Текст книги "Системный рыбак 18 (СИ)"

Автор книги: Ленивая Панда

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Доев свой кусок, я прикрыл глаза. После более сильной еды стоило проверить, не изменилось ли хоть что-нибудь с удержанием Пустоты. Серые нити текли вдоль стен, толстая жила тянулась над водяным грибом, а моя собственная сила шла от желудка ко дну морей. Я мягко потянул ладонь к ближайшей нити, вдоль русла, ровно так, как учили пластины.

Нить обтекла пальцы и сомкнулась за ними. Снова мимо.

Моя еда укрепляет весь Грот. Я варю Пустоту, прессую, продаю порциями, а сам принимаю её только через желудок. Щедро.

Ладно. Желудок пока справляется. Значит, будем развивать этот способ.

– Слушайте правило, – сказал я и отставил пустую миску. – С этого дня каждый работник кухни получает порцию концентрата. Каждый день, бесплатно, это часть содержания. Сразу после еды выделяем время на практику, прямо здесь, и это тоже работа. Покупателям остаются оладьи. А вот это, – я постучал ногтем по бруску, – для походов и для своих.

Рокан открыл рот, явно с вопросом про цену для караванов, посмотрел на меня и закрыл. Растёт парень.

– А называется как? – спросил Бурти.

– Походный концентрат. Или брусок. Приживётся то, что короче.

Вечером я отнёс Верене два бруска, один перед выходом слегка подогрел, второй оставил холодным, и попросил проверить оба под линзой. Кругу и старшим моих обещаний мало, им нужно её заключение. Учёная обнюхала оба образца, отломила крошку, долго жевала, глядя в потолок, и пообещала ответ к утру. Ученики унесли по небольшому свёртку на пробу своим семьям.

Домой я вернулся уже в сумерках, когда свет деревьев Грота начал тускнеть.

Едва я задвинул за собой засов, в глубине Моря Души зашевелился Вульфрам.

– Маска, хозяин, сама себя не починит. Огрызки, что ты купил, тоже не вечные. Мох, между прочим, сохнет.

– Спечённый мох. Он спёкся лет сто назад, куда ему ещё сохнуть?

– Вот и проверим, – отрезал старик. Даже из Моря Души он умудрялся командовать моей кухней.

Рид дрых наверху, на моховой лежанке. Зал стоял пустой и гулкий, деревья за окном притухли до ночного тления. Расчистив край стойки, я расстелил тряпицу и достал из перстня всё хозяйство: пластинку спечённого мха, осколок донного камня и её.

Маску Туманного Прилива.

Перламутровые пластины легли в ладонь привычной тяжестью, но на этом сходство с прошлым кончалось. Раньше от касания по ним расходилась водяная рябь, а свет стекал внутрь и тонул. Теперь пластины просто отражали тусклое вечернее свечение. Дорогая мёртвая безделушка, и только. Через левую скулу шла тонкая волосяная трещина. Я провёл по ней ногтем. Ни отклика, ни прежнего холода большой воды.

Сорок одна тысяча кристаллов, спор с Клейном, глубинная жемчужина. И трещина толщиной с волос поперёк скулы, которая превратила всё это в сувенир.

– Не гладь, не кошка, – проворчал Вульфрам. – Клади её слева и не путай с образцами. Начнём с малого: жар. Раскаляй ладони без скачков и без рвения. Руки хозяина мне ещё нужны целыми.

Я вызвал Пламя. Фиолетовые язычки легли на кожу и втянулись в неё. Ладони налились сухим жаром; над пальцами задрожал воздух. Родословная не откликнулась: родной огонь ей не вредил.

– Мох.

Зажав пластинку спечённого мха между ладонями, я медленно поднимал жар и слушал материал пальцами. Вульфрам слушал через меня. Целую минуту в зале стояла напряжённая тишина.

– Ещё, – командовал старик. – Ещё. Стой на этом… держи…

На «держи» пластинка повела себя дрянно. Сначала выгнулась горбом, потом покрылась мелкими трещинами. Тусклое серое свечение внутри потекло наружу струйками сразу со всех краёв. Горб просел, оставив в моих ладонях горсть тёплой и бесполезной бурой трухи.

– Труха, – подытожил я, ссыпая остатки на тряпицу.

– Труха была с самого начала, – поправил Вульфрам. – Жар просто это доказал. Этот твой мох годится подпирать дверь. Давай камень, с ним хоть не стыдно работать.

Осколок донного камня выдержал куда больше. Он принял жар всем телом, без единой трещины. Я раскалил ладони так, что воздух над стойкой поплыл, а камню хоть бы что. Остывая, он медленно отдавал тепло ладоням и воздуху.

– О, – сказал я. – Живой.

– Не спеши хвалить. Жар он держит, спору нет. А теперь погляди на него своим новым зрением. Поднеси его к силе и смотри, что будет.

Положив осколок на стойку, я замедлил дыхание. Ближайшая серая нить тянулась вдоль стены от водяной жилы. Я подвинул камень почти вплотную к самому руслу.

Нить дрогнула, обошла осколок по дуге и сомкнулась за ним.

Опять то же издевательство. Ни капли не зацепилось, ни крупицы серого света не осело на поверхности. Точно так же поток обходит и мои пальцы.

– Видал? – спросил я.

– Видал. – Вульфрам тяжело вздохнул. – Жар терпит, силу не держит. А мох твой держал крохи, но рассыпался от первого серьёзного тепла. Вот тебе и вся здешняя кладовая, хозяин: либо крепкое и пустое, либо сыпучее. Для маски не годится ни то, ни другое.

– Объясни толком. Что именно нужно?

– Думай, чему тебя вообще учили. Пластины маски проводят силу от ядра. Трещина разорвала этот путь. Для заплаты нужен материал, который принимает силу не хуже самих пластин. Иначе шов останется глухим. – Он помолчал. – Здешний камень для силы мёртв. А вот железо в том кольце у площади… ты его сам трогал. Оно держит больше силы, чем оба твоих моря, и годами не отдаёт ни капли. Из него можно сделать заплату, которая проведёт силу.

– Металл врат.

– Металл врат. – Голос Вульфрама смягчился; только работа могла так на него подействовать. – И скажу тебе больше, хозяин. Дай мне кусок такого металла, жар и время, и я не просто залатаю трещину. Я переберу крепление пластин целиком, по-своему. Старые мастера делали хорошо, но работали с тем, что было под рукой. С новым материалом Полог должен выйти глубже прежнего. Тогда твою родословную станет куда труднее найти даже тому, кто знает, где искать. А латать вещь такого класса местной трухой я не стану, даже не проси. Портить – не моё ремесло.

Убрав маску в перстень, я отправил следом осколок и тряпицу с трухой, а сам остался у стойки в пустом зале.

Портал местных я разбирать ради маски не собирался, тогда где мне найти подходящий материал?

Глава 4

Утром Верена выложила на стойку оба образца. Точнее, то, что от них осталось: от тёплого половину, от холодного обгрызенный угол.

– Для чистоты исследования, – пояснила она, поправив очки. – Линза показала одно и то же на обоих. Сила усваивается полнее, чем из сырья, ясность держится. Холод эффекту не мешает. Заключение для Круга я написала ещё ночью.

– А доела ты их тоже для чистоты исследования?

– Образец положено проверять до конца, – с достоинством ответила учёная и утащила со стойки последний ломтик.

А вот ответ на вопрос, возникший после вчерашнего разговора с Вульфрамом, за ночь так и не нашёлся. Металл, который держит силу, в Провале точно есть только в двух известных мне местах: во вратах, которые я разбирать не собираюсь, и на западной жиле, куда не суётся даже Круг. Так что маска отправилась в дальний угол перстня. До лучших времён.

К вечеру мы отнесли к воротам свёрток: двадцать брусков, по два на охотника в день и четыре про запас. Взвесив свёрток на ладони, Ир’ва заглянула под ткань, затем молча убрала его в поясной мешок. Ни вопросов, ни благодарностей. Походный народ: проверка покажет.

Двое суток я делал вид, что не думаю про этот мешок. Жарил, торговал, а про себя прикидывал, как там мои бруски трясутся по осыпям. На третье утро от арки прилетел посыл стражи: отряд вернулся.

У ворот уже топтался Бор’на, хотя его отряд никуда не выходил. Ага. Значит, не мне одному не сиделось.

Развязав мешок, Ир’ва вытряхнула остаток пайка на плоский камень. Три бруска легли рядком: углы целые, ни трещины, ни крошева на дне. Четвёртый был обгрызен с торца.

– Сар’ви, – сказала Ир’ва вместо объяснения и кивнула на молодого охотника, который старательно разглядывал свод пещеры. – Свою пару он прикончил к полудню первого дня. Потом ныл. Выдала штрафной из запаса, чтобы не слушать.

– Ныл? – переспросил я.

– Просил, – поправился Сар’ви от свода пещеры.

– Ныл, – отрезала Ир’ва. – Теперь по делу. Шли без огня, ели на ходу. Привалов не делали. Жуёшь долго, зато сытость до вечера, желудок не тянет. А под конец второго дня вот что.

Она вытянула ладонь. Серый сгусток собрался над ней и замер; край натянулся туго, без складок.

– Наверху он у меня всегда течёт, – сказала Ир’ва. – Там Пустота жидкая, держать тяжело. А после твоего харча и наверху держался. У Сар’ви тоже, а он из нас младший.

Взяв обгрызенный брусок, Бор’на повертел его и куснул. Жевал долго, обстоятельно, глядя поверх моей головы. Бор’на изображал раздумье, но решил всё уже на слове «сытость».

– Доедет, – заключил он наконец. – Такой и за пять дней доедет. Ладно, верховой. Считай, договорились.

Ир’ва выложила на камень корни: четыре взрослых, два мелких.

– У брода попались. Отряд не останавливала, сама наклонилась.

Четырнадцать жетонов перекочевали из моего кошеля в её ладонь. Ул’мех, который совершенно случайно проходил мимо арки со своим посохом, постучал им о камень:

– Круг слышал. Три за взрослый, один за мелкий, паёк перед выходом. Так и запишем.

Вот теперь у кухни появился постоянный поставщик. Запас на полке тает, а охотники приносят корень, пока ходят своими маршрутами. В прошлой жизни такой день означал одно: больше не нужно каждое утро бегать по рынку.

Так и зажили.

Следующий месяц прошёл без сбоев. Отряды уходили за костью и жилами, а возвращались ещё и с корнями. Приносили по-разному. Ир’ва стабильно сдавала четыре-пять взрослых с выхода. Отряд Бор’ны однажды приволок одиннадцать; случались и два пустых выхода подряд. Никто никому ничего не был должен. Уговор соблюдали обе стороны: охотники не обещали добычу, а я выкупал всё принесённое.

Бурти завёл вторую дощечку. На одной он теперь записывал расход корня, на другой – приход, и вечерами сводил записи с обеих, шевеля губами. По его подсчётам корня к нам поступало больше, чем расходовалось. После первого подсчёта я велел всё перепроверить. Повторный дал те же цифры. Хорошо, что корней становилось больше.

Лимит мы повышали постепенно. Сначала торговали по восемьдесят порций. Через неделю дошли до сотни, позже до ста двадцати. Очередь всё равно не кончалась: слух про ясность разошёлся по ярусам быстрее, чем Тэй’ла успевала кричать «Свободная касса». Цену я поднял до двух жетонов и написал причину прямо на доске у входа: в цене доставка корня с верхних троп. Народ поворчал всего день. Потом в ту же очередь за те же два жетона встали охотники. После этого спорить перестали: те, кто таскает корень на своём горбу, платят без возражений.

– Я это ещё месяц назад предлагал, – не удержался Рокан, когда Бурти подвёл первый итог по новой цене.

– Предлагал, – согласился я. – Только тогда это была бы цена с потолка, а сейчас цена с доставкой. Покупатель разницу чует, торговец. Запоминай.

Рокан запомнил. По морде было видно: услышанное он уже пересказывает про себя дяде.

На второй неделе кухня перестала зависеть от меня.

Всё это время три плиты грела одна нить моего Пламени, и без меня кухня остывала в прямом смысле слова. Уйду на полдня, и торговля встанет. Решение нашлось у артефактора, в дальнем углу, под связками светильников. Плоские каменные плиты с костяной спиралью, вросшей в нижнюю сторону. Подаёшь в спираль Пустоту, камень греется. Подаёшь больше, греется сильнее. Тот же принцип, что у светильников, только вместо света жар.

– Лежат у меня лет двадцать, – признался хозяин лавки. – Кому они нужны, у всех очаг. Разве что лекари брали, воду греть.

Мне были нужны. Все четыре, что нашлись.

На настройку ушёл день. За это время мы запороли три партии. Подав в спираль силы от души, Рокан спалил первую же партию оладий за десять секунд. Бурти, наоборот, подал слишком мало силы; его оладьи полчаса лежали на камне и так и не подрумянились. Подержав ладонь над камнем, Тэй’ла отсчитала про себя нужное время и поймала режим с третьей попытки.

– Три счёта, – сказала она этим двоим тоном старшего повара. – Учитель месяц назад объяснял. Ладонь над камнем держится три счёта, не два и не пять.

Стоя в стороне, я проверял нагрев плит по серому узору в пробных кусочках. Свет в мякоти уплотнялся к середине без разрывов. К вечеру ученики сами питали плиты Пустотой, и мне впервые не нужно было держать кухню на собственном пламени.

Приятная перемена. Месяц назад плиты без меня остывали. Теперь ученики знали рецепт и сами давали жар.

Концентрат мы гнали большими партиями в свободные часы: пласт на четыре доски, гнёт, сушка, нарезка. Часть уходила отрядам, часть своим. Съев после смены по куску, ученики шли упражняться между лавок. Без напоминаний: практика вошла в распорядок вместе с мытьём котла.

В начале месяца Верена притащила в столовую тяжёлый свёрток длиной в локоть. Водрузив его на стойку, она довольно выпрямилась.

– Мясо гончей. Выкупила у Круга после очистки. – Она поправила очки. – У меня теория. В крови Рида есть древнее демоническое наследие. Обычная еда его не питает, а тут мясо низшего демона, чистое, проверенное. Хочу посмотреть, что будет.

Рид открыл один глаз ещё на слове «мясо». На слове «гончей» он уже сидел на стойке и изучал свёрток с видом ревизора.

– Кормить по графику, – предупредила Верена. – Порция в день, не больше. И записывай, как меняется шерсть.

Кот прислал нам обоим образ: миска, полная до краёв, а рядом рука, чешущая за ухом. Условия сделки, значит. Верена торжественно почесала его за ухом. Договор вступил в силу.

Месяц кот получал мясо гончей по графику. Остаток хранился в перстне, подальше от глаз травоядных соседей. Шерсть залоснилась, бока округлились. Рид снова ходил широким, уверенным шагом. Однажды вечером, при задвинутом засове, Рид развернулся в большую форму. Простояв так несколько минут, бронзовый барс поднял три хвоста к потолку.

Я так и замер с тряпкой в руках. Месяц назад этот тигр не мог развернуться даже на минуту: тощий кот с тусклой шерстью экономил каждую крошку силы и грел мне бок на привалах. Теперь Рид упирался гребнем в потолок и занимал половину зала. С таким соседом хоть сейчас в горы.

Потом тигр сжался обратно до кота и потребовал добавку.

Восстановился. Уже хорошо. А вот того, на что надеялась Верена, не случилось: ни кокона, ни четвёртого хвоста. Учёная каждый вечер водила над ним линзой, хмурилась и записывала в свиток одно и то же слово. Я в него однажды заглянул. «Ждём».

Ждём так ждём. У меня, между прочим, была та же запись по собственному вопросу.

Освободившись от постоянного нагрева плит, я сосредоточился на освоении Пустоты.

Раз в пару дней я обходил лавки и старьёвщиков, разыскивая старые родовые таблички, созданные до падения. Обычных пособий мне больше не предлагали, весть о странном верховом, скупающем рухлядь, разошлась по рынку. Старьёвщица, продавшая мне «Журчание», теперь встречала меня по имени и сразу выкладывала на прилавок всё, что откопала за неделю.

Находок было мало. На большинстве табличек излагался тот же общий метод Круга, только другими словами. Попалась методика рода камня: сидеть на валуне, молчать и ждать, пока Пустота пропитает тело насквозь. Система промолчала: техника не водная. Я вернул табличку на прилавок. Каменные методы оставим местным.

Дважды старьёвщица приносила то, что нужно.

Первой была костяная пластина рода воды с верхних ручьёв, тонкая, с рисунком капель. Едва я взял её в руки, всплыло синее окно.

Обнаружена техника культивации, имеющая совместимость с Системой Легендарного Рыбака.

Желаете отсканировать технику «Ладонь Тихой Заводи» и сохранить в Системе?

Примечание: Для сканирования необходимо полностью прочитать руководство.

Конечно, желаю. Старьёвщица запросила восемнадцать жетонов. Сторговавшись до двенадцати, я провёл вечер за чтением у озерца. Пластина учила искать Пустоту в стоячей воде, где шум течения не мешает чувствовать промежутки между потоками. К концу вечера всплыло короткое окно.

Сканирование завершено. Качество модели: 100%.

А следом Система выдала то, на что я и рассчитывал.

Внимание!

В отсканированной технике «Ладонь Тихой Заводи» обнаружены новые элементы, которые могут дополнить вашу основную технику «Журчание Пустого Ручья (Полная)».

Желаете, чтобы «Журчание Пустого Ручья» поглотило отсканированную технику?

Желаю. Свободный слот у меня один, и тратить его на вторую технику восприятия я не собирался. Поглощение заняло несколько секунд. Перед глазами мелькнули цифры, прошла лёгкая рябь.

Процесс поглощения завершён.

«Журчание Пустого Ручья (Полная)» улучшено: добавлено восприятие неподвижных и застойных течений.

Энергия осталась на месте, ячейка свободна. Полезный режим, почти подозрительно щедрый.

Через две недели старьёвщица достала вторую находку: связку деревянных дощечек «Счёт Капели» рода воды с нижних террас. Я отсканировал технику с качеством модели 100%. Система предложила поглощение. Я согласился. Итоговое окно на этот раз сообщило о добавленной способности распределять внимание: техника учила вести десяток капель разом, не теряя ни одной.

И знаете что? Работало.

После первого поглощения за серыми нитями проступили русла. Поток шёл широко и медленно. В узких местах набирал скорость, а за выступом стены закручивался крошечным водоворотом. После второго я держал в поле зрения весь зал разом. Над водяным грибом тянулась жила, вдоль стен бежали ручейки. В углу за чаном стояло застойное пятно Пустоты.

Кас’дан, заглянувший на очередное занятие, долго смотрел, как я пальцем черчу ему схему потоков всего нашего зала.

– Верно, – послал он наконец, медленно, с расстановкой. – Всё верно, верховой. Ты видишь лучше многих наших. Порядок упражнений тоже верный. – Он помолчал. – Тем страннее, что дальше не идёт.

Каждый вечер, сев у озерца, я замедлял дыхание вчетверо и звал. И Пустота откликалась. Отделившись от ближайшего русла, тонкая серая струйка тянулась к ладони, затем собиралась над ней в каплю. Крошечную, не больше булавочной головки, но мою. Капля висела, пока я удерживал её вниманием: не тяни, дыши.

Оставалось научиться удерживать каплю, не сосредотачиваясь на ней. Любой местный детёныш делал это, даже не замечая.

Но стоило мне отвлечься, как капля тут же расходилась. Каждый раз. Таяла на глазах…

Я работал у воды и в сухом углу кухни, где русла тонкие. Садился сразу после еды, на пике ясности, когда потоки видны до последней прожилки. Менял ритм дыхания и позу, тянулся то одной рукой, то другой. Капля собиралась быстрее, держалась дольше, а на последнем шаге исход был один.

Личный рекорд упрямо держался: одиннадцать секунд. Потом капля распадалась.

Вот в чём проблема. Техники научили меня видеть и звать Пустоту, но тело не могло её удержать. У каждого местного есть внутреннее русло, куда сила входит сама. Эта особенность передаётся из поколения в поколение. У меня внутри два моря и огонь родословной. Богатое хозяйство, только русла для Пустоты нет.

Как-то вечером Кас’дан, глядя на мои мучения, обронил:

– Есть закрытая пещера, где ей проще тебя услышать. Там Пустота стоит густо, почти не течёт. Детёнышей туда не водят, рано. Допускают лишь тех, кто готов заложить основы Пустоты и перейти на вторую ступень. – Он пожевал губами. – Но это не мой разговор, верховой. Это разговор Круга.

Разговор Круга состоялся назавтра и был коротким. Выслушав меня у арки, Тар’гом ушёл. К вечеру вернулся и передал слово в слово:

– Круг отказал. Право на начальное обучение не даёт доступа в эту пещеру. Туда допускают тех, кто готов перейти на вторую ступень, а ты, по мнению Круга, упёрся в стену. – Он помолчал и добавил уже от себя: – Без обиды, верховой. Просто правило старше тебя.

Без обиды. Чужой дом, чужие правила. Значит, придётся добиваться допуска.

Вечером я расспросил учеников про закрытую пещеру.

– Безмолвный Исток, – важно сообщил Рокан. – Так называется та пещера под жилыми ярусами. Моего дядю водили туда перед переходом на вторую ступень.

– А мой дед в Круге, – добавил Бурти, втянув голову в плечи. – Он как раз решает, кого туда допускают.

– Поговорю, – пообещал Рокан.

– И я.

Поговорили. Через день Рокан передал дядин ответ: «подумают». Ещё через три дня дед Бурти выдал развёрнутое: «Круг подумает». Ну да, местная политика уже знакома. «Подумают» здесь заменяло вежливый отказ, а даты ответа можно было не ждать.

Дни шли. Ответа не было. Капля расходилась.

После очередной распавшейся капли я сидел у озерца и вдруг рассмеялся. Ну смешно же. Полгорода набирается сил на моей еде, стража хвалит мои бруски, Пустота из моих оладий послушно лезет в чужие тела десятками порций в день. Я, можно сказать, оптовый поставщик этой силы.

А в розницу, себе лично, мне её не отпускают.

Под конец месяца в столовую пришёл дед Ма’руна.

Своими ногами, без палки. Встал в хвост общей очереди. Я дважды глянул на него от плиты. Старик, которого месяц назад приходилось кормить с ложки, потому что Пустота в нём не держалась, стоял прямо и переругивался с соседом по очереди о ценах на клубни.

Всё это время еду ему носили мои ученики, через день, по очереди, уже без напоминаний. Тэй’ла докладывала: сначала сел и начал есть сам, потом встал. В последний раз она сказала, что он уже ходит по дому. И вот дошёл.

У стойки старик отсчитал четырнадцать жетонов, по одному, со стуком. Я отодвинул стопку обратно.

– Уговор был: расплатишься, когда встанешь. Считай, что до дверей столовой уговор ещё действовал.

– Я встал две недели как, – проскрипел дед, придвинув жетоны обратно. – Носили через день, по два за порцию. Считать я не разучился. Внук бы со мной так не спорил.

– Внук бы с вас и жетона не взял.

– Потому и говорю: не спорил бы. – Старик припечатал жетоны ладонью. – Бери, верховой. Мне до того света недалеко, а туда с долгами не пускают.

Долги. С таким доводом я спорить не стал и забрал жетоны. Получив порцию, старик занял место у стены. Ел медленно и не отвлекался.

Вечером Бурти подвёл итог месяца. Дважды сверив записи на своих дощечках, он позвал Тэй’лу проверить подсчёты. Только после этого объявил, стараясь не сорваться на писк:

– Две тысячи. Чистыми. После корня, пайков, плит и наших долей.

– Сколько? – переспросил Рокан.

– Две. Тысячи. – Бурти прижал дощечку к груди и держал обеими руками. – У деда в сундуке столько нет. Я в этом сундуке убирался, я знаю.

Две тысячи. Столько стоила одна вещь, ради которой я весь месяц откладывал жетоны.

Придя наутро в лавку артефактора, я молча выложил на прилавок четыре тугие связки жетонов, по пять сотен на шнуре. Бурти вязал их накануне весь вечер и пересчитал дважды. Осмотрев связки, хозяин покосился на меня. Затем перевёл взгляд в дальний угол, где между коробами пылилось потемневшее весло с костяными кольцами.

– Ты серьёзно? Оно тут пять лет стоит. Я уже прикидывал им квашню мешать.

– Серьёзно. Без торга.

– Без торга, – повторил хозяин. Вздохнув, он пошёл снимать с весла корзину, которую успел на него повесить.

Взяв весло обеими руками, я провёл ладонью по черенку. Дерево удерживало всю силу внутри, без единой утечки. Вот за что я платил. Первая крупная вещь, купленная в этом мире на деньги, заработанные оладьями. Звучит смешно, а держать приятно.

Дома весло встало у стены за стойкой. Пыль я стёр сразу: тёмное дерево блеснуло, костяные кольца плотно сидели в черенке. На зазубренной лопасти остались старые царапины. Внутри Пустота стояла единым плотным руслом, заметным с первого взгляда.

Смотреть на покупку за две тысячи жетонов можно и стоя. Пользоваться удобнее сидя.

Я положил весло на пол, уселся верхом и прижал ладонь к ближайшему костяному кольцу. Дыхание замедлил вчетверо. От русла вдоль стены отделилась серая струйка, потянулась к пальцам и собралась в каплю.

Я подвёл её к кольцу. Кость на миг посерела. Стоило направить внимание вдоль черенка, как капля распалась и вернулась в общий поток. Весло даже не качнулось.

Со второй попытки я удерживал каплю до самого касания. Та прожила обычные одиннадцать секунд, растеклась по кольцу и исчезла. Внутреннее русло артефакта осталось неподвижным. Ему требовалась сила, которую владелец удерживает сам и подаёт непрерывно. Подвести к кольцу кусок чужого потока оказалось мало.

Я слез с весла и поставил его обратно к стене.

– Купил деревяшку, не умея питать её силой, – пробормотал я себе под нос.

Вот и весь испытательный полёт. Пока я не научусь нормально удерживать Пустоту, весло останется дорогим украшением столовой. Отказываться от него я всё равно не собирался. За пять лет артефакт никому не понадобился, а после того, как я им заинтересовался, его купили бы за неделю: рынок так устроен. Когда я разберусь с Пустотой, а я разберусь, у меня будет на чём летать. Считайте это спором с самим собой на две тысячи жетонов.

Через несколько дней, замолчав посреди вечерней практики, Рокан уставился на собственную ладонь. Само по себе событие. Сгусток над ней больше не оплывал по краю. Он стоял. Сам. Рокан перестал сосредотачиваться на сгустке и заморгал, но тот не дрогнул. Грань оставалась чёткой, поверхность плотной.

– Держится, – послал Рокан сдавленно. – Я его не держу, а он держится.

Следом, той же ночью, того же добился Бурти. Его сгусток, который «всегда течёт», к утру уплотнился в тёмное ядро с чёткой гранью. Бурти на радостях уронил горшок с квашеной зеленью, перепугался грохота, а ядро даже не дрогнуло.

Придя к полудню, Кас’дан долго проверял обоих: водил ладонью и слушал.

– Вторая ступень, – подтвердил он наконец. – Заложение Пустоты. Оба разом. – Он повернулся ко мне и добавил с расстановкой: – Я учил три поколения, верховой. Так быстро второй ступени не достигают.

Ученики сияли. Гоняя сгусток с пальца на палец, Рокан явно репетировал встречу с дядей. Бурти сидел, не отрывая глаз от ладони. До этого сгустка он дошёл сам.

Я улыбался им от плиты, но собственная пустая ладонь чесалась.

Мои. Моя еда и мой ультиматум с чисткой клубней месяц назад. Из двоих наказанных, которых сплавили «к верховому в прислугу», выросли парни, шагнувшие туда, куда их сверстники идут годами. Так же я когда-то смотрел на первого су-шефа, которого вырастил из посудомойщика.

Потом улыбка сползла. Рокан и Бурти уже перешли на вторую ступень. Тэй’ла, самая упорная из троих, шла следом. А капля их учителя жила одиннадцать секунд.

Ученики растут быстрее наставника. Прямо хоть вывеску меняй.

На следующий день в столовую заявился дядя Рокана, худой, важный, с той же неровно обрезанной шерстью, что у племянника. Пришёл «посмотреть, где кормят». Съев порцию, он послушал, как племянник командует заготовкой. Перед уходом сказал мне коротко:

– Присылал в наказание. Забирать не буду.

Потом приходил дед Бурти. Он тоже оказался круглым и низеньким, только седым. Дед молчал, а его взгляд переходил с плит на дощечки учёта, потом на сгусток над ладонью внука и на самого Бурти. Уходя, коснулся моего плеча. Ладонь дрогнула, но старик всё-таки последовал чужому обычаю.

А ещё через день Тар’гом принёс решение.

– Круг рассмотрел ходатайство, – объявил он у стойки. Тар’гом старательно держал официальный тон, но уголки рта подрагивали. – Подано учениками, поддержано двумя семьями. Раз наставник довёл двоих до Заложения Пустоты, а сам упёрся в стену, Круг разрешает одно занятие в Безмолвном Истоке. Одно, – он поднял палец. – С сопровождением. Завтра, до угасания деревьев.

Ученики сами пошли и попросили за меня. Семьи поддержали. А мне сообщили только сейчас, через Тар’гома.

Кормить местных целый месяц, оказывается, тоже способ подавать прошения.

Назавтра меня вели вниз, ярусом ниже жилых улиц, коридором, где светящихся деревьев уже не было, только лишайник по стенам. Сопровождали Тар’гом и Кас’дан. Оба молчали, а Кас’дан даже ступал тише обычного.

У низкой арки Тар’гом остановился.

– Дальше сам. До угасания деревьев. Мы здесь.

Я шагнул под арку.

За аркой Пустота начиналась сразу, ещё в темноте. Потоки слились в сплошную серую толщу от пола до свода. Она стояла неподвижно и давила на кожу. Дышать стало трудно, воздух вязнул в горле. От давления заложило уши. Та самая тишина между струями, о которой твердило «Журчание», заполняла Безмолвный Исток.

Я сделал шаг, и толща качнулась мне навстречу…

* * *

Город на жиле, тем же днём.

Следопыт вошёл в зал Лорда сам. С пустыми руками сюда обычно втаскивали волоком, значит, он принёс результат.

Белогривая гончая легла у его сапога. За эти недели она отощала, но держала голову высоко. Ищейка прошла по следу до конца.

– Говори, – велел Лорд с возвышения.

– Нашли. – Следопыт не тратил слов. – От ручья след вёл на восток, до осыпи, а там обрывался у воды. Восемь дней гончая мотала нас по голому камню впустую. Потом из хребтов вышел отряд саэрнов, мехового народа с восточных троп. Они шли за травой, и она взяла след их силы. Мы их не трогали. Держась далеко позади, шли по остывшему следу. Проследили за тремя отрядами: все уходят в одну гряду и там пропадают.

– Пропадают, – повторил Лорд.

– Входы запечатаны камнем и затёрты. На глаз не отличишь от скалы. – Следопыт позволил себе паузу. – Но их выдал запах. Из щелей гряды тянет тем, чего в этих горах никогда не было. Жир на горячем камне и калёное семя. Саэрны так не готовят, господин: у их очагов пахнет мхом и варевом, и то из-под земли не учуешь. А из гряды тянет каждый день, с утра до ночи. По этому запаху я нашёл три щели, а гончая подтвердила: под грядой ходят те же, по чьему следу силы она шла от хребтов.

Лорд постучал пальцами по подлокотнику и едва заметно улыбнулся.

Верховой с острогой. Фиолетовый огонь и высушенные воронкой ловчие. Всё это время он сидел в норе мохнатых и, судя по запаху, неплохо устроился.

– Хорошо, – сказал Лорд. – Ты и гончая будете есть первыми.

Махнув ладонью, Лорд отослал слугу у дверей. Через минуту в зал, пригнувшись под аркой, вошёл Гхор.

Ростом полководец доставал до свода, плечами перекрыл бы арку. По его предплечьям, от локтей к запястьям, шли вплавленные в плоть полосы металла жилы, старая награда за старую войну. Пересчитав взглядом следопыта с гончей и слуг у стен, Гхор склонил голову настолько низко, насколько требовал этикет.

– Гряда к востоку, – сказал Лорд. – Под ней нора мохнатых. Целый город, если след не врёт. След не врёт?

– Не врёт, – сказал следопыт.

– Загоны полны, – продолжил Лорд. – Молодняк дорос, из зева пришло свежее пополнение. Мяса хватит на долгий выход. Бери сколько нужно. Вскроешь гряду и возьмёшь город.

Гхор кивнул. Вопросов о городе у него не было: города он брал.

– Теперь главное. – Лорд подался вперёд, и раскалённый пол под возвышением засветился ярче. – В норе живёт человек. Верховой. Пятизубая острога, фиолетовый огонь. Этого доставить ко мне живым и говорящим. Лучше целым. Огнём не жечь, кровь не выпускать. Петлю на горло не класть. Всё остальное, что в норе дышит, меня не заботит.