Текст книги "Системный рыбак 18 (СИ)"

Автор книги: Ленивая Панда

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

В интерфейсе, рядом с ведёрком, проступил силуэт. Полупрозрачная фигура сидела на берегу нарисованного ручья, опустив ладони к самой воде. По мере чтения фигура набирала чёткость, а дыхание её замедлилось до четверти обычного.

К четвёртой пластине силуэт ожил и задвигался. К пятой в нём проступили тонкие серые линии: они оплетали руки фигуры и корнями уходили в ручей. Только двигалась фигура рывками: отдельные движения пока не складывались в непрерывную последовательность.

Дослушав шестую пластину, я проверил модель. Рывки никуда не делись. Знакомая картина.

Сканирование не завершено. Качество модели: 85%.

Так и думал. Где-то в этих знаках прятался пропущенный смысл.

Прослушав шестую пластину заново и медленно, я вернулся к пятой. Там зацепился за один знак: он повторялся трижды, и посыл каждый раз чуть менял оттенок. «Слушай не ухом». Сначала это был пустой стариковский оборот. Однако знак стоял у самой кромки нарисованного русла, и во второй раз посыл журчал глуше, из-под воды.

Не ухом. А чем?

Ладонью. Слушать ладонью, через воду, кожей.

Сдвинувшись к кромке озерца, я опустил левую руку в чёрную воду по запястье. Правой ладонью снова повёл по знакам.

Модель в интерфейсе дрогнула и перестроилась. Фигура на берегу опустила руки в ручей. Рывки исчезли, движения связались в одну непрерывную линию от дыхания к ладоням и дальше, в промежутки между струями. Всё это время фигура просто останавливалась, чтобы слушать.

Поздравляем!

Сканирование завершено. Качество модели: 100%.

Желаете сохранить Технику в свободный Слот?

От таких предложений не отказываются.

Получена техника: «Журчание Пустого Ручья (Полная)».

Настраивает восприятие практика на Пустоту и её течения. Открывает путь удержания Пустоты по принципу русла.

Значок с волнистыми линиями занял первую из пустых ячеек. Осталась ещё одна свободная, про запас. Порядок.

Теперь проба. Я повторил позу модели: ладонь в воде, дыхание вчетверо медленнее обычного. Оставалось почувствовать промежутки между потоками.

Сначала ничего не происходило. Обычная вода холодила запястье. Потом на дне морей знакомо шевельнулась струна, та самая, что отзывалась на еду. Только теперь она потянулась, и перед глазами проступил новый слой мира.

Мир, оказывается, был исчерчен.

Серые течения лежали повсюду. Тонкая жила тянулась вдоль стены от водяного гриба к соседнему дому. Вокруг далёких светящихся шаров закручивались медленные спирали. Над озерцом висела плёнка толщиной в палец, а под ней, в толще воды, тянулось медленное серое течение. Всё это время сила заливала пространство вокруг, а мне доставались лишь отдельные струны. Теперь русла лежали передо мной целиком.

Серые потоки оплетали весь Грот. До ближайшего рукой подать.

Протянув руку, я медленно подвёл пальцы к жиле у стены и попробовал взять её обычным верховым приёмом.

Течение обтекло пальцы и сомкнулось за ними. Ни зацепиться, ни зачерпнуть: рука прошла насквозь и ничего не удержала. Щепоть не помогла. Ковш ладони тоже. Попытка взять силой воли не дала даже ряби. Пустота не сопротивлялась, она меня попросту не замечала.

Ладно. Контрольный опыт. Достав из перстня отложенную с завтрака оладью, я отломил кусок и прожевал.

Вот теперь другое дело. От желудка вниз потянулась тонкая серая нить, обогнула каналы и легла на дно морей. Ворота работают. Просто они у меня одни и находятся в желудке.

Вытерев руку о штаны, я подвёл итог. Собрать Пустоту и управлять ею пока не могу. Зато вижу потоки и смогу проверять, как они отзываются на мои попытки. Уже не придётся судить об успехе только по смутному звону внутри.

Первый шаг сделан. Теперь нужно разобраться, что в этой технике означает удержание по принципу русла, и сравнить с методами других родов. Барахолку я буду прочёсывать ряд за рядом, пластина за пластиной.

А сегодня оставалось ещё одно дело, и откладывать его было нельзя.

Корень.

При лимите в шестьдесят порций кухне хватит корня ещё примерно на десять дней. А если снова обслуживать всех желающих, запас уйдёт за четыре-пять. Новых поставок пока не было. Значит, дорога к воротам, к Тар’гому: пусть сведёт с теми, кто ходит наверх. Убрав в перстень связку пластин и ящик с остатком кристаллов, я стряхнул с колен кристальную труху и двинулся через нижний ярус.

Путь лежал мимо лавки артефактора, той самой, где я приглядел короб-сушилку в первый день. И тут в глубине зашевелился Вульфрам с обычной деликатностью слона в посудной лавке:

– А материалы для ремонта? Ты обещал десяток разных, а так ничего и не купил. Маска сама себя не починит.

– Помню я, помню.

Зашёл внутрь.

В лавке пахло сухим мхом и тёплым камнем. Хозяин, кряжистый дед с бурой свалявшейся шерстью, при моём появлении не встал: он сидел за прилавком и держал у виска костяную пластинку, прикрыв глаза. Послушав, отложил её в ящик слева. Следующая пластинка ушла в правый.

– Ходи, смотри, – разрешил он, не открывая глаз. – Что возьмёшь в руки, то и обсудим.

Подход мне понравился. Я пошёл вдоль полок, по очереди беря образцы. В первый рыночный день Вульфрам просил купить десяток разных материалов для проб: здешних пород он не знал и без нагрева судить об их свойствах не брался.

Кусок белёсой кости с гулом внутри. Я сжал его в ладони, давая Вульфраму почувствовать материал через меня.

– Силы почти нет, – отозвался он. – Пока отложи. Поищем что-нибудь получше.

Тёмный камень с искристыми прожилками.

– Видишь трещину вдоль прожилки? Для пробы возьми целый.

Дед у прилавка на каждый возвращённый образец хмыкал. То ли одобрял мой выбор, то ли потешался над покупателем, который никак не решится потратить пару жетонов.

Моток тонко спрядённой шерсти.

– Это вообще для вязания.

Так я перебрал содержимое нескольких полок. К концу обхода в горсти у меня лежали два огрызка: пластинка спечённого мха, которая, по словам Вульфрама, «хотя бы не мусор», и осколок донного камня, «сойдёт проверить жар». Три жетона за оба; расплатившись, я спрятал огрызки в перстень. Не покупки, а слёзы, но для проб хватит.

Я уже поворачивал к выходу, когда вдруг заметил в углу что-то необычное. У дальней стены, между двумя плетёными коробами, стояло весло.

Обычное весло. Деревянное, потемневшее, с лопастью в мелких зазубринах. Им явно не один год выгребали против течения. Наверху такому место в любой лодке, там никто бы не оглянулся. Здесь, среди костяных пластин и грибной утвари, оно торчало чужаком с другого конца света. Во всяком случае, обычного дерева я в Провале не видел: здешние светящиеся растения выглядели совсем иначе.

Взяв весло, я провёл ладонью по черенку. Костяные кольца местной работы намертво вросли в дерево. Внутри шёл плотный, мощный поток. После «Журчания» серое русло проступало по всей длине от рукояти до лопасти, не расплёскиваясь ни капли.

– Что это за весло? – спросил я у продавца. – Дерево вроде из верхнего мира, а внутри Пустота. Откуда оно у вас?

– Глаз у тебя намётанный, верховой, – дед наконец отложил свои пластинки. – Или что там у тебя вместо глаза. Это весло сверху упало, годы назад. В дымку, бывает, роняют всякое. Дрянь истлевает, а это вот не истлело. Верена его у сборщиков выкупила за корзину клубней, возилась долго, мастерила. Летает оно.

– Летает? – переспросил я.

– Да, вместе с седоком. Она этим веслом со мной и расплатилась: задолжала за материалы. Только жрёт оно за троих. Крылатый лист рядом с ним почти Пустоту и не тратит, сам от Грота кормится. Зато наверху, на большой высоте лист вянет за полдня. А этому хоть год: наполняй Пустотой, и будет летать, где хочешь, пока силы хватит. Но учти, чем выше от земли, тем больше расход.

Я стоял с веслом в руках, а в голове уже летел над мёртвыми горами, где мы с Ридом месяц стирали ноги о камень. До верхних озёр за рыбой пешком полдня, по воздуху рукой подать. Потом можно идти вдоль хребтов, к которым не подобраться по осыпям. Летающий транспорт, что не вянет за пределами Грота.

Правда, с подпиткой пока тупик. Пустотой я не управляю, значит, наполнять весло ещё не умею. И разрешения летать наверх одному мне никто не давал. Но если разберусь с обоими препятствиями, смогу добираться до озёр и дальних хребтов без многочасовых переходов.

– Сколько?

– Две тысячи жетонов.

Полёт закончился. Посадка вышла жёсткой.

В моём кармане после сегодняшних торгов позвякивало четырнадцать жетонов. Четырнадцать. Против двух тысяч. В день открытия кухня принесла почти полторы сотни, но то был день открытия. Теперь потолок шестьдесят жетонов в день, и после закупки с долями учеников от них остаётся всего ничего. И это пока есть корень. При нынешнем лимите его хватит примерно на десять дней, но без поставок продажи не увеличить.

Поставив весло на место, к коробам, я ещё секунду подержал его за черенок. Хорошая вещь. Ничего, ещё свидимся.

– Отложить не прошу, – сказал я деду. – Спрошу иначе: за него часто торгуются?

– За пять лет ты первый, кто спросил цену, – хмыкнул дед. – Кому оно надо? Наши на листьях летают, а наверх никто не рвётся.

Уже легче. Покупатель на такой товар в Гроте один, и он сейчас пойдёт зарабатывать.

Выйдя из лавки, я повернул к воротам. В голове вместо утренней дощечки с вопросами выстроился новый наглый план. Сначала добыть корень у охотников, иначе кухня встанет. Потом увеличить продажи, поискать ещё техники связанные с водой. Глядишь, среди старых пластин найдётся подсказка, как удерживать Пустоту. Накопить жетонов и купить весло…

Шестьдесят порций в день – полтора корня. Чтобы продавать больше и не остаться без сырья мне нужны регулярные поставки. Пора было договариваться и наращивать производство…

Глава 3

У арки ворот, как и в прошлый раз, пахло влажным камнем и шерстью. Тар’гом стоял на своём обычном месте, у правого края, и слушал доклад дозорного. Меня он засёк ещё от поворота, но сперва дослушал своего подчинённого до последнего слова и только потом повернулся.

– Верховой.

– Старший. У меня дело к дальним отрядам. Мне нужен корень, им нужны жетоны. Хочу поговорить со старшими напрямую.

Несколько секунд Тар’гом молчал. Потом коротко свистнул посылом и отправил одного из молодых стражей вдоль стены.

– Бор’на вернулся вчера. Ир’ва собирается выходить. Тебе повезло. – Он перехватил копьё. – Торговлю и походы обсуждают при Круге. Жди здесь.

Ждать так ждать. При нынешнем лимите у меня было десять дней на договор с поставщиками. Отойдя к стене, я прикинул, с чего начать разговор. Выдавать свою нужду нельзя. Скажешь «мне очень надо» – продавец тут же поднимет цену. Это правило одинаково работает и на рынке у реки, и в пещере на дне аномалии.

Первым пришёл Ул’мех с посохом из обломка сталагмита. Посылы у арки слышны на половину яруса, поэтому звать главу отдельно не пришлось. Встал он у арки по-хозяйски, будто это место за ним и было закреплено.

– Где торговля и походы, там Круг, – сказал он вместо приветствия. – Продолжай, я послушаю.

Следом подтянулись старшие. Первой пришла поджарая пепельно-рыжая женщина: на ходу перекинула моток плетёной жилы с плеча на локоть, кивнула Тар’гому и молча встала в тени. Ир’ва, стало быть.

Второго я бы выцепил из любой толпы. Кряжистый, тёмно-бурый, на полголовы ниже Тар’гома и вдвое шире меня; левое ухо когда-то порвали, и срослось оно острым углом. Он подошёл вплотную, оглядел меня сверху донизу и только после этого представился:

– Бор’на. Ты тот, кто кормит город со сковородки.

– Я тот, кто хочет кормить ещё и твой отряд. Но сначала о деле.

Излагал я коротко, без заходов издалека. Кухне нужен вязкий корень, постоянно. Сборщиков к дальним берегам сейчас не пускают, а дальние отряды всё равно ходят наверх. Пусть приносят корень мне.

Бор’на дослушал и мотнул головой. Ну конечно. Отказать он решил ещё до того, как я открыл рот.

– Нет. Мы ходим за костью и жилами. А корень твой сидит в иле у самой воды. Берег там открытый, отряд на нём видно за два полёта копья. На таком берегу мы сами становимся приманкой. После того, что было у ручья… – Бор’на глянул на Тар’гома. – Ну, ты и сам знаешь. Стоять и ковыряться в иле мы не станем.

– А стоять и не надо, – сказал я. – Слушай, как я это вижу. Никаких отдельных заходов за корнем. Идёте своим маршрутом, занимаетесь своим делом. Попался корень по пути, у брода, на переправе, взяли. Не попался, прошли мимо. Ни объёмов, ни обещаний. Единственное условие: весь собранный корень сначала предлагаете моей кухне.

– Всё равно замедлимся, – сказал Бор’на. – Наклониться, отломить, глазок оставить. Это время. А за время наверху мы платим кровью.

– Поэтому я выкуплю любой объём: принесёте один корень, возьму один; принесёте десять, возьму десять. Три жетона за взрослый корень, жетон за мелкий. Не будет такого, что вы принесли, а я передумал.

Из тени подала голос Ир’ва. Спорить она не собиралась, она уже прикидывала, сколько того корня влезет в мешок:

– Случайный корень на рынке уходит за пять. Когда вообще появляется.

– Ну да, раз в полгода и уходит, – согласился я. – А я беру каждый и всегда. Пять жетонов от случая к случаю или три, зато с каждого выхода. Считайте сами, народ вы походный, у вас со счётом строго.

Бор’на почесал сросшееся ухо. Ага, торг пошёл. Кто спорит о цене, тот уже согласен продавать.

– Четыре, – сказал он.

– Три. И к трём я добавлю то, чего вам никакой рынок не даст.

– Ну-ка.

– Еду. Перед каждым выходом собираю вашему отряду паёк. Бесплатно. По головам и по дням: идёте втроём на два дня, получаете на троих на два дня. Принесли корень, не принесли, следующий паёк всё равно ваш. Вы мне не добычу обещаете, а право первым выкупить то, что найдётся.

Вот теперь они переглянулись. Ир’ва посмотрела на Бор’ну, Бор’на на Ул’меха, а Ул’мех на меня. Ну да, цифры сошлись у всех.

– Твоя еда, – медленно проговорил Бор’на, – это которая с ясностью? Про которую страж с развилки всем уши прожужжал?

– Она самая.

– Тогда не выйдет.

Приехали. Подвоха я ждал в цене, а вылез он совсем с другой стороны.

– Это ещё почему?

Вместо ответа Бор’на полез в поясной мешок и выложил на камень у арки свой харч. Серая плоская лепёшка легла на камень со стуком; край у неё грызли всерьёз и за несколько заходов. Рядом легла горсть сушёных грибов, сморщенных в тёмные комки.

– Дорога, – сказал он и постучал лепёшкой о камень. Раздался сухой деревянный стук. – Наверху огня нет. Совсем. Дым видно, свет видно, запах тянет по долине. Привалов нет: остановился – слушай, а не жуй. Посуды тоже нет. Вот это едим на ходу сутки, двое, трое. А твои оладьи я ел, у зятя отбирал. Горячие – да, хороши. А вот холодная оладья, парень, это мокрая тряпка. К вечеру в мешке она киснет, к утру ей можно раны затыкать. И соус твой мне в сумку не нальёшь.

Стражи у арки заухмылялись. Ул’мех вежливо разглядывал свод пещеры.

Мокрая тряпка. Мои оладьи. Так, спокойно.

Вот ведь зараза. А прав ведь, кругом прав. Выкуп, цена, гарантии. По всем правилам торговли я прошёлся, а самое важное пропустил: мой товар в их жизнь просто не влезает. Повар называется. Ресторатор с двумя звёздами и одной сковородкой.

– Дай. – Я кивнул на лепёшку.

Бор’на хмыкнул и протянул лепёшку. Угол поддался, только когда я дёрнул обеими руками. Пожевал. Пресно, сухо, вязнет на зубах, зато в мешке такую хоть год таскай. Жуёшь долго, челюсть устаёт, а язык всё ещё ждёт вкуса.

– И вот с этим ты охотишься трое суток.

– С этим и водой.

– Ясно. – Я вернул ему лепёшку и отряхнул ладони. – Тогда слушай. Сделаю вам другой паёк. Плотный брусок размером в ладонь. Едят холодным, прямо из мешка, без посуды и без огня. В мешке не крошится, к утру не киснет. Сытнее твоей деревяшки, и ясность при нём. Двух штук хватит на день пути.

– Бруска, – протянул Бор’на недоверчиво.

– Бруска.

– Такой еды не бывает.

– Оладий с ясностью ещё недавно тоже не было. Спроси у зятя.

Бор’на посопел. Возразить было нечем: его собственный зять сегодня утром снова стоял в очереди к моей раздаче.

– Пока что это слова, – сказал он наконец. – Покажешь еду, тогда и договор. Мы с Ир’вой попробуем сами, в деле. Доедет твой брусок в мешке целым, будет тебе корень с каждого маршрута.

– Справедливо. Когда ближайший выход?

– Послезавтра на рассвете, – отозвалась Ир’ва. – Идёт мой отряд. Четверо, на два дня.

– Паёк будет у ворот завтра к вечеру. На четверых, на два дня.

Четверо, два дня, по два бруска – шестнадцать штук. Для первого выхода добавлю ещё четыре про запас. Обещать сытость на день легко, а проверять её им придётся в дороге.

Бор’на ссыпал сушёные грибы обратно в поясной мешок и затянул его.

Ул’мех наконец отвёл взгляд от свода пещеры и негромко постучал посохом о камень. Всё, разговор окончен.

– Круг всё услышал. По три жетона за взрослый корень, по одному за мелкий, так и запишем. – Ул’мех помолчал и добавил без тени улыбки: – Только за вкус еды, которой ещё нет, я не поручусь.

– И не надо, – сказал я. – Завтра попробуете и решите.

Обратно я шёл через рынок, а серая лепёшка со следами зубов всё не выходила из головы. Дожили: когда-то ради моей кухни знаменитости выстраивались в очередь, а теперь я собираюсь доказывать своё мастерство мохнатому мужику с рваным ухом. И всё равно руки чешутся, вот что смешно. Давно у меня не было заказа без фокусов: ни титулов, ни интриг, только продукт, дорога и едок, которому плевать на цветы на тарелке.

Задача, между прочим, серьёзная: сытная холодная еда, лёгкая в переноске, которая переживёт дорогу в мешке и сохранит силу. В прошлой жизни над таким работали целые лаборатории армейских рационов.

Вместо лаборатории у меня каменная плита, котёл и три мохнатых поварёнка.

Ничего. Справлялись и не с таким.

Дома торговля шла полным ходом. Очередь упиралась в соседний гриб, из зала неслось Тэй’лино «Свободная касса!». Рид восседал посреди стойки и одним взглядом пресекал попытки взять третью порцию в одни руки. Судя по дощечке Бурти, до дневного предела оставалось порций пятнадцать. Ещё немного, и лимит выберут, плиты освободятся, а кухня перейдёт в моё полное распоряжение.

Я взял в кладовой несколько клубней и грибных шляпок, по горсти калёных семечек и вымоченных водорослей, утащил всё в закуток у водяной жилы и разложил на доске рядком. Ну что, граждане продукты, сейчас выясним, кто из вас чего стоит.

Прижав ладонь к доске, я замедлил дыхание вчетверо. Обычные краски потускнели, и поверх них проступили серые потоки.

Раньше я подбирал состав вслепую, по струне: звякнуло внутри, значит годится, промолчало, значит мимо. Теперь вся начинка лежала передо мной без подсказок струны. Грибные шляпки светились густо и без дрожи; серый свет лежал слоями по всей мякоти. Клубень рядом еле тлел: пара тонких нитей у кожуры, а внутри крахмальная пустышка. Семечки вспыхивали отдельными острыми точками. Водоросли светились слабо, но тонкие нити тянулись от кончика до кончика без единого разрыва.

Итого: сила в грибах, сытость в клубнях, жир в семечках. А водоросли… похоже, не дают потоку рваться внутри продукта. Не зря Тэй’ла после первой миски зелени разом увидела нити в собственном теле.

Теперь потери. Я отломил пласт грибной шляпки и бросил его на горячий край плиты. Всю жизнь меня заботила корочка, а теперь я смотрел, что делается внутри. Пока мякоть шипела и золотилась, серые слои уплотнялись и собирались к середине.

Я нарочно передержал ломоть, пока тот не почернел и не затвердел. Свечение осталось, но когда я попробовал кусочек, струна внутри едва шевельнулась. Сила в угольке была, только тело её брать отказывалось. Со вкусом та же история: сгоревшее даже желудок принимает с обидой.

Вторую полоску гриба я положил вялиться на тёплый дальний угол плиты и выждал минут двадцать. И вот оно: край задубел, а тонкая серая струйка поползла вверх и растаяла у свода. При сушке досуха продукт терял не только воду.

Ага. Значит, важно не пересушить: подсушивать можно, но снимать надо раньше, чем полезут серые струйки. Записываем.

Три очевидных варианта я перебрал и забраковал прямо там же, у доски.

Печёный клубень в дорогу? Сытно, держится, готовить проще некуда. Только весит много, а силы на грош. Охотник потащит наверх мешок балласта. Отпадает.

Сушёные грибы? Силы полно, хранятся вечно. Только комок сушёного гриба – еда для очень терпеливых: жуёшь его, жуёшь, а сытости никакой, крошки на дне мешка, да и при сушке досуха с той самой струйкой уходит лучшая часть силы. Отпадает.

Похлёбка? Смешно. Вода, огонь, котелок, привал. Всё то, чего у них наверху нет по списку. Бор’на бы даже дослушивать не стал.

Я сидел над разложенными продуктами и катал в пальцах калёное семечко. Что остаётся, если убрать воду, огонь и посуду? То, что человечество придумало задолго до меня: дорожный рацион. Пеммикан, силовые плитки, армейские брикеты. Ни один старый рецепт со здешними продуктами не повторишь, но принцип общий: берёшь самое питательное, убираешь лишнюю влагу, связываешь жиром и густой основой, прессуешь и подсушиваешь. Получается брусок: еды на полдня, а весит совсем немного.

Ну-ка, примерим на местный ассортимент.

Грибы дадут основу и силу; обжарим их до орехового запаха, чтобы тело легче приняло Пустоту. Печёный клубень даст сытость и мягкую массу для связывания крошки. Паста из калёных семечек добавит жир и скрепит смесь.

Водоросли порубим на полоски: они должны помочь Пустоте пройти через смесь без разрывов и не дадут плотной массе липнуть к зубам. Соли – в меру. И никакого вязкого корня: брусок удержат пресс и жир. Корень пусть остаётся для оладий, у него и так работы хватает.

Всё сырьё продаётся на ближнем рынке: дешёвое, ни одного редкого компонента. Готовить можно сразу большим пластом, а потом резать на порции: хоть на отряд, хоть на сотню бойцов. Для больших партий то, что нужно.

И тут нашлась вторая выгода.

Брусок нужен далеко не одному Бор’не. Силу этого мира я принимаю единственным доступным способом, через желудок. Других пока не выдали. Чем больше усваиваемой Пустоты войдёт с одной порцией, тем быстрее наполнятся мои моря. А у троих моих поварят от той же еды крепнут сгустки и проясняются потоки. Значит, под видом пайка я готовлю питание для собственной культивации и заодно для развития персонала. Охотники просто вовремя пришли с заказом.

Мысль мне понравилась. Люблю, когда одно блюдо решает сразу три задачи.

Тем временем Бурти стукнул о доску последним, шестидесятым камешком. Тэй’ла объявила, что порции кончились; очередь привычно поворчала и рассосалась. Рокан загремел мисками, а Бурти провёл угольком итоговую черту и убрал дощечку.

– Заготовку не убирать! – крикнул я из закутка и вышел в зал. – Плиты теперь мои. Сегодня после торговли делаем ещё одно блюдо.

– Опять новое? – Рокан оживился. – Какое?

– Военное, – ухмыльнулся я, глядя на их растерянные лица.

Через час кухня работала без суеты: каждый отвечал за свой участок и успевал за остальными.

Рокан пёк клубни. Два десятка серых кругляшей томились под перевёрнутыми мисками на среднем жаре; из-под глиняных краёв уже тянуло сладковатым печёным запахом, от которого в любом мире сводит живот от голода. Бурти стоял у плиты рядом со ступкой и калил семечки. Очередную партию он высыпал на сухой камень, помешивал до первого щелчка и сразу ссыпал в ступку. Щёлк. Шурх. Щёлк. Шурх. Ни одного сбоя. Ореховый запах пропитал всю кухню. Рид перебрался со стойки поближе и притворился спящим.

Мне достались грибы. Шляпки я нарезал толстыми ломтями и выложил на самый горячий камень, насухую, без единой капли масла. Ломти шипели, отдавали влагу, съёживались и покрывались по срезу золотисто-коричневой корочкой. Главное было снять их вовремя: мякоть уже уплотнилась, а край ещё не начал горчить. Запах и серый свет давали один сигнал: слои внутри ломтей сжимались, становились плотнее, и струна на пробном кусочке гудела низко и сыто. Вот теперь снимаем.

Тэй’ла орудовала ножом над водорослями: крепко отжимала вымоченные ленты и рубила их мелко, зло и очень быстро. Несколько дней у плиты, а ножом она уже работала не хуже иных поваров с трёхлетним стажем.

– В лучших домах так пахнет, – сказала она, кивнув на мой грибной угол. – Покупатели утром передерутся.

– Это не покупателям.

– А кому тогда?

– Охотникам. И вам заодно.

Она хмыкнула, но нож ни разу не сбился с ритма.

Дальше пошла сборка. Печёные клубни, ещё горячие, лопались под ложкой и разминались в плотное пюре; от мисок валил пар. Жареные грибы я порубил в крупную крошку, чтобы в бруске оставалось что пожевать. Бурти растёр калёные семечки в тяжёлую маслянистую пасту, тёмную и блестящую; воткнутая ложка стояла в ней колом.

В котёл отправились пюре, грибная крошка, паста, рубленые водоросли и соль. Я засучил рукава и месил всё руками до плотного теста: оно уже не липло к пальцам, но ещё сохраняло вмятины от ладони.

Раскатав пласт толщиной в палец прямо на чистом камне, мы накрыли его доской и придавили камнями, одолженными у горшков с квашеной зеленью. Пусть уплотнится, пока дальний край плиты остывает до самого слабого жара.

– А теперь самое тонкое, – сказал я команде. – Сушим. Не жарим, не печём. Убираем лишнюю влагу и вовремя останавливаемся.

Пласт лёг на тёплый камень и едва слышно зашуршал. Каждые несколько минут я поддевал его широкой доской и переворачивал: жар шёл снизу, так что стороны приходилось менять. В промежутках я сидел рядом на перевёрнутом ведре и держал ладонь на краю плиты. Серый свет собирался внутри плотными разводами: в грибной крошке гуще, в пюре слабее. Вместе с уходящей водой весь узор медленно стягивался к середине.

Первую партию я всё-таки запорол.

Увлёкся. Узор густел, а я передержал пласт до седых краёв. От них уже поднимались тонкие струйки, знакомые по первому опыту. Снятый с камня пласт был с виду целым, но на разломе сухо хрустнул и осыпался в ладонь горкой крошек. Обломок в кулаке треснул и рассыпался.

М-да. Вот тебе и брусок. Такой в мешке доедет до первого перевала, а дальше Ир’ва будет выгребать мою крупу со дна горстями.

– Испортилось? – Бурти уже был рядом и тревожно заглядывал мне под руку.

– Пересушил. И пасты пожалел. – Я растёр крошку в пальцах: сухая, рассыпчатая, жир едва чувствуется. – Смотри и запоминай, это ошибка дня. Паста здесь работает связкой: растёртое семя держит крошку, а масло не даёт пласту высохнуть насквозь. Мало пасты, и всё рассыпается.

Со вторым замесом я обошёлся умнее. Пасты из семечек положил в полтора раза больше, пюре оставил чуть влажнее, камни для гнёта взял потяжелее, да и пласт под ними пролежал дольше. На сушке уже не любовался узорами, а караулил момент. Едва серые струйки собрались показаться над краем, я снял пласт с камня, чтобы внутри осталась нужная эластичность и масса не крошилась.

Пласт остыл на доске и стал тем, чем должен был. Нож шёл через него, преодолевая упругое сопротивление; срез получался гладким и плотным, в тёмную крапинку от грибов и с зелёными нитками водорослей. Нарезав одинаковые бруски длиной с ладонь, я взял один и согнул. Брусок спружинил, но не сломался. Уронил на стол с высоты плеча: глухой стук, ни крошки. Сунул в поясной мешок, от души потряс и вытряхнул. Целый, сухой, углы на месте.

Вот теперь поговорим, Бор’на.

Два бруска я сразу отнёс к холодной водяной жиле: пусть полностью остынут. Пока мы отмывали кухню после эксперимента, они затвердели. Остальные бруски дошли на доске, и мы завернули их в сухую ткань.

– Пробуем, – объявил я и выставил на стол четыре миски. Пятую, с крошевом от загубленной партии, поставил перед Ридом: этому едоку прочность безразлична, у него всё усваивается. – Тёплый режем сейчас. А эта пара остывала у жилы с момента нарезки. Походный харч обязан работать холодным, поэтому проверяем именно её. Ну а главную проверку устроит мешок Ир’вы послезавтра.

Начали с холодных. Разрезав оба бруска пополам, я раздал куски и первым сунул свой в рот.

Плотно. Зубы входили с усилием, но грызть до боли в челюстях не приходилось. Сначала чувствовались соль и ореховый вкус калёных семечек, за ними – насыщенный, почти мясной вкус жареного гриба, а сладость печёного клубня связывала всё вместе. Под конец водоросли оставляли на языке лёгкий холодок. Жевать приходилось долго, и с каждым проглоченным кусочком сытость ощущалась всё сильнее. Полбруска и вот желудок уже полный.

А потом отозвалась струна.

Низко, плотно, куда гуще, чем от пары оладий. От желудка вниз потянуло знакомым течением, только теперь оно ощущалось целым ручьём вместо прежней ниточки. Сила из бруска входила в тело без сопротивления.

За столом ученики делились впечатлениями один за другим, а я не встревал.

– Целую миску жарёхи спрессовали в один кусок. – Бурти повертел свой брусок и снова откусил. – И орехами пахнет. Холодный, а вкусный.

– Наши в дорогу жуют сушёный гриб. – Тэй’ла отломила от своей половины второй кусок. – После такого его в рот не возьмёшь.

Дожевав, Бурти застыл и вытянул ладонь над столом. Серый сгусток покачался над ней и замер; край натянулся туго, без единой складки. Бурти уставился на него, не мигая.

– Край, – сказал он сдавленно. – Вы гляньте, какой край. Он у меня после оладий держит форму, но он же не такой… цельный.

Никто не глянул. Рокан был занят: держал над ладонью собственный сгусток и молчал. В другой день я бы на такое зрелище экскурсии водил. Сгусток не дрогнул ни разу, а гордец гонял его с пальца на палец, туда-обратно, всё быстрее.

– Наверху за такое дали бы больше жетона, – наконец выдал он, не отрывая глаз от серого комка. – Сильно больше. Учитель, это ведь дорожная еда? Её же караванами брать будут.

– Сначала пусть Ир’ва вернётся живой и довольной, торговец.

Тэй’ла, как обычно, доедала медленнее всех. Съев половину куска, она перестала жевать и уставилась куда-то мимо стола.

– Потоки. – Она провела рукой между серыми нитями. – После оладий они не такие чёткие. А сейчас видно каждую нить.

Поднявшись, Тэй’ла отошла в свободный угол и принялась за упражнения прямо между лавок. Через минуту рядом встал Бурти, а за ним подтянулся и Рокан, так и не выпустивший сгусток из пальцев. Никто их не гнал и не приглашал. Три ученика молча работали с Пустотой посреди кухни: грех терять такую ясность. Недоеденные куски лежали аккуратно завёрнутыми; Бурти, разумеется, первым спрятал свой в тряпицу про запас.

А ведь совсем недавно двое из них считали чистку клубней позором.

Через полчаса троица закончила упражнения и вернулась к столу.

– Всё ещё вижу, – послала Тэй’ла, глядя на нити у стены. – После оладий к этому времени уже проходило.

Я слегка прогрел ещё один брусок на плите и разделил на четверых. Он стал мягче, пах грибами сильнее, и жевать его было приятнее. А струна отозвалась так же, как на холодный. Значит, остывание эффекта не убило. Осталось проверить, что будет с бруском после двух суток в мешке и надолго ли охотникам хватит сытости.