Текст книги "Системный рыбак 6 (СИ)"

Автор книги: Ленивая Панда

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 4

– Легко, – фыркнула Эмма. – Пойдём, здесь камина нет.

Она спрыгнула с кресла, всё ещё сжимая перстень в кулачке, и решительно направилась к двери. Я переглянулся с Ридом. Кот лениво потянулся, всем своим видом показывая, что человеческие ритуалы его утомляют, но всё же спрыгнул на пол и потрусил следом.

Мы спустились в малую гостиную на первом этаже. Здесь, в отличие от спальни Виктора, пахло не благовониями и смертью, а старой пылью и остывшей золой. Огромный камин из дикого камня зиял чёрной пастью, в которой сиротливо лежали несколько поленьев.

Эмма подошла к очагу, чиркнула огнивом, которое нашлось на каминной полке, и подпалила растопку. Огонь занялся неохотно, облизывая сухую бересту, но через минуту весело затрещал.

– Ну вот, – сестра повернулась ко мне с видом заправского мага. – Папа говорил, что любой пространственный артефакт запоминает хозяина. Это как… как отпечаток грязного пальца на стекле. Пока не сотрёшь, внутрь не заглянешь.

– И ты предлагаешь его помыть?

– Нет, выжечь, – она размахнулась и швырнула перстень прямо в огонь.

– Эй! – я дёрнулся было, чтобы перехватить кольцо, но опоздал. Тяжёлый металл звякнул о решётку и скатился в угли. – Ты что творишь? Это же семейная реликвия, а не полено!

– Не бойся, – Эмма отряхнула ладошки. – Обычный огонь ему ничего не сделает, он только метку съест. Папа говорил, что духовный отпечаток – это сгусток энергии, и он боится чистого пламени. Мне самой пока силы не хватит его открыть, а твой фиолетовый огонь…

– Не будем с ним пока экспериментировать, тем более если камин нам в этом поможет.

Я присел на корточки перед пламенем.

И правда.

Над почерневшим серебром перстня воздух дрожал. Сначала это выглядело как марево над асфальтом в жару, но потом дрожание оформилось в тусклый, серый символ – переплетённые змеи, кусающие друг друга за хвосты. Метка Виктора. Она корчилась в языках пламени, шипела, словно капля воды на сковороде, но сдаваться не собиралась.

Процесс оказался долгим и утомительным. Нам пришлось просидеть у камина целый час, подкидывая поленья и наблюдая, как духовный отпечаток упрямо цепляется за металл, медленно истончаясь слой за слоем.

Лишь когда в камине прогорела целая охапка дров, серый дымок окончательно развеялся, втянувшись в дымоход.

– Готово! – Эмма победно улыбнулась, вытирая испарину со лба.

Я схватил каминные щипцы, выудил перстень из углей и бросил его на дубовый стол. Металл был раскалённым, от него шёл жар, но ждать, пока он остынет, терпения у нас не хватило.

– Ну-ка, дядя, посмотрим, что ты там нахомячил.

Влил каплю энергии. На этот раз барьера не было. Пространство артефакта распахнулось передо мной, как открытый настежь сейф.

И оно было огромным.

Если в медальоне Виктора помещался чемодан барахла, то здесь был целый склад.

Я перевернул кольцо над столом и тряхнул.

Сначала посыпались мелочи: тяжёлый кожаный гроссбух с медными уголками, небольшая, но увесистая бочка из тёмного дерева, какая-то странная чаша из матового стекла. А потом…

Потом на стол обрушился персиковый водопад.

Они Стучали, катились, подпрыгивали, заполняя собой всё свободное пространство, огромные, размером с кулак взрослого мужчины, розово-золотые плоды. Их было так много, что они образовали гору и стали скатываться даже на пол. Мгновенно комнату заполнил аромат такой густоты и сладости, что у меня свело челюсти.

Запах лета, солнца и концентрированной духовной силы.

– Ого… – выдохнула Эмма, и её глаза стали размером с эти самые персики.

Я вытряхнул последнее – небольшой бархатный мешочек, который глухо звякнул. Развязал шнурок. Внутри, переливаясь перламутром, лежали жемчужины. Девять штук. Каждая размером с хороший кулак, массивная и холодная. И в глубине каждой, как муха в янтаре, сияли крошечные звёздочки – целые россыпи.

Но сейчас даже звёзды померкли перед фруктовым великолепием.

Я пересчитал высыпавшиеся плоды автоматически, профессиональным взглядом повара, оценивающего поставку. Шестьдесят пять Сниперсов, которые не стали рыбками, а остались вкусными фруктами.

– Это же… – Эмма протянула руку и коснулась бархатистой кожицы ближайшего плода. – Те самые? С праздника?

– Ага. Дядя Виктор, оказывается, был запасливым бурундуком. Всё в дом, всё в семью. То есть, в себя.

Я взял один персик. Он был тяжёлым, налитым соком, и его кожица чуть пружинила под пальцами.

– Рид! – позвал я. – Иди сюда, у нас пир.

Кот запрыгнул на стол, брезгливо перешагивая через раскатившиеся фрукты. Он подошёл к горе, понюхал вершину, и его усы дёрнулись в выражении искреннего недоумения.

В мою голову прилетел чёткий, красочный образ: огромный, сочный кусок мяса, с которого капает кровь, а рядом – перечёркнутый жирным крестом персик, словно бы говорящий: «Серьёзно? Ты предлагаешь мне… вот это? Мне, который каждый день охотится на оленей?».

Он фыркнул, развернулся к нам хвостом и ушёл на спинку высокого кресла, откуда принялся наблюдать за нами с видом кота, который окончательно разочаровался в кулинарных вкусах своих людей.

– Ну, как хочешь, – я пожал плечами. – Нам больше достанется. Эмма?

Сестру уговаривать не пришлось. Она вцепилась в персик обеими руками и вонзила в него зубы.

Хруст. Брызги сока.

– М-м-м! – она зажмурилась и замычала от удовольствия. – Ив, это… это просто космос!

Я откусил свой.

Сладость взорвалась во рту, но она была не приторной, а сложной и многогранной. Я чувствовал: нотки мёда, цветочной пыльцы, ледяной родниковой воды и чего-то ещё, неуловимого, что заставляло каждую клеточку тела трепетать. Сок тёк по подбородку, липкий и горячий от энергии.

Мы переглянулись. В глазах Эммы я увидел то же, что чувствовал сам: дикий, первобытный голод. Не желудочный, а энергетический. Тело требовало ещё.

И мы набросились на эту гору.

Час спустя.

Я лежал в кресле, раскинув руки и ноги, и чувствовал себя удавом, который проглотил слона, а потом заполировал его бегемотом. Живот был натянут, как барабан. Дышать приходилось через раз и очень осторожно.

Напротив, на диване, в такой же позе валялась Эмма. Её лицо было перемазано засохшим соком, платье в пятнах, а взгляд расфокусирован и устремлён в потолок.

На столе возвышалась гора обглоданных косточек. Мы уничтожили все персики…

– Я сейчас лопну… – прошептала Эмма, не шевеля губами. – Если я пошевелюсь, я взорвусь.

– Не шевелись, – сипло отозвался я. – Это приказ главы рода.

Прикрыл глаза пытаясь переварить всю эту громаду. Да, мы могли бы просто очистить косточки, но оторваться от персиков было просто выше наших сил.

Рид сидел на своём наблюдательном посту и смотрел на нас с молчаливым укором. «Ну вот. Говорил же. Никакого чувства меры».

В дверь постучали.

Мы с Эммой синхронно вздрогнули и тут же застонали, потому что даже вздрагивать было больно.

Дверь открылась, и в комнату, сияя румянцем и энтузиазмом, вплыла Гретта. Она толкала перед собой сервировочную тележку, накрытую серебряными крышками.

– Ужин, господа! – провозгласила она радостно. – Альфред сказал, что вы, должно быть, проголодались с дороги! Я приготовила утку с яблоками, жирненькую, пирог с потрохами и сливочный суп!

Она сдёрнула крышку с центрального блюда.

Запах жареного жира, чеснока и мяса ударил в нос.

В любой другой день я бы оценил аромат. Но сейчас, когда внутри меня бурлили съеденные персики, этот запах показался мне самым отвратительным зловонием в мире.

Лицо Эммы приобрело отчётливый зеленоватый оттенок. А я почувствовал, как к горлу подкатывает ком.

– Убери… – прохрипел, махая рукой. – Ради всех богов, Гретта, убери это.

– Но… господин? – служанка растерянно моргала, переводя взгляд с горы косточек на наши страдающие лица. – Вы же… ничего не ели…

– Унеси! – пискнула Эмма, зажимая рот ладошкой. – Пожалуйста!

Гретта попятилась, гремя крышками.

– Как скажете… я… я оставлю на кухне…

Дверь закрылась. Мы выдохнули.

– Никогда больше не буду есть, – заявила Эмма.

– Будешь. Завтра. А сейчас… – я с кряхтением принял вертикальное положение. – Сейчас самое интересное.

Сгрёб со стола косточки в кучу, а потом придвинул к себе бархатный мешочек с жемчужинами и гроссбух.

– С косточками всё понятно, – я постучал пальцем по одной из них. – Внутри звёзды. Их нужно вскрыть. А вот с этими красавицами… – я подкинул жемчужину на ладони. – Тут сложнее.

Открыл книгу Виктора. Почерк у дяди был мелкий, убористый, с сильным нажимом. Это был не дневник, а бухгалтерская книга его преступлений.

Листал страницы. Даты, имена, суммы. Взятки, откаты, шантаж. Скучно. А вот в конце…

«Метод экстракции звёздной эссенции из жемчужин таланта».

– Ага, – я пробежал глазами по строчкам. – «Поместить объект в среду с предельной концентрацией духовной энергии. Время выдержки – от десяти до тридцати вдохов. Оболочка растворяется, высвобождая звезду».

Я посмотрел на бочонок.

– А вот и среда. Дядя подготовился.

Сбил обручи, снял крышку. Внутри плескалась густая, светящаяся жидкость, похожая на расплавленное серебро. Жидкая духовная энергия. Стоит наверное целое состояние, а тут у меня целый бочонок.

Вернулся к книге. Следующая страница заставила меня похолодеть.

Это был список.

«Жемчужина 1. Донор: Маркус Вэнс. Статус: мёртв. Изъято: 8 звёзд».

«Жемчужина 2. Донор: Лилия Грей. Статус: мертва. Изъято: 12 звёзд».

Имена шли одно за другим. Талантливые дети, подростки, бродячие практики. Виктор не просто коллекционировал артефакты, он охотился на людей. Выслеживал, убивал или похищал, выкачивал талант и закатывал его в жемчужины, как варенье в банки.

– Что там? – Эмма заглянула мне через плечо.

– Список покупок нашего дяди, – мрачно ответил я. – Только платил он не деньгами.

Мой палец замер на последней записи.

«Жемчужина 9. Цель: Молли Шторм. Результат: Ошибка. Донор: Амелия Флоренс. Статус: жива. Изъято: 15 звёзд.».

Я уставился на строчки.

Амелия…

Оказывается, она должна была быть ещё гениальнее. Виктор пытался обокрасть Молли Шторм, ту язву с молниями, но промахнулся и вытянул пятнадцать звёзд у Амелии. И она столько лет живёт, думая, что её текущий талант – это её предел, даже не подозревая, что её обокрали.

– Вот же урод, – выдохнул я.

– Ив?

– Ничего. Просто… наш дядя был тем ещё криворуким вором.

Я отложил книгу. Девять жемчужин. Восемь из них – наследие мертвецов, которым эти звёзды уже не понадобятся. А девятая…

Я нашёл её в мешочке. Она чуть отличалась оттенком, была холоднее остальных. Пятнадцать звёзд Амелии.

– Эту мы отложим, – я сунул жемчужину в карман. – Её нужно вернуть хозяйке. А остальные… и косточки…

Я посмотрел на Эмму.

– Готова стать гением?

– А это не больно?

– После того, как мы сожрали столько персиков? Хуже уже не будет.

Я ссыпал косточки в бочонок и на целую минуту в комнате стало тихо.

Потом по поверхности одной из косточек побежала трещинка, створки разошлись, и из щели проклюнулся бледно-золотистый росток, тоненький, как ниточка. Он потянулся вверх, подрагивая и разворачиваясь, словно его подталкивало крошечное упрямое сердцебиение.

– Ив, смотри! – Эмма вцепилась мне в рукав.

За первым ростком потянулся второй, третий. Косточки раскрывались одна за другой с негромким щелчком, и из каждой пробивался свой побег. На кончиках стеблей набухали крохотные почки, и из них, лепесток за лепестком, проступала сияющая звезда таланта.

Следом я опустил в бочонок восемь жемчужин. Эти повели себя иначе: энергия размывала их послойно, перламутровые чешуйки отслаивались тонкими спиральками, а из обнажённых сердцевин прорастали кристаллические нити, хрупкие и ветвистые, похожие на коралловые веточки. Каждая ветка несла на себе целую гроздь звёзд, проступавших на кончиках, как капли росы на паутине.

Через десять минут бочонок превратился в маленький сад. Золотистые стебли и жемчужные кораллы переплелись, наполняя комнату мягким тёплым светом.

Мы с Эммой уселись на пол по обе стороны бочонка и просто ждали.

Первые звёзды созрели минут через пятнадцать – огоньки мягко отделились от стебельков и зависли над бочонком, как спелые яблоки, которые ждут, пока их сорвут. Я протянул руку, и первая звезда легла в ладонь невесомой теплотой, впитавшись в кожу волной ясности.

– Ого, – выдохнула Эмма, сорвав свою.

Мы собирали по очереди: одну мне, одну ей. С жемчужных кораллов приходилось снимать целые грозди и делить пополам. Эмма принимала свою долю обеими ладошками и каждый раз зажмуривалась от удовольствия.

Нам потребовалось полчаса на наше маленькое садоводство. Когда последний стебелёк увял, а коралловая ветка осыпалась перламутровой пылью, в бочонке осталась только мутная жидкость потерявшая всю энергию.

Я закрыл глаза и вызвал интерфейс Системы. Небо над ведёрком было забито так плотно, что между звёздами почти не осталось темноты. Двадцать восемь старых и семьдесят одна новая, то есть всего их стало девяносто девять.

У Эммы же их число увеличилось до восьмидесяти шести.

– Поздравляю, – я потрепал её по макушке. – Теперь ты официально талантливее любого монстра в нашем региона, возможно даже в стране.

Она фыркнула и ткнула меня кулачком в бок. Кулачок был костлявый и острый, но это ничего. Откормлю.

Пока я сидел перелистывая бумаги, Эмму хватило продержаться в состоянии «я сейчас лопну» ровно десять минут.

Как показывает практика, детский организм представляет собой уникальный биореактор, способный переработать тонны сахара и чистой духовной энергии в концентрированное шило в заднице за рекордные сроки. Сначала сестра начала болтать ногами, потом сползла с дивана и принялась нарезать круги вокруг стола, а затем и вовсе заявила о невыносимой скуке от созерцания того, как я изучаю взрослые бумажки.

– Ив, можно я пойду к фонтану? – она дёрнула меня за рукав. – Там рыбки. Хочу посмотреть, как они плавают.

Я покосился на Рида. Кот сидел на спинке кресла и умывался, но при упоминании рыбок его уши локаторами развернулись в сторону сестрёнки.

– Можно. Только из поместья ни ногой. Рид, присмотри за ней, а если кто-то чужой подойдёт к воротам ближе чем на десять метров, разрешаю откусить ему ногу.

Кот спрыгнул на пол с глухим стуком и выразительно мяукнул, давая понять, что инструкции по охране периметра приняты к исполнению. Эмма с визгом выбежала в коридор, а Рид потрусил следом с видом утомлённого няньки, которому катастрофически недоплачивают рыбой.

В комнате повисла тишина, и я остался один на один с наследством Виктора.

Персики съедены, звёзды усвоены, но на столе стоял последний предмет: чаша из матового стекла, которая выглядела невзрачно, как обычная салатница, которую забыли помыть после жирного соуса. Однако в гроссбухе дяди напротив неё стояла пометка «Чаша Памяти» и длинная инструкция по активации, потому что эта штука работала как магический проектор, способный воспроизводить загруженные в неё воспоминания.

Я придвинул чашу к себе. Её стекло холодило пальцы своей шершавой поверхностью. Согласно записям, Виктор использовал её как личный дневник для особо важных моментов, видимо, паранойя заставляла его фиксировать всё, что он боялся забыть или хотел сохранить для потомков. Ну что ж, потомок здесь и готов внимать.

Ладонь легла на дно чаши, и я влил поток духовной энергии.

Стекло отозвалось мгновенно: матовая поверхность налилась молочным светом, а затем из чаши ударил луч, плотный и яркий поток света, который врезался в потолок, рассыпался веером и сформировал в воздухе объёмное изображение. Голограмма дрогнула, обрела чёткость и цвет.

Передо мной возникла роскошная комната с высокими сводами и знамёнами на стенах, где на ткани был вышит герб в виде двух скрещённых мечей на фоне пламени. Это точно было не наше захолустное поместье, а что-то гораздо более древнее и величественное.

В центре комнаты стояла колыбель, над которой склонились двое. Мужчину с широкими плечами и тёплой улыбкой я узнал по рисункам Эммы и портретам в гостиной, потому что это был мой отец, здесь выглядевший моложе и сильнее, без печати усталости, что застыла на холстах. Рядом с ним стояла женщина с тёмными волосами, моя мать, которая держала на руках свёрток.

– Борис, смотри, – она склонилась над младенцем. – Он открыл глаза.

Отец наклонился, и в его руке блеснул артефакт измерения, похожий на тот, что развалился сегодня на площади, только сделанный на много изящнее. Он поднёс кристалл к младенцу, и камень вспыхнул так ярко, что изображение в чаше засветило, заставив меня прищуриться.

– Тысяча… – отец побледнел. – Юлия, у него тысяча звёзд. Это невозможно, это уровень Основателя!

Картинка сменилась рывком, без перехода.

Та же комната, но теперь в ней было тесно от людей, потому что чужаки в дорогих одеждах с гербами Главной ветви клана Винтерскай стояли полукругом, и от их фигур даже через голограмму веяло могильным холодом и высокомерием. Вперёд вышел старик с сухим лицом и глазами-буравчиками.

– Решение Совета старейшин окончательное, – скрипел старик, как несмазанная телега. – Ребёнок побочной ветви не может обладать таким потенциалом, это нарушает баланс. Наследник Главной ветви, юный господин Валериан, имеет всего сто звёзд, и появление вашего сына ставит под угрозу авторитет правящей семьи.

– И что вы предлагаете? – отец едва сдерживал ярость. – Убить его?

– Зачем же так грубо, – старик усмехнулся одними губами. – Мы просто пересадим звёзды, потому что господину Валериану они нужнее для процветания всего клана. А ваш сын послужит семье как донор.

– Только через мой труп! – рявкнул отец, и вокруг его кулаков вспыхнуло пламя четвёртой ступени.

Рядом с ним встала мать, обнажая парные клинки, и, к моему удивлению, рядом с ними встал Виктор, молодой, злой, с горящими глазами, закрывший собой колыбель. За их спинами выстроились ещё с десяток человек: дяди, тёти, кузены, вся младшая ветвь клана Винтерскай.

– Вы не тронете племянника! – крикнул Виктор.

Бой был коротким и кровавым.

Я смотрел, как моих родственников убивают одного за другим, потому что мастера Главной ветви, практики пятой и шестой ступеней, просто раздавили сопротивление. Сапог давит муравьёв с большим уважением к ним.

Когда на ногах остались только отец, мать и Виктор, старик поднял руку, останавливая бойню.

– Борис Винтерскай имеет заслуги перед кланом, – процедил он с явным неудовольствием. – Совет постановил сохранить жизни: ему, его жене и брату, но сохранить силу мы им позволить не можем.

Отца поставили на колени, и удар ладони в грудь прозвучал как ломающееся стекло, ведь его море души разбилось вдребезги, сбрасывая культивацию с четвёртой ступени до жалкой второй. Матери и Виктору выжгли энергетические каналы, превращая их в калек, неспособных подняться выше закалки тела.

А потом они забрали меня.

Младенец в колыбели плакал, пока старик проводил ритуал, и из крошечного тельца вытягивали золотую пыль: мои звёзды, силу и будущее. Тысяча искр перетекла в специальный сосуд, оставив ребёнка пустым и тихим.

– Вы изгоняетесь в Дикие Земли, на окраину Империи, – бросил старик, вытирая руки шёлковым платком. – Живите в грязи, как и положено мусору. И запомните: если кто-то из вас попытается пробудить родословную или вернуться к культивации, мы вернёмся, и тогда в живых никого не останется.

Изображение перескочило вперёд, и счётчик времени в углу голограммы показал шесть лет.

Деревня Речная Заводь. Наш деревянный дом, ещё новый, пахнущий смолой. Чаша прокручивала фрагменты быстро, как листы бухгалтерской книги, и из этой мозаики складывалась картина, которую я не ожидал увидеть.

Семья Винтерскай не просто выжила в изгнании. Она процветала. Знания практиков четвёртой ступени, пусть даже искалеченных, на духовно бедных землях стоили дороже золота. Это вылилось в поместья, земельные наделы, торговые контракты по всей стране. Род Винтерскай за шесть лет из нищих изгоев превратился в одну из самых состоятельных семей региона, при этом намеренно оставаясь жить в деревне, подальше от столичных глаз и культиваторской суеты.

Но сила к ним так и не вернулась.

Чаша показала, как отец сидел в медитации часами, пытаясь раз за разом склеить осколки. Виктор был ещё упорнее и злее, но результат был удручающим. Его выжженное море души не могло вместить ни капли духовной силы, даже звёзды таланта не приживались, скатываясь в пустоту, как вода через решето.

А потом родилась Эмма и артефакт проверки обнаружил у неё пятнадцать звёзд…

Чаша пролистала несколько лет спорами между братьями, и все они крутились вокруг одного. Виктор горел надеждой: восстановить культивацию, вернуться в клан, отомстить. Борис каждый раз отказывал. Тихо, твёрдо, без объяснений, которые и так были очевидны. Дети должны жить в безопасности, а месть погубит остатки семьи.

Но с каждым отказом что-то менялось в лице Виктора. Вот он спорит яростно, стуча кулаком по столу. Затем настойчиво просит, сдерживая дрожь. А вот молчит, и его молчание хуже крика…

Ведь это из-за ребёнка Бориса их всех покалечили. Из-за тысячи звёзд в колыбели Виктор потерял жену, сына, братьев и сестёр, а заодно и собственное будущее.

Последние записи чаша выдала скупыми обрывками, но я и так понял. Виктор нашёл выход. Родословная близкого кровного родственника, если её извлечь целиком вместе с корнем, способна восстановить повреждённое море души, вернув возможность принимать звёзды и культивировать. Всё, что ему нужно, это дождаться, пока в Эмме пробудится кровь рода Винтерскай, и забрать её себе.

Для этого нужна помощь, и Виктор её нашёл.

Секта Чёрного Хлыста. Они согласились оказать ему поддержку в обмен на помощь в снабжении «ресурсами» их филиала под рекой. Того самого, что веками как паразит вытягивал жизненную энергию из черепаха.

Чаша мигнула, и в следующем фрагменте отца и матери уже не было. Только Виктор в траурной одежде стоял над двумя свежими могилами, и выражение на его лице не имело ничего общего с горем.

Значит, вот как это было. Не несчастный случай, не болезнь, не нападение зверей. Родной брат с помощью сектантов убрал единственное препятствие между собой и ребёнком.

Картинка мигнула в последний раз.

Теперь в кадре был только Виктор, который сидел в этом самом кабинете, уже такой, каким я его знал: грузный, с бегающим взглядом и печатью безумия на лице. Он говорил прямо в чашу, записывая послание.

– Борис был глупцом, – Виктор усмехнулся, и от этой усмешки по коже прошёл мороз. – Он думал, что если спрятать голову в песок, то охотник пройдёт мимо. Идиот. Рано или поздно в Эмме проснулась бы родословная, потому что кровь Винтерскаев слишком сильна. В Цитадели Главной ветви есть артефакт, Око Предков. и он чувствует пробуждение сильной крови на любом расстоянии. Чем ярче горит родословная, тем быстрее они засекут источник и отправят длань совета. Но они обломятся. Я буду первым и за всё отомщу…

Изображение погасло, луч втянулся обратно в чашу, и комната погрузилась в сумерки.

Я сидел неподвижно и смотрел на пустую стекляшку, чувствуя внутри пустоту и холод, как в выпотрошенной рыбе. Значит, вот оно как, и дело было вовсе не в жадности или зависти, а в страхе, в животном ужасе перед теми, кто однажды уже сломал им жизнь.

Тысяча звёзд.

Значит, он говорил перед смертью правду. Но самое паршивое было даже не в прошлом, а в словах Виктора про Око Предков: чем ярче горит родословная, тем быстрее они придут.

Я вспомнил браслет на руке Эммы с пятью горящими камнями. Виктор пробудил ее родословную до предела, готовя к ритуалу.

А теперь ещё и я.

Мой фиолетовый огонь был не родословной, а наследием Броулстара, но он смог пробудить мою собственную кровь.

Я отнял руку от чаши, и молочный свет погас, возвращая комнату в полумрак.

А ведь мы с сестрёнкой сегодня изрядно добавили себе таланта. Значит, наша родословная будет разгораться всё сильнее. Превращая нас в два ходячих маяка или мишени…

– Альфред! – крикнул я, не вставая с кресла.

Дворецкий появился на пороге мгновенно, словно дежурил под дверью.

– Я здесь, господин Ив.

– Виктор был занятым человеком, – я постучал пальцем по столешнице. – Бухгалтерия, политика, воспитание племянницы методами инквизиции. Но в его записях есть большие пробелы.

Альфред напрягся, и его взгляд метнулся сначала в сторону окна, а потом в пол.

– Господин Виктор… вёл дела, в которые нас не посвящали.

– Брось, Альфред. Ты управляющий и знаешь, сколько свечей сгорает в месяц и куда деваются объедки с кухни, так что не мог не заметить, если в поместье происходило что-то масштабное.

Он помолчал, теребя край жилета.

– Люди, – наконец выдохнул он. – Каждые полгода, обычно ночью, привозили много людей. Иногда десяток, иногда сотню. Разных: бродяг, должников, иногда целые семьи.

– И куда они девались?

– Их размещали внизу, а потом уводили в сад. Обратно никто не возвращался.

Я поднялся.

– Показывай.

Вход в подвал под домом прятался за винными стеллажами в кладовой, Виктор от обычных киношных злодеев большой оригинальностью не отличался.

Альфред сдвинул фальшивую секцию, и в нос ударил запах. Увы, это был не запах сырости или плесени, а нечто совсем другое. Так наверное пахнет в цеху забоя скота. Не передаваемый дух, который намертво въедается в стены.

Я спустился по каменным ступеням и зажёг огонёк на ладони.

Просторное помещение с низким сводом открылось передо мной. Вдоль стен тянулись клетки, тесные и железные, в которых нельзя было выпрямиться в полный рост. На полу виднелись желоба для стока, ведущие к решётке в центре, а на стенах висели крюки, цепи и кандалы разных размеров.

Я прошёл вдоль ряда инструментов. Остановился.

Внутри меня, образовался ледяной ком. Я видел многое: разделку туш, потрошение рыбы, даже убийства. Но это была за гранью.

Виктор не просто убивал, он содержал здесь людей, как скот в загоне перед бойней. Кормил, поил, наверное, даже лечил, чтобы товар не испортился раньше времени.

– Господин… – Альфред произнёс дрожащим голосом. – Мы слышали иногда крики, но охранники в чалмах никого не пускали.

– Я знаю, Альфред. Ты в этом не виноват.

Я провёл пальцем по ржавому крюку.

– Убрать, – сказал я тихо.

– Что?

– Убрать всё. Выломать клетки, снять цепи, выдрать крюки из стен. Всё железо, всё дерево, каждую тряпку вынести во двор.

Я повернулся к дворецкому.

– А потом найми каменщиков, пусть сдерут этот пол до основания и положат новый. Стены побелить известью в три слоя и поставить стеллажи. Здесь будет винный погреб.

– Винный погреб? – Альфред моргнул от удивления.

– Да. Хорошее вино требует прохлады и тишины, а память о том, что здесь творилось, мне не нужна. Выполнять.

– Слушаюсь!

Второй объект находился в дальнем углу сада, за высокой живой изгородью из колючего терновника. Снаружи он выглядел как обычный сарай для инструментов, увитый плющом.

У входа дежурили двое рыболюдов, и при виде меня они вытянулись в струнку, выпучив глаза.

– Открыть.

Внутри сарая зиял широкий спуск, уходящий глубоко под землю. Мы спустились по каменной лестнице и оказались в небольшой подземной комнате, выложенной серым камнем.

Здесь клеток не было, только пол, расписанный сложным узором из линий и рун.

Я узнал эти символы, потому что точно такие же видел в пещере под рекой, когда следил за культистами. Телепортационный круг, транспортный узел.

Подошёл к краю рисунка. Линии были вырезаны в камне и залиты чем-то тёмным, похожим на запекшуюся кровь.

Достал медальон Виктора и влил в него духовную энергию.

Тишина.

Ни каких признаков. Портальный круг так и остался мёртвым куском камня.

– Абонент временно не доступен.

Великая Черепаха мертва, филиал секты под рекой уничтожен, а значит, и приёмная станция на том конце больше не работает. Канал связи оборван.

Теперь всё сходилось. Виктор был не просто маньяком-коллекционером, а логистом. Он принимал товар здесь, в поместье, сортировал в подвале под домом, а потом отправлял через этот круг прямиком к заказчикам. Сотни людей исчезали в вспышке света, чтобы стать кормом для рыболюдов или материалом для экспериментов секты.

Я убрал медальон.

– Эй, вы двое! – крикнул я рыболюдам, жавшимся у входа. – Зовите остальных и выносите отсюда всё, что не приколочено, а что приколочено, отдирайте. Камни с рисунком разбить кувалдами в щебень, чтобы даже пыли от этой мазни не осталось.

Рыболюды закивали, булькая от усердия.

К закату посреди двора выросла гора.

Это была уродливая, хаотичная куча мусора, от которой веяло безнадёгой: ржавые решётки, погнутые прутья клеток, мотки цепей, окровавленные колодки и гнилые доски настилов. Рыболюды работали на совесть, таская железо с муравьиным упорством, и теперь этот памятник деятельности дяди возвышался над фонтаном, отбрасывая длинную тень.

А на самой вершине, лежало тело самого Виктора. Его уложили аккуратно, скрестив руки на груди, и в лучах заходящего солнца лицо дяди казалось почти спокойным, если не смотреть на застывшую гримасу.

Я стоял в десяти шагах, а рядом со мной была Эмма. Она держала меня за руку, крепко сжимая пальцы, и смотрела на кучу широко открытыми глазами. Рид сидел у её ног, обвив хвостом её худенькие лодыжки.

Солнце коснулось горизонта, окрасив небо в багровые тона.

– Ив, – тихо спросила Эмма. – Это всё было там? Внизу?

– Да.

– И он делал это?

– Да. Но больше не будет.

Я сжал её ладошку.

– Смотри внимательно, Эмма. С этого момента начинается наша новая жизнь, без подвалов, страха и дяди. Мы стираем это.

Я вытянул свободную руку вперёд.

Огонь отозвался мгновенно, словно ждал этого весь день. На моей ладони расцвёл бутон фиолетового пламени, маленький, размером с грецкий орех, но такой плотный, что воздух вокруг него задрожал. Это было голодное сияние Бездны.

Я щёлкнул пальцами, и огонёк сорвался с руки. Он пролетел над двором дугой и опустился на вершину кучи, прямо на грудь Виктора.

Вспышки не было.

Пламя просто потекло, расползаясь по ткани халата, по коже, по металлу и дереву, как пролитые чернила.

Железные прутья клеток оплывали, превращаясь в ничто. Дерево исчезало, не оставляя углей. Тело Виктора начало таять, растворяясь в фиолетовом сиянии, словно было сделано из воска.

Это было жутко и красиво одновременно.

Через пять минут во дворе не осталось ничего. Только одно большое круглое пятно выжженной остекленевшей брусчатки, которая слабо светилась в наступающих сумерках. Я втянул пламя обратно в тело.

Эмма выдохнула.

– Спасибо, – прошептала она.

– За что? За костёр?

– Нет. За то, что его больше нет.

Герта подошла неслышно, как тень.

– Господин Ив, юной госпоже пора спать. День был долгим.

Я кивнул.

– Иди, Эмма. Рид, проводи.

Кот боднул её головой под коленку, подталкивая к дому. Эмма ещё раз оглянулась на прощание и ушла.

Звёздная ночь опустилась на Южный холм.