довольство. За неё можно было не волноваться.

Пришла очередь основной работы.

Я сел на своё место в круге и запустил Циклон. Маленькая воронка повисла в стороне от ладони. Я держал её в пределах круга, подальше от кристаллов Вульфрама. Обычно навык собирал рассеянную духовную энергию, а здесь вокруг была только Пустота. На вращение воронки уходила сила из моего запаса. Для этого я её и запустил.

Со стороны это, наверное, выглядело нелепо. Человек сидит и старательно расходует силу, ради которой совсем недавно сжёг сотни дорогих кристаллов…

Первое море пошло вниз.

Раньше я на подобное не решился бы даже на спор. У Первого моря жила Дина, и проверять на питомце, что произойдёт после полного осушения, я не собирался. Теперь она сидела у стены, хрустела рыбой, поэтому можно было скоблить.

Отлив отдавался во всём теле. Вода уходила плавно, вместе с ней глохли привычные мелочи. Посыл до стражи у арки теперь съел бы заметную долю остатка. Ясность зрения на потоках держалась, зато руки наливались ватной усталостью, будто я сутки таскал камни. Останавливаться я не стал. Уровень опускался, пока буднично не кончился. Воронка мигнула, запросив ещё.

Я не сразу поверил и провёл вниманием по морю от берега до берега. Дно. Чистое, без единой лужи. Странное ощущение: столько лет я наполнял этот резерв, дрался за каждую его каплю в голодные месяцы, а теперь сам вылил всё до последнего. Руки чесались остановиться. Я не остановился.

Первое море стояло совершенно сухим. Выжимали его и раньше, поскольку драки разрешения не спрашивают. Однако намеренно, по собственному расписанию я осушил его впервые.

Я перевёл оплату на Второе, волевым усилием, как переводят воду из одного русла в другое.

Запас Второго отдавался иначе. Он шёл густо, неохотно, тянулся тёмными нитями, и от каждой отданной доли по телу расходился короткий жар. Если Первое уходило отливом, то во Втором каждую долю приходилось вытягивать, как волокно из плотного жгута. Само море при этом оставалось собой: кровавая его природа никуда не девалась, я тратил содержимое, а не сосуд. Пламя тоже не шевельнулось. Оно горело от души, как горело всегда, и на моё разорение смотрело со стороны. Гримуар под сетью молчал.

Под самый конец меня качнуло. В глазах потемнело, пол круга на миг поплыл. Я переждал, дыша по счёту. Отпустило. У стены шевельнулся Вульфрам. Я поднял ладонь, показывая, что всё в порядке и работа продолжается. Уговор касался его контура, а не моего самочувствия.

Заодно я заглянул на кровавый ярус. Пусто. Остаток, стёкший туда после боя у ручья, за прошедшие недели тихо разошёлся на поддержку тела. Ярус высох без моей помощи.

Когда запас Второго кончился, я погасил Циклон и просидел с минуту, слушая себя. Тело было вялым, звуки доходили глуше. Воля стояла на месте. Восприятие тоже: Журчание настраивало глаза, а не кошелёк, и серые русла зала я видел до последней прожилки. А вот заплатить я больше не мог ни за что. Ни посыла, ни техники. Пустой.

Состояние оказалось незнакомым. Резерв и раньше кончался в драках, но тогда тело знало, что рядом еда с кристаллами и к утру всё снова нальётся. Сейчас я выскоблил себя по собственной воле и сидел внутри этой пустоты, словно в чужом доме. Вокруг было тихо и гулко, каждое движение мысли отдавалось эхом.

– … слышишь меня? – Вульфрам, оказывается, что-то говорил. Его голос долетал снаружи, ушами.

По привычке я потянулся к посылу, однако платить было нечем. Пришлось отвечать ртом.

– Слышу. Работаю.

Дина у стены перестала жевать. По связи толкнулось беспокойство, потому что ей не нравилось, каким я стал изнутри. Я подумал в её сторону что-то успокаивающее. Дошло или нет, но сопеть она перестала.

Замедлив дыхание вчетверо, я позвал Пустоту.

Струйка отделилась от толщи, и над ладонью собралась капля. Я выждал ещё несколько вдохов. Серое лежало над кожей, чёткое, плотное; теперь внутри у меня было достаточно места для него. Я перевёл внимание на камень рядом с коленом.

Когда снова посмотрел на ладонь, по ней уже скользил остаток серой дымки. Я попытался почувствовать, вошло ли хоть что-то в тело. Первое море было сухим, Второе тоже. Вся собранная Пустота вернулась в зал.

Я сидел не шевелясь. Спутники снаружи. Первое море сухое. Запас Второго выскоблен. Кровавый ярус пуст. Из меня вынуто всё, что я умел из себя вынимать, а Пустота смотрела на меня, как смотрела в первый день.

Для неё я оставался полным.

Вульфрам молчал, понимая, что сейчас лучше обойтись без острот. Я снова перебрал список, медленно, пункт за пунктом, как перебирают снаряжение в поисках трещины. Жильцы, Первое, Второе, ярус. Все пункты вычеркнуты. По известным мне правилам внутри уже не оставалось ничего, чем можно быть полным.

А я был.

Хорошо. Раз снаружи ответов нет, посмотрим изнутри.

Закрыв глаза, я ушёл в море души. Внутренний взор оплаты не просил, он был при мне всегда, как слух.

Обычно я заходил сюда по делу, чтобы проверить уровень или глянуть на Дину, и сразу возвращался наружу. Сегодня спешить было некуда. Я осматривался медленно, метр за метром.

Дворец Монарха встретил меня первым. Белые ярусы охватывали оба моря, от главных ворот к воде сбегали лестницы. Сейчас сбегать им было некуда: там, где всегда стояла вода, светлело голое дно, и нижние ступени повисли над пустым берегом. Непривычная картина. Я спустился взглядом по ближней лестнице до самого низа и прошёл по дну Первого моря из конца в конец. Сухо, как я и оставил его снаружи.

Сам Дворец я тронул вниманием, ярус за ярусом. Он отзывался, но отзывался как память: ни в стенах, ни в залах не было ничего, что можно вычерпать и потратить. Решение, ставшее камнем. Форма без веса.

Звёзды таланта висели над ярусами там же, где всегда. Девяносто девять огоньков. Я потянулся к ближней. То же самое: свет есть, вещества нет. Энергию морей я мог выплеснуть наружу, ею платили, её щупала чужая линза. Звёзды пощупать нельзя. Чертёж, вплетённый в меня.

Возле них я задержался дольше, чем требовалось. Просто давно не смотрел. Девяносто девять точек складывались в знакомое созвездие, и от него, как раньше, тянуло спокойной уверенностью. Наполнить кувшин уверенностью тоже нельзя. Дальше.

Следом открылось Второе море. Запас кончился, но само ложе сохранилось тёмным, кровавым и навсегда пропитанным Пламенем. Природа осталась при море, содержимого уже не было. Кровавый ярус над ним пустовал. Я убедился в этом при осушении, однако для порядка проверил снова. Сухо.

Гримуар лежал под сетью, там же, где я его оставил. Узлы держали переплёт, страницы были сомкнуты. Я осторожно коснулся книги вниманием. Сквозь переплёт отзывались заключённые в ней знания – примерно так же, как записи в родовых пластинах. Потянуть из неё силу оказалось так же трудно, как из стен Дворца.

Следом я задумался о Пути Монарха. Вспомнил, как принимал решения, из которых он складывался. Внутри отзывались Дворец и звёзды, но отдельного вместилища силы Путь собой, похоже, не представлял.

На этом список кончался. Я придирчиво, без спешки, прошёлся по нему второй раз, выискивая пропущенный угол. Дворец, звёзды, гримуар, Путь. Но и повторный проход не дал ничего нового.

Дворец, звёзды и гримуар откликались иначе, чем запас в морях. Я пока отложил их: искал силу, которую можно ощутить и израсходовать. Но вдруг я слишком привык искать её только знакомым способом? Что ещё я всё время пропускаю?

Я обвёл море души медленным взглядом, по кругу, как дозорный обходит тёмный лагерь, проверяя, все ли огни погашены.

И остановился.

Свет.

Водное свечение обволакивало море души со всех сторон. Мягкое, как солнце сквозь толщу чистой воды. Я заглянул под лестницы, за стены Дворца, потом поднял взгляд над звёздами. Свет заполнял каждый угол, одинаково ясный и внизу, и наверху.

Он был здесь всегда. Сколько я помню себя с Системой, с самых первых осмотров внутреннего мира. Благодаря ему я видел берега, Дворец и саму воду. И каждый раз смотрел на них, принимая освещение как должное.

Сейчас я смотрел. Долго, в упор.

Моря сухие. Ярус пуст. Пламя горело там, где ему положено, при душе, и его отсвет я знал наизусть: фиолетовый, живой, с рваной кромкой. Водный свет шёл от чего-то другого. Он даже не дрогнул, когда я выскоблил из себя всё до дна. Та же мягкость, та же сытость.

А свет не бывает сам по себе. Лампа жжёт масло, а деревья Грота пьют Пустоту. Моё Пламя вон тоже не бесплатное: ест душу, я проверял. Всякий свет чем-то топится. Исключений из этого правила я ещё не встречал ни в одном из миров.