Текст книги "То-Рек. Новая жизнь (СИ)"

Автор книги: Катэр Вэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

То-Рек. Новая жизнь

Глава 1

Денёк на работе выдался адский.

С утра, как обычно, стояла тишина. В нашей глуши бывают дни, когда в амбулаторию вообще никто не заглядывает, так что я даже успел вздремнуть. Грешным делом думал: закроюсь часа в четыре и спокойно укачу домой. Но у вселенной на этот счёт имелись свои соображения.

После обеда Глухово словно поразила коллективная порча – лечь костьми решила вся деревня разом.

Первыми приковыляли три соседки со своими старческими обострениями. Только я рассовал их по кушеткам и расставил капельницы, как на дровяной тележке привезли бабу Нюру.

Поскользнулась в курятнике – и привет, перелом шейки бедра. Хорошо хоть соседка услышала, как та кричит. Обезболил, наложил фиксацию, кое-как дозвонился до райцентра. Скорую-то вызвонил, но добираться ей до нас часа четыре минимум, если по дороге где-нибудь в грязи не увязнет.

Следом, новая беда. Привели внука Фёдоровны, пацана лет двенадцати, приехавшего на каникулы. Острый живот, температура под сорок, классический аппендицит. Пришлось снова экстренно связываться с району и переоформлять вызов уже на двоих.

Ближе к вечеру на порог амбулатории на четвереньках выполз местный алкоголик дядя Миша. Панкреатит скрутил его так, что мужик только хрипел. Поставил капельницу, откачал. В общем, когда скорая всё-таки доехала, я грузил в неё сразу троих «тяжёлых».

Водитель скорой, уставший, небритый мужик, в недоумении почесал подбородок и хмуро осмотрел мой импровизированный эвакуационный пункт:

– У вас тут что, эпидемия локальная? – буркнул он, сплёвывая на землю.

Его можно было понять. За последние полгода из Глухова ни одного вызова в райцентр не поступало, а тут – оптовый заезд.

– Нет, – я устало отмахнулся, утирая пот со лба. – День просто такой. Магнитные бури, парад планет. Или Юпитер к Венере зашёл, не иначе.

Приехавший фельдшер долго возмущался, что «уазик» не резиновый и свободных мест на всех нет. И вообще, раз в нашей дыре позволили открыть амбулаторию, то к ней должны были и карету скорой приписать, в комплекте с водителем. Мол, по закону так положено.

Я и сам знал, что положено. И машина у нас числилась, и водила свой имелся. Но ключевое слово здесь было – «числилась».

На его трёп о бардаке и властях я не обращал внимания. Главным для меня было, чтобы он забрал пациентов. И он забрал. А свою колымагу мы дочиним. Как только Иван Николаевич – наш слесарь-механик и по совместительству мой шофёр, из запоя выйдет, так сразу и займемся…

Когда скорая наконец зашуршала шинами по гравию, я выдохнул с облегчением. Всё, закрываюсь. Но стоило запереть замок, как на крыльцо примчался запыхавшийся Матвей, муж Фёдоровны. Оказалось, пожилая женщина так перенервничала из-за аппендицита у внука, что её саму накрыло давлением.

Плюнув на всё, я пересел из инвалидного кресла на трёхколёсный скутер с ручным управлением и погнал к Флоровым.

Домой я собрался уезжать только в густых сумерках, чувствуя себя выжатым как лимон. Нажал кнопку стартера, и в этот момент телефон в кармане куртки требовательно зажужжал.

На экране светилось короткое: «Мама».

– Да, мам, – я прижал трубку плечом к уху, прогревая мотор. – Я ещё у Флоровых, с Фёдоровной возился. За внука перепугалась, пришлось сбивать криз. Грей борщ, я уже выезжаю.

– Ты меня сейчас послушай, Егор, и не перебивай, – раздался в динамике её голос, взволнованный, непривычно дрожащий. – Ни во что не ввязывайся. Езжай прямо домой. Слышишь? Никуда не сворачивай по дороге. Это очень важно.

Я невольно заглушил двигатель. В груди шевельнулся нехороший холодок. Мать всегда говорила таким тоном, когда её накрывало предчувствие.

В Глухове в былые, многолюдные времена её звали по-разному: знахаркой, гадалкой, а злые языки за глаза и вовсе величали ведьмой. Сейчас, когда в деревне остались доживать одни старики, к ней относились с боязливым почтением. Ошибалась она редко.

– Мам, день сегодня и правда тяжёлый, – мягко сказал я, пытаясь сбить её панику. – Я услышал тебя. Всё, еду без остановок. Приеду, поговорим.

– Знаю, Егорушка. Знаю… – в трубке послышался её тяжёлый, прерывистый вздох. – День сегодня страшный. Жнец за данью пришёл. До полуночи времени всего ничего, а все живы, кого он наметил… Езжай домой, сынок. Ты сегодня и так много сделал. Хватит с тебя.

– Ма, ты о чём вообще? – нахмурился я, крепче сжимая руль скутера.

– Дома расскажу. А пока просто послушай мать и не вздумай геройствовать. Не надо, Егор.

– Мам…

– Я серьёзно! – отрезала она, и в её голосе звякнуло железо. – Домой. И никуда больше.

Я шумно вздохнул. Когда она включала этот тон, спорить становилось бесполезно. Даже покойный отец с его стальным характером офицера пасовал перед ней в такие минуты.

В трубке повисло тяжёлое молчание. Я уже открыл было рот, чтобы перевести всё в шутку. Но мать заговорила снова. Тихо, почти шёпотом. И от этого шёпота у меня поползли мурашки по спине:

– Ты весь в отца. Один в один. Ему я тоже тогда говорила: «Не лезь, останься». А он полез. И где теперь твой отец?

Я промолчал, до боли сжав резиновые грипсы руля.

– Погиб, – сама же ответила она, и я услышал, как у неё перехватило горло. – Геройски погиб. А нам с тобой от этого геройства – одно горе на двоих. Ты без отца вырос, я – без мужа осталась.

– Мам, – прервал я тишину, стараясь говорить максимально спокойно и даже весело. – Ну ты же меня знаешь. Что со мной сделается в нашей глухомани? Я ведь ведьмин сын, в конце концов. Меня никакая зараза не возьмёт.

Да, этим прозвищем меня дразнили с самого детства. Сколько чужих носов я переломал в школьные годы за «ведьмака» и «ведьмина сына». Не сосчитать. Потом перерос. А когда пошёл служить, и вовсе сделал это своим официальным позывным.

Только от ведьмачьего арсенала у меня было лишь одно – феноменальная интуиция. То самое «жопное чутьё», которое в бытность мою спасателем не раз вытаскивало из петли и меня, и моих ребят.

Инвалидом-колясочником я ведь был не всегда. Только последние пять лет.

До этого, врач экстремальной медицины, больше десяти лет в спецотряде МЧС. Горячие точки, зоны землетрясений, пожары, цунами…

В последней командировке под завалами меня и прихлопнуло целой железобетонной секцией. Семерых вытащил, а сам выскочить не успел. То, что вообще выжил с таким разрывом позвоночника – все врачи в один голос назвали чудом.

Мать тогда, перед той сменой, тоже звонила. Умоляла не ходить. Я не послушал.

Теперь вот доживал свой век здесь, в Глухове. Местные знахарке, конечно, доверяли, но дипломированному доктору с реанимационным опытом обрадовались до слёз. По старым связям в министерстве я кое-как выбил лицензию на амбулаторию, притащил списанное, но рабочее оборудование.

Меня всегда тянуло спасать людей. Это, видимо, материнская наследственность. А вот неистребимая тяга к риску и приключениям, это уже привет от бати. Хотя со вторым, учитывая мои неподвижные ноги, было покончено навсегда.

– Вот это меня в тебе и пугает, – тихо отозвалась мать в трубку. – У тебя страха нет. Совсем. Как у него.

– Батя на войне погиб, мам. А я в Глухове. Тут чтобы убиться, нужно очень сильно постараться.

– Егор…

– Всё, мамуль, закрываем тему. Грей борщ, я голодный как волк. Скоро буду.

– Сынок… Я люблю тебя. Будь осторожен, – её голос прозвучал так горько, будто она со мной прощалась.

Она знала меня как облупленного: случись где беда, я мимо не пройду. Хвалёная совесть и офицерская честь не позволят.

Отец при жизни любил повторять, хлопая меня по плечу: «Мужик ты, Егор, или тряпка? Раз можешь помочь – помогай».

– Буду, мам. Всё, отбой.

Я сбросил вызов, засунул телефон в глубокий карман куртки, крутанул рукоять газа и выкатил со двора Флоровых.

На улице уже окончательно стемнело. Над лесом выползала луна – огромная, налитая душным, багровым цветом. Кровавое полнолуние. Астрономическая редкость, но для матери – зловещее знамение.

Сам я в чертовщину не верил. Травничество матери, это чистая биология, её пророчества – тонкая психология и развитая эмпатия. Любому чуду всегда можно найти научное обоснование, потому я в своё время и выбрал медицину.

Наш дом стоял на самом отшибе, у опушки дремучего леса. Сама деревня медленно умирала: половина изб стояли заброшенными, глядя на разбитую дорогу тёмными, мёртвыми окнами-глазницами. Заросшие полынью дворы, покосившиеся плетни. Вокруг разлилась звенящая, ватная тишина, нарушаемая лишь мерным урчанием мотора моего скутера.

И вдруг эту тишину разорвал крик.

Звук донёсся слева, со стороны старого колхозного амбара, заброшенного ещё с советских времён. Крик был короткий, оборванный, словно человеку посреди вздоха зажали рот.

Я резко выжал тормоз. Скутер занесло на гравии, колеса глухо заскрежетали по камням. Заглушив двигатель, я замер, обратившись в слух.

Сначала было тихо. Затем из темноты донёсся приглушённый, жалобный всхлип, переросший в грубый, пьяный мужской смех.

Чужаки. В нашей деревне чужих не водилось. Если бы к кому приехали гости, я бы знал об этом первым. Машины рядом не видно. Пришли пешком через чащу? Браконьеры? Туристы?

Я развернул скутер, покатил его к чернеющему впереди силуэту амбара. Тяжёлые деревянные ворота были слегка приоткрыты, из узкой щели пробивался тонкий луч галогенового фонаря.

– Да держи ты её крепче, сука! – донёсся изнутри хриплый окрик.

– Заткнись, мразь, хуже будет!

– Не надо… пожалуйста, не надо… – этот девичий крик был полон такого неподдельного, животного ужаса, что у меня в груди всё мгновенно завязалось в тугой узел.

Плечом толкнув тяжелую створку ворот, я с ходу вкатился в проем на своём трёхколёсном агрегате.

В нос сразу шибануло густым перегаром. Секундного взгляда хватило, чтобы оценить обстановку: четверо пришлых, совсем молодые паршивцы лет по двадцать.

Под колеса едва не попали брошенные в беспорядке рюкзаки, спальники и пустая пластиковая тара. В углу, на одном из ковриков, замерла полуодетая девчонка. И судя по неестественно вывернутой позе, мертвецки пьяная или без сознания.

А вот то, что творилось в самом центре амбара, мгновенно заставило кровь закипеть в жилах. Хлёсткая, чистая ярость затопила сознание: я физически ощутил, как пальцы на руле сводит от желания придушить этих выродков прямо здесь и сейчас.

Вторая девчонка, с растрепанными волосами яростно отбивалась от двоих парней. Они навалились на неё сверху, придавливая к спальнику, грубо перехватывая её бьющиеся руки, пытались стянуть штаны.

Мрази.

– Эй! – рявкнул я так, что под сводами амбара поплыло эхо.

Они были настолько увлечены процессом, что даже не заметили появления скутера. Парни синхронно вздрогнули и обернулись. Пьяные, осовелые хари, на которых сейчас читалось крайнее удивление.

– Отпустите девчонку, – сказал я. Мой голос прозвучал как раскат грома – включился профессиональный тон спасателя на выезде.

– Опа… гляньте-ка, Димон, к нам инвалид на мопеде прикатился, – высокий парень с короткой стрижкой мерзко ухмыльнулся, медленно поднимаясь на ноги.

– Слышь, дядя, это наша подруга, мы сами разберемся. Мимо езжай, – бросил второй, коренастый, продолжая прижимать плачущую девушку к полу.

– Светка, подтверди… Мы же свои, любя… – высокий сделал шаг в мою сторону.

Девчонка из-под коренастого посмотрела на меня затравленным, безумным взглядом. Её лицо было измазано слезами и грязью, в глазах застыла немая мольба о помощи.

Я медленно, чеканя каждое слово, повторил:

– Руки от неё убрали. Быстро.

– А то чё? – высокий с прищуром оглядел мои неподвижные ноги и вальяжным жестом достал из кармана складной походный нож. Щёлкнуло лезвие. – Чё ты мне сделаешь, калека?

– Да оставь ты его, Серёга, чё ты связываешься, – крикнул от спальника коренастый Димон.

– Не, Димон, ты не прав, – Серёга, покачиваясь, пошёл прямо на меня, поигрывая ножом. – Этот хмырь на колёсах нам весь вечер ломает. Да не ссы ты, чё он сделает? С подножки упадёт?

Серёга подошёл вплотную. Почти коснулся колеса моего скутера. Он совершил главную ошибку любого уличного гопника – посчитал инвалида в кресле беспомощным. Но, верхний плечевой пояс у меня после пяти лет постоянных тренировок был как у профессионального тяжелоатлета.

Я резко, как выстрел пружины, выбросил левую руку вперёд, намертво перехватив запястье Серёги с ножом. Парень даже пикнуть не успел. Надавил, выворачивая сустав против анатомического хода. В тишине амбара отчётливо хрустнуло. Нож с глухим стуком отлетел на пол. И в то же мгновение я коротко, с вложением всего веса корпуса, всадил ему правый кулак точно в переносицу.

Кость хрустнула, брызнула тёмная кровь.

– А-а-а! Сука! Он мне нос сломал! – взвыл Серёга, отлетая назад и падая на задницу. – Димон, ты хрена сидишь⁈ Мочи его!

Серёга, утёр рукавом юшку под носом. Поднялся на ноги. Его шатало. Сзади уже подрывался коренастый Димон с обломком какой-то доски в руках.

Ударом доски меня просто сшибло со скутера. Тяжёлый аппарат завалился набок, а я рухнул на жёсткий бетон, мгновенно потеряв преимущество. Тотчас в бок прилетел тяжёлый удар подкованным ботинком – в глазах на миг потемнело. Ещё удар – палкой по плечу. Димон целил в голову, но я успел выставить блок, принимая удар на предплечье.

Девчонка на спальнике завизжала – тонко, ультразвуком, этот визг бил по натянутым нервам.

– Беги, дура! – выплюнул я вместе с кровью и, перекатившись, мощным рывком рук подсек опорную ногу Димона.

Коренастый с маху грохнулся рядом со мной. Я мгновенно навалился на него сверху, вжимая мощным предплечьем его горло в пол, и занёс кулак для глушащего удара.

Вдруг сзади раздался ещё один женский крик. Но это был не испуг. Это был дикий, пьяный вопль безумной ярости, который стремительно приближался к моей спине.

Я не успел среагировать. Кто-то тяжёлый навалился на меня сзади, и в затылок прилетел хлёсткий удар стеклянной бутылкой. Взрыв боли, звон, перед глазами заплясали веера искр, сознание на мгновение поплыло.

А следом пришла другая боль – острая, режущая, глубокая. Сначала в поясницу. Потом под лопатку. Снова и снова.

Нож.

Я безвольно завалился на бок, шумно хватая ртом воздух. Земля подо мной мгновенно стала липкой и тёплым, кровь толчками пропитывала плотную куртку.

Надомной стояла вторая девчонка – та самая, что до этого спала без чувств в углу. Её лицо было перекошено животной гримасой, тупые пьяные глаза бешено вращались. Она только что проснулась и, толком не соображая, бросилась «защищать своих». В левой руке она сжимала «розочку» от разбитой бутылки. В правой, окровавленный складной нож. Тот самый, который выпал из руки Серёги.

– Ты что натворила, дура конченая⁈ – заорал Серёга, пятясь и зажимая сломанный нос, из которого хлестала кровь. – Мы его просто проучить хотели! Просто попинать! А ты… ты его завалила!

Димон с трудом вылез из-под меня, отполз на четвереньках в сторону, испуганно глядя на рану у меня под лопаткой. – Скорую… Бля, надо скорую вызвать! – в панике закричал коренастый, судорожно копаясь в вещах и вываливая всё из рюкзаков на пол.

– Я… я не хотела… – девчонка с ножом испуганно попятилась, пальцы разжались, и окровавленное лезвие со стуком упало на бетон. – Он же вас убивал… Я думала…

– Светка! – Серёга подскочил к первой девушке, которая так и сидела, сжавшись в комок и закрыв лицо руками. – Ты всё видела, слышишь⁈ Это не мы его ножом! Это Маринка! Ты свидетелем будешь!

Димон наконец нащупал свой смартфон, его пальцы ходили ходуном, размазывая грязь по экрану.

– Алло! Скорая⁈ У нас тут… человека ножом пырнули! Амбар старый, на въезде… Помогите, он кровью истекает!

– Ты что творишь, дебил⁈ – Серёга подлетел к нему и с размаху впечатал ботинок в руку друга.

Телефон вылетел, проехал по бетону и остановился в паре сантиметров от моей головы. На разбитом экране горел установленный вызов, а из динамика доносился далёкий, встревоженный голос диспетчера:

– Алло? Алло! Вас плохо слышно! Назовите точный адрес! Где вы находитесь? Сообщите…

Я лежал в стремительно расширяющейся луже собственной крови, чувствуя, как с каждый ударом сердца из меня уходит жизнь. Руки и ноги налились свинцом.

Адрес? Деревня Глухово. Четыре часа лёту для скорой по разбитой грунтовке. Моя же бригада только уехала. Пока они развернутся, пока доедут обратно – спасать будет уже некого. Чистая анатомия. Ранение в область левого лёгкого и, судя по локализации, задета крупная артерия. Пять-семь минут, и финал.

– Сваливаем, – мертвенно-бледный Серёга схватил свой рюкзак. – Быстро, шмотки в охапку и бегом через лес к трассе. Девки, рты закрыли! Кто пикнет – рядом ляжет. Вперёд!

Глухой топот ног, торопливое шуршание нейлона. Скрипнула и захлопнулась тяжёлая воротина амбара.

Они убежали. Все четверо. И та девчонка, ради которой я полез под доску, ушла вместе с ними. В амбаре воцарилась звенящая, давящая тишина.

Я лежал, тупо глядя в темные перекрытия потолка, и почему-то думал о матери. Борщ, наверное, уже остыл.

В кармане куртки глухо, словно из-под земли, запел телефон. Руки практически не слушались, пальцы стали липкими, но я каким-то чудом сумел выковырять аппарат и нажать на приём. Силы стремительно покидали меня.

– Да, мам… – вытолкнул я из себя. Голос получился хриплым, сиплым, на губах запузырилась солоноватая пена. Дышать стало невозможно – левое лёгкое окончательно опало.

– Не послушался, сынок… – раздался в динамике её тихий, бесконечно скорбный голос. Она не спрашивала, что случилось. Она всё знала.

– Прости, мам, – прошелестел я одними губами, закрывая глаза.

Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и остался лежать у меня на груди. Из динамика донёсся её прощальный, странный шёпот:

– Предки с тобой, Егорушка. Предки помогут. Они встретят…

Ни плача, ни криков, ни бабских причитаний. Только эта странная фраза.

Мир вокруг завертелся со страшной скоростью. Меня с силой потащило куда-то вниз и назад, словно затянуло в гигантскую сливную трубу. Пространство схлопнулось, оставив меня один на один с абсолютной, звенящей мглой.

Глава 2

Какая-то мрачная, сырая пещера. Скудно горит костёр. На шкурах лежит маленькое, исхудалое тело мальчика лет двенадцати. Над ним, тяжело дыша, склонился старик со всклокоченной седой шевелюрой.

Его костлявая, испачканная в саже ладонь со всей силы прижата к ране на груди пацана. Губы старика лихорадочно шевелятся, шепча последние слоги. Из-под его пальцев по ребрам мальчишки течет густая, темная кровь.

И тут до меня дошёл истинный смысл этих странных слов. Я понял их не разумом – понял каждой клеткой своего нового, формирующегося существа:

«Камен-душа, тело-гуша» – пусть душа станет крепкой, как гранит, а умирающее тело примет её, как податливая глина.«Крови-вена» – пусть кровь вернётся в сосуды, возвращая жизненную силу.«Еди-вена» – единая вена. Полное слияние духа и плоти.

Этот безумный старик не демона вызывал. Он проводил обряд реанимации. Он буквально за уши тащил кого-то обратно, а если говорить точнее – силой заталкивал мою, Егора, сущность в остывающее тело этого погибшего дикаря.

Шаман вкладывал в этот шёпот последние капли собственных сил. Я видел, как крупная дрожь бьет его сухие руки, как пот градом катится по глубоким морщинам. Как беззвучно, на одном упрямстве, его губы заходят на новый круг заклятия. Я видел, как гаснет, истончается его собственная аура жизни, перетекая через ладонь в грудь мальчика.

В меня.

«Ну надо же, мама… – отрешённо подумал я, стремительно падая вниз. – Ты ведь предупреждала про дар. Про силу предков. А я, дурак, смеялся, законы физики вспоминал. Вот тебе, Егор, и физика. Получи и распишись».

Мощный толчок в грудь, короткий полет в бездну, жесткий удар о землю. Из легких с корнем вышибло остатки воздуха.

И сразу же – судорожный, первый вдох.

Глубокий, хриплый, со свистом, хлюпаньем и животным стоном.

Вокруг воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным, редким звуком капели где-то в глубокой темноте.

А прямо над моим ухом раздался голос – уже не громовой, а сорванный, усталый, переходящий в едва различимый шёпот:

– Получилось… Предки услышали… Предки вернули.

Я с трудом разлепил тяжелые, словно склеенные веки.

Над головой чернел грубый каменный свод пещеры. Сознание, не выдержав перегрузки, снова начало стремительно гаснуть, уплывая в спасительное забытье. Я успел лишь заметить, как старик, тяжело шатаясь отполз от меня в сторону и мешком рухнул на кучу шкур.

«Ну, мам, – подумал я, окончательно проваливаясь во тьму. – Ты оказалась права. Как и всегда».

Глаза закрылись. Навалилось глухое, спокойное тепло.

Проснулся резко, будто вынырнул из глубокого омута, судорожно хватая ртом воздух.

Над головой чернел и давил каменный потолок. Опять? Неужели затянувшийся кошмар? Я зажмурился, досчитал до трёх и снова открыл глаза – шершавый камень никуда не делся.

«Не сон, – окончательно осознал я, чувствуя, как внутри разрастается холодный ком. – Чёрт возьми, это не сон».

Я действительно лежал в пещере. По неровным сводам лениво плясали багровые блики от невидимого костра. Стоило закрыть глаза, как чувства, обострившиеся до предела, принялись бомбардировать мозг информацией. В ногах разливалось непривычное тепло, зато со спины ощутимо тянуло промозглым сквозняком. На периферии слуха глухо потрескивал огонь, мерно шлёпали капли воды и шуршало что-то живое.

А ещё – шёпот. Тихий, вкрадчивый, на самой грани восприятия.

Но хуже всего был запах. Смесь едкого дыма, прелых трав, подгоревшего жира и… мокрой псины, приправленная какой-то кислой, мускусной гарью. Короче говоря, вокруг откровенно воняло.

«Так пахло в трущобах Пакистана куда мы с командой прибыли после землетрясения, – промелькнула циничная мысль. – Запах кромешной нищеты и гниения. Древний, как само человечество».

Ситуация мне не нравилась. Если это галлюцинация умирающего мозга, то слишком уж проработанная, до тошноты реалистичная.

– То-Рек! То-Рек! Ты слышишь меня? – донёсся смутно знакомый мужской голос, глуховатый и надрывный.

«То-Рек? Это они мне?» – я затаился, решив изображать глухую колоду и не выдавать своего присутствия.

– То-Рек! – голос материализовался уже у самого правого уха.

Настырный какой. Наверное, зовут хозяина этого тела, но я-то Егор. Егор Белов, капитан МЧС, а вовсе не какой-то…

– То-Рек! – старик гаркнул так, словно старый ворон захлебнулся криком прямо мне в раковину уха.

Я непроизвольно поморщился, выдавая себя с потрохами, и нехотя приоткрыл один глаз.

Прямо надо мной, не мигая, лицом к лицу завис рыжеволосый подросток. Он вылупился на меня с такой дикой смесью страха и надежды, что я едва не отшатнулся.

Самого же старого хрыча рядом не было – я лишь кожей чувствовал его тяжёлый, буравящий взгляд со стороны. Повернув голову чуть вправо, я действительно наткнулся на его пронзительные, слезящиеся глаза. Мы замерли нос к носу.

– Живой! – истошно взвизгнул пацан, отпрянув и указывая на меня пальцем с грязным ногтем. – Барк, он живой!

Парень подпрыгнул на месте, как ошпаренный, и принялся нелепо пританцовывать вокруг костра, неловко вскидывая колени и размахивая руками, точно тетерев на току.

Наверное, так у них выглядело высшее проявление восторга. Из темноты пещеры в ответ на его вопли глухо и испуганно заплакали дети – как минимум двое, судя по разнобою голосов.

– Я не слепой, – проворчал старик, недовольно морщась от шума. Он сидел на подстилке из косматой шкуры, скрестив ноги по-турецки, и вяло потирал виски. – Не ори, дурила, уши заложило. Успокойся, говорю, злых духов на наш клик призовёшь.

Я открыл второй глаз и несколько раз проморгался, втайне надеясь, что морок рассеется. Ничего подобного. Картинка осталась прежней, только пацан при упоминании духов мгновенно растерял весь задор, испуганно присел и на карачках подполз ближе, с интересом заглядывая мне в лицо.

Я попытался спросить, кто они такие и куда меня занесло, но из пересохшего горла вырвалось лишь жалкое, утробное мычание.

– Чего расселся как пень? – строго цыкнул дед на рыжего, легонько толкнув его в плечо кулаком. – Мазь тащи. Живее! Надо закрыть рану, пока дух парня обратно за кромку не убёг. Видишь, как его ломает, к предкам просится.

Подросток метнулся в тень и тут же вернулся, бережно протягивая старику кусок толстой древесной коры, на которой дымилась бурая, склизкая масса. Барк принял посудину и принялся быстро-быстро бормотать над ней заклинания.

Я заворожённо следил за его губами и мысленно радовался уже тому, что он туда хотя бы не плюет для верности.

Закончив наговор, старик без лишних нежностей зачерпнул грязными скрюченными пальцами эту жижу и с размаху шлёпнул мне прямо на грудину.

Я даже не вздрогнул. К тому же по телу почти сразу разлилась приятная прохлада, сменяя жгучую боль покалыванием.

Надо же, сработало, – подумал я, расслабляя плечи. – Какой-никакой, а природный антисептик. Надеюсь.

– Воды, Нэра, – не глядя, приказал дед, вытирая пальцы о собственные шкуры. – Напои его настоем чёрного корня.

Из темноты донеслись торопливые, шуршащие шаги.

Значит, в этой уютной обители, помимо ворчливого знахаря, прыгучего подростка и пары воющих детей, обреталась ещё одна душа.

Нэра действовала молча. Она быстро перехватила у парня грубую деревянную плошку, опустилась на колени у моего изголовья и аккуратно, но крепко приподняла мою голову за затылок.

Краем глаза я успел заметить её лицо: молодая женщина, от силы лет двадцати пяти, с густой копной лохматых тёмных волос и широкими, почти сросшимися бровями. Она смотрела на меня с такой щемящей, животной нежностью, с какой моя собственная мать когда-то встречала меня из госпиталей.

Края плошки ткнулись мне в губы. Я сделал первый глоток и едва не поперхнулся – жидкость оказалась тёплой, горькой, со стойким привкусом болотного мха и прелой листвы. Но организм, изнывающий от жажды, требовал своего, и я начал пить жадно, взахлёб, пачкая подбородок.

– Хорош, – Барк бесцеремонно перехватил руку женщины, уводя чашу в сторону. – За раз всё нельзя – утробу сожжёт. Хватит с него. Позже дашь.

Нэра покорно отстранилась, мягко опустив мою голову обратно на вонючую шкуру. На её глазах заблестели слёзы. Она протянула дрожащую руку, едва касаясь кончиками огрубевших пальцев моих щек, словно проверяя, не рассыплется ли этот хрупкий сосуд.

– Ты вернул его, Барк… – выдохнула она, и её голос сорвался на глухой всхлип. – Мой мальчик… он живой. Тёплый…

Две чистые дорожки прорезали грязь на её смуглых щеках. Она уткнулась лицом в свои ладони и беззвучно затряслась плечами. Я смотрел на неё, а мысли ворочались в голове медленно, как тяжёлые жернова. Я никогда в жизни не слышал этого наречия, но парадоксальным образом понимал каждое слово, каждую интонацию.

«Я ведь умер, – холодно зафиксировал разум. – Совершенно точно умер в том амбаре. Был тоннель, был свет. А потом этот старик выдернул меня обратно, как рыбу на крючке».

Выходит, мамины предсмертные слова про «предков, которые встретят» имели буквальный смысл? И этот чумазый колдун – мой родственник по какой-то безумной линии?

Я заставил себя поднять руки и поднёс ладони к лицу.

Они были маленькими. Грязными, жилистыми, покрытыми мелкими мозолями и следами старых ожогов, но на них не было моих привычных шрамов. Пальцы скользнули по скулам, очертили подбородок, коснулись губ. Изнутри поднялась волна глухой паники. Лицо было чужим. Кожа – гладкой, нос – узким и целым, и никакого намёка на жёсткую капитанскую щетину.

Я заперт в теле подростка. В теле мальчишки, который только что едва не двинул кони. Заперт в теле с ногами, которые…

Мысль оборвалась. Я замер, боясь пошевелиться. Пять лет мои ноги были мёртвым, никчёмными для меня кусками мяса. Я забыл, каково это – чувствовать пальцы на стопах. А сейчас от них шло чёткое, вибрирующее тепло.

Сглотнув вязкую слюну, я заставил себя отдать мысленную команду. Сердце болезненно сжалось от страха облажаться.

Пальцы ног послушно подогнулись, скребя пятками по шкуре. Я осторожно повернул ступни влево, затем вправо. А потом, затаив дыхание, согнул правое колено. Сустав сработал мягко, без малейшего сопротивления, словно и не было тех бесконечных, серых дней в инвалидном кресле.

«Мама… если бы ты только видела», – подумал я, и к горлу подступил ком. Но я сдержался. Плакать – не мужское дело, батя за это всегда гонял. Я просто закрыл глаза и глубоко, шумно выдохнул, загоняя эмоции поглубже.

– Он как-то странно дышит, Барк, – Нэра испуганно отпрянула, дёрнув старика за край шкуры. – Вдруг дух опять уходит?

– В себя он приходит, не дёргайся, – сухо отрезал знахарь, тяжело поднимаясь на ноги. – Оставь парня в покое. Ему отдых нужен. Пусть спит.

– А точно не уйдёт? – женщина преданно заглянула ему в глаза, сжимая кулаки на груди.

– Я врата запечатал, – Барк раздражённо махнул рукой и устало зевнул, обнажая жёлтые, стёртые зубы. – Дай мне ещё глоток настоя и не смей будить нас, пока светило не зацепит вершину Белой горы.

Нэра послушно подала ему плошку. Старик жадно выпил, вытер рот тыльной стороной ладони и, бросив на меня долгий, оценивающий взгляд, тяжело повалился на свою лежанку. Спустя минуту пещеру огласил его мерный, богатырский храп.

Я лежал, уставившись в потолок, где разыгрывали свой безмолвный спектакль тени от огня. Нэра опустилась рядом и принялась монотонно, едва слышно напевать какую-то колыбельную, плавно поглаживая меня по спутанным волосам. Её ладонь была шершавой, но от неё шло успокаивающее тепло. Мои новые ноги пульсировали жизнью.

Я продолжал незаметно шевелить пальцами, панически боясь, что стоит мне расслабиться – и этот дар исчезнет, а я снова проснусь парализованным инвалидом в Глухове.

Но прагматичный ум подсказывал: возврата нет. Я умер там, и возродился здесь. Снова молодой, снова здоровый.

Я сжал кулаки – мелкие, но на удивление крепкие. Тело подчинялось безукоризненно. Что бы ни сделала моя мать, или эти странные предки, или этот ворчливый дед – я был жив. И за это им всем стоило сказать спасибо.

Примирившись с этой мыслью, я позволил сознанию соскользнуть в спасительную темноту, где больше не было боли, предательства и пьяных ублюдков.

Только покой и треск костра.