Текст книги "Ненормальный практик 12 (СИ)"

Автор книги: Извращённый отшельник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 3

Уборку я начал, как полагается, со двора.

Набрал из колодца ведро воды, окунул метлу, прошёлся вдоль плитки, разбрызгивая воду веером, решив сначала прибить пыль, а потом мести. Плитка потемнела, запахло мокрым камнем и, чёрт побери, детством. Крутанул бамбуковую метлу, как боевой шест, и пошёл наводить красоту.

Шорх. Шорх. Шорх.

Ёлки-палки, а метётся-то хорошо, душевно! Недооценённое занятие, между прочим, руки заняты, голова свободна, результат виден сразу. На плитке у колодца обнаружилось тёмное пятно – кровь из моей же руки, успела присохнуть. Поскрёб, плеснул ещё воды, кое-как оттёр. Н-да. Вот стою, значит, отскребаю собственную кровь с камней, чтобы вечером женщинам было приятно, а ведь где-то люди просто дарят цветы.

Фартук я позаимствовал у Сяо. Тот самый, в красно-белый цветочек. Он и на Сяо-то сидел как седло на черепахе, а на мне так ещё хуже, ну, да ладно, завязал потуже и перешёл в дом. Тут фронт работ посерьёзнее. Полы подмёл, циновки выхлопал во дворе так, что с соседней крыши свалили голуби. Кровать… кровать я осмотрел критически. Узкая. Скрипучая. Ужасная, как честно и предупреждал Шизуку. Перестелил всё чистым, взбил то, что взбилось, и решил, что остальное – уже вопрос дипломатии, ну, а дипломат я, вроде, неплохой, как-нибудь поместимся, хе-хе.

А дальше – занялся главным.

Готовить я не особо и люблю. Серьёзно. Но после того супа Сяо просто обязан был реабилитировать наш очаг во имя кулинарии. Утка – с рынка, что Сяо приволок по моему списку ещё днём, отправилась томиться в котелок с имбирём, рисовым вином и горстью фиников. Рис промыт до прозрачной воды. Овощи нарезаны. Персики тоже есть, спелые, красивые, вымыты и выложены на самую приличную миску.

В общем, дело двигалось, настроение поднималось в предвкушении сладкого вечера, даже сам не заметил, как начал напевать отсебятину:

– Как упоительны в Пеки-и-ине вечера-а… – мурлычу, переворачивая утку. – Шуршит метла-а, томится у-у-утка в котелке-е… Пленённый Лорд ушёл с моей рукой в мешке-е… Как упоительны в Пеки-и-ине вечера-а!

Рифма ковыляла конечно, зато от души. Оригинала тут всё равно никто не слышал.

На втором куплете, когда я как раз сочинял строчку про куноити и не мог подобрать рифму приличнее той, что подобралась сама, скрипнула калитка.

Во дворе показался Сяо с двумя полными корзинами всякой всячины, а его лицо было будто он попал в параллельный мир, а не к себе домой. Уставился на меня. На фартук в цветочек. На метлу, прислонённую к стене. На вылизанный двор. Принюхался к утке.

– Господин… – провизжал он как на докладе о наводнении. – Вы… прибираетесь⁈

– Нет, Сяо, провожу тайную операцию. Заходи уже.

Тот засеменил во двор, поставил корзины и тут же, спохватившись, попытался отнять у меня поварёшку, аккуратно, но с отчаянной решимостью человека, спасающего уже не поварёшку, а миропорядок!

– Господин, позвольте мне! Это никуда не годится! Чтобы Лорд… чтобы человек Вашего положения…!

– Сяо! – отвожу поварёшку на безопасную дистанцию. – Выдохни. Сядь. Вон табуретка.

Тот присел. Наливаю ему чаю новенькой отрощенной рукой.

– Смотри сюда, старик. Я сегодня с утра: провёл переговоры с японками, штурмовал канцелярию, схватил Лорда, вызволил Шизуку. Отпустил Лорда, отрубил себе руку. И знаешь, что из всего этого было по-настоящему утомительно? Ни-че-го. Засиделся я, понимаешь? Душа хочет чего-то такого, эдакого, нормального. Поэтому если я подметаю двор и тушу утку, то, поверь, это лучший отдых из всех, что может себе позволить Ненормальный Практик. Просто абсолютную нормальность, смекаешь о чём я?

Сяо поморгал. Отпил чаю. Подумал. И кивнул:

– Утка пахнет правильно… – это была капитуляция.

– А то. Финики чуешь?

– Чую… – Он покосился на накрываемый стол, на персики, на три пиалы, и деликатно улыбнулся. – так Вы готовитесь ко встрече с госпожей Мэй и госпожой Юккой… я и не думал, что Вы такой романтик, господин…

– Это всего лишь тактика, хе-хе, – ухмыльнулся я дьявольски.

Старик Сяо улыбнулся и поднялся с табуретки:

– Понял-принял, тогда я это, пойду, пожалуй…

– Пожалуй-пожалуй. – и машу поварёшкой в сторону калитки. – Тётушка Шу заждалась небось. О! Слушай, Сяо, отсыпь ей фиников, вон остались. Скажешь – от жильца. А то она нас столько раз пирожками угощала.

– Обязательно передам, господин, – тот поклонился, сгребая финики. – Тогда, хорошего Вам вечера.

– И тебе того же.

Старик Мин-Гуй ушёл, ну, а я занялся сервировкой.

Стол вынес во двор. В доме, несомненно, хорошо, а под небом лучше, тем более оно сегодня расстаралось: чистое, вымытое дождями, уже с проколами звёзд на востоке. Поставил три табуретки. Вот такие жмжские любовные треугольники я люблю, они правильные. Так, теперь скатерть, ладно, не скатерть, просто чистое полотно, но легло идеально. Посуда – лучшая из худшей! Персики – горкой, по центру, с умыслом: посмотрим, кто первой покраснеет, хе-хе! Вино сюда же. Свеча в плошке, поджигаем, ляпота ну! Оглядываю композицию: матерь Божья, да за такое легло был пол Японии! Уверен, мои японочки будут в восторге! Уютно, пусть небогато, со вкусом!

* * *

Прошёл час.

Вообще-то, уже стемнело.

Утка пока ещё томится, набирая последнюю мягкость.Сижу, вытянув ноги, смотрю, как разгораются всё больше звёзд. Впрочем, спешить некуда, вечер только начался.

* * *

Ещё полчаса.

Эм. Так-то уже девять.

Мы же договаривались на восемь.

Что-то палочки криво лежат. Поправляю. Вот, отлично.

* * *

Ещё двадцать минут.

– Что-то долго их нет, – говорю олеандру. – Не в курсе почему?

Тот дипломатично промолчал.

* * *

К десятому часу вечера звёзды высыпали все, какие были У Поднебесной в наличии, свеча в плошке истаяла на половину, утка из «доходит» перешла в категорию «дошла и ждёт объяснений!», а калитка так и не скрипнула.

Сижу, кручу пальцами пустую пиалу и складываю картину. Складывалась та быстро, так как была проста, как палка.

Юкка не опаздывает. Уверен, она из тех людей, у которых опоздание – форма харакири.

Мэй… Мэй перед прощанием сегодня подкрашивала губки, такие женщины не забывают про назначенный вечер.

Итак. Перехватить их по дороге никто не мог: так как её метка на месте, в своём переулке Тихого Журавля. Живы. Здоровы. Сидят дома.

Почему?

Вывод напрашивается сам собой.

– Каэдэ, – произношу раздражённо.

Ну конечно. Вот тебе и рабочий взгляд у калитки. И «понятия не имею, о чём Вы». Задумала, выходит, партию на моём же поле, в первый же вечер. Что именно – пойди разбери. То ли снова торги хочет устроить, то ли дрессировку молодого Лорда на терпелку, но итак понятно, что всё это её бабьи загоны. А у стасемидесятилетки они ещё те, скажу я.

Хмыкаю, потягиваясь за столом.

– Сама, значит, не хочет, и другим не даёт, – делюсь мыслями со звёздами. – Только вот незадача, прекрасная моя: ты ведь сейчас сидишь там у себя и ждёшь, как я себя поведу. Прибегу ли среди ночи под ваши окна, как оскорблённый Дон Жуан. Или буду благородно страдать тут над остывшей уткой. Начну ли завтра выяснять отношения… – улыбаюсь. – Шиш тебе с редькой, японская ты лисица. Я не мальчик на побегушках.

Накрываю утятницу с уткой – до завтра дотерпит, разогретая даже лучше. Персики уношу в дом, ночной мошкаре по боку что жрать. Вино тоже убрал. Хозяйство – святое, обида обидой, а продукты ни при чём.

Наклоняюсь к свече.

– И если японки решили меня сегодня бортануть…фуф! – задуваю огонёк, и двор разом утопает в звёздной сини, – … то я, на минуточку, в Пекине, детка. Ночь. Праздник на носу. Город не спит. Думаю, найдутся в этом городе китаянки, которым интересно послушать про далёкие страны.

Снимаю с гвоздя соломенную шляпу, нахлобучиваю по самые брови, поддеваю носком задник верного тапка на верёвочной подошве, одёргиваю чёрный халат и, насвистывая всё ту же упоительную мелодию из прошлой жизни, выхожу со двора в тёплую пекинскую ночь…

* * *

Дом в переулке Тихого Журавля.

Несколько часов назад…

Юкка и Мэй стояли в передней давно собранные. У каждой дорожный узелок, увязанный по-клановому – через плечо, если придётся драться. У Мэй несколько платьев, бельё, украшения. У Юкки узелок был практически пуст: сменная одежда, точильный камень для кинжалов, да гребень, можно сказать, уместила всю жизнь в свёрток размером с подушку.

Шизука наблюдала за сборами с футона, куда её водворили под угрозой связывания.

– Гребень-то хоть красивый взяла? – допытывалась она у Юкки. – Покажи. Юкка. Юкка-а. Покажи гребень. Если он деревянный и страшный, я тебе свой отдам, у меня с перламутром, мне для семьи не жалко…

– Шизука, лежи молча и выздоравливай.

– Лежу! Лежу и забочусь! Между прочим, кто-то из нас должен заботиться о вашей личной жизни! Мэй! Помаду взяла? Та-ак, по ушам вижу, что взяла. Молодец, растёшь.

Аки сидела и смотрела на всё происходящее безэмоциональным взглядом, и чего такой переполох устроили?

– Я всё-таки уточню, вы действительно собрались замуж за Ненормального Практика?

– Вот-вот! – фыркнула Шизука. – А целовала-то его я! С языком! ТАК КТО ДОЛЖЕН БЫТЬ ЕГО НЕВЕСТОЙ, А⁈

– Ты была в бреду, – заметила Мэй.

– И ЧТО! ЭТО ВСЁ РАВНО СЧИТАЕТСЯ!

Аки вздохнула:

– Эх, стоило один раз только остаться на базе. Я ведь тоже могла пойти в плату… Он же такой миленький.

Норико, проходившая мимо с чайником, утешительно похлопала её по плечу.

И в переднюю вышла Каэдэ.

По-домашнему, с собранными в простую косу волосами, от чего обе невесты подобрались, ведь обычно в таком простом виде она вела самые НЕПРОСТЫЕ разговоры.

– Юкка. Мэй. – Каэдэ взглянула на узелки. – Уже уходите?

– Да, наставница, – ответила Юкка. – Мы обещали Александру-сама вернуться к восьми.

– Я помню, что вы обещали. – вздохнула Каэдэ, а затем… затем сделала то, чего на памяти всех присутствующих не делала никогда: опустилась на колени посреди передней и села на пятки уже не как глава перед строем, а как хозяйка дома перед гостями. Тем самым сняла ограничения на ранги, титулы, протоколы и право приказывать. – Присядьте. У меня к вам просьба.

Шизука на футоне перестала жевать сушёную сливу. Норико замерла с чайником. Слово «просьба» от Сакамуро Каэдэ они не слышали уже десятилетия… только приказы, поручения, распоряжения, на худой конец «сделай», но просьба…

Юкка и Мэй переглянулись и опустились напротив.

– Я не стану ходить кругами, вы обе меня знаете, – заговорила Каэдэ, глядя в глаза каждой, по очереди. – Останьтесь. Не уходите. Только сегодня. Эту ночь. Последнюю. Утром, с рассветом, я сама провожу вас до его калитки, и больше вы от меня не услышите ни одной просьбы до конца моих дней.

Повисло молчание.

– Наставница… – начала тихо Мэй.

– Понимаю… – Каэдэ подняла ладонь, – я прекрасно понимаю, как это выглядит. И знаю, что он вас наверняка ждёт. Потому и не приказываю. Просто позвольте объясниться, а вы уж решите сами, и любое ваше решение я приму. – Она набрала воздуха, явно на нервах. – Юкка, ты пришла ко мне, когда тебе было одиннадцать. Мэй, ты когда тебе едва стукнуло девять. Я растила вас дольше, чем иные государства стоят на свете. Видела ваши первые шрамы, первые провалы и первые настоящие успехи. И теперь отдаю вас человеку, которого знаю двое суток. – она сглотнула. – Человеку, который, не спорю, силён и отважен. Но двое суток… Я готова это принять, правда, однако, он только сегодня получил вас. Дайте мне одну ночь, чтобы попрощаться с вами по-людски, под одной крышей, где мы все вместе в последний раз.

Мэй опустила глаза. Её тронула материнская исповедь Каэдэ.

А вот Юкка не опустила. Юкка смотрела на наставницу очень внимательно, затем произнесла:

– Наставница, я отвечу прямо, как Вы учили. Мы дали ему слово. Он ждёт нас сегодня. Если мы не придём, это будет выглядеть так, будто мы передумали. Будто мы испугались или сыграли с ним. Я не хочу начинать новую жизнь со своим мужем с нарушенного слова. Ведь слово – это всё, что я приношу в его дом, больше у меня ничего нет.

– Знаю, – ответила Каэдэ, – поэтому и прошу, а не приказываю. Если останетесь, то останетесь по своей воле, и завтра скажете ему правду, всю, от первого слова до последнего, включая то, что старшая просила и вы не смогли отказать. Если он тот человек, за которого я начинаю его принимать, то поймёт. Прощание с домом – это не измена дому новому. А если не поймёт и устроит вам за одну ночь у матери разнос… – её угольные глаза на миг отвердели, – то лучше вам узнать об этом сейчас, пока вы от дома на тысячу шагов, а не тысячи километров.

Юкка задумалась:

– Вы хотите его проверить…

Каэдэ не стала отпираться, ведь, по существу, так и было. Пусть как женщина она и ревновала по-своему, но всё же в первую очередь она была наставницей, а потому действительно переживала, ведь ей придётся отдать обеих учениц неизвестно куда, неизвестно к кому! Что она знает о Ненормальном Практике? Да одно его прозвище уже пугает! Так что ей нужно хотя бы удостовериться, что он не полный отморозок и не прибежит устраивать истерики.

– Хочу, это мой долг, – кивнула Каэдэ. – Главное – я согласна на ваше решение и отпущу вас с ним в Российскую Империю, но позвольте мне убедиться в его порядочности. Что он сделает, когда поймёт, что невесты не пришли? А когда поймёт, то обязательно сообразит, чьих это рук дело, так что вся вина в любом случае будет на мне. И что тогда? Прибежит ли требовать своё, как требуют вещь? Или придёт скандалить. Или… – она добавила ещё тише, – или того хуже…

– Это нечестно по отношению к нему, – сказала Мэй.

– Возможно и так, милая, – ответила ей Каэдэ. – Зато сможем убедиться что он за человек. Каков он по своей натуре, когда не получает желаемого? Люди в такую минуту видны насквозь. Ты и сама это знаешь по работе. Прости, что напоминаю в такой вечер, чем мы зарабатываем.

И тут с футона раздалось возмущённое:

– Так, всё, я не могу молчать! – Шизука села, морщась, и наставила на Каэдэ перевязанный палец. – Наставница! При всём моём бесконечном, вот честно, бесконечном уважении! Александр-сама меня сегодня спас! Он самый порядочный человек из всех, что я знаю! Он там наверняка сейчас сидит и думает, что его невесты сбежали в первый же вечер! Да я бы на его месте… я бы… – она задохнулась, не находя достаточной кары. – Разрешите, я сбегаю предупрежу! Я быстро! Одна нога здесь…

– … вторая в лубке, – закончила Каэдэ. – Лежать. Вечер, город набит патрулями вдвое обычного, а ты – сбежавшая заключённая Канцелярии с приметами, разосланными по всем постам.

– Тогда я официально заявляю! – Шизука гордо вскинула подбородок. – Если из-за этих ваших проверок он разочаруется и расторгнет помолвки – я сама к нему уйду! Вне очереди! У меня, между прочим, уже и задел есть!

– Бред не считается, – хором сказали Мэй и Норико.

– У МЕНЯ СЧИТАЕТСЯ!

Каэдэ переждала бурю, не отводя глаз от Юкки и Мэй. Решение было за ними, и все в комнате это понимали.

Юкка повернулась к Мэй. Обе посмотрели друг на друга, ведь за годы совместной работы понимали и без слов. Мэй наклонила голову. Юкка прикрыла глаза на мгновение.

– Хорошо, наставница, – вздохнула Юкка. – Мы останемся. На двух условиях. Первое: с рассветом мы уходим, и Вы, как и обещали, провожаете нас сами. Пусть Александр-сама увидит, что мы пришли от Вас, с Вашего благословения, а не сбежали тайком. Второе: мы расскажем ему всё. Всю правду. И про прощание, и про Вашу проверку. Мы не будем его женщинами, которые врут ему с первого дня.

– Принимаю оба, – без паузы ответила Каэдэ. И поклонилась по-настоящему, как кланяются равным. – Спасибо, девочки.

…

Ужинали они все вместе, впервые за годы никуда не спеша: Норико притащила с вечернего рынка половину праздничного ассортимента. Аки, оказавшаяся единственной трезвомыслящей, отбирала у Шизуки сливовое вино, ведь та налакалась и кричала, что почти невеста и ей всё можно! Каэдэ рассказывала весёлые моменты из жизни, Мэй смеялась так, что заболели щёки. В этот прощальный вечер они и правда были похожи на обычную шумную семью со строгой матерью и непутёвой младшей.

А потом все уснули.

Почти все.

В третьем часу ночи Юкка открыла глаза и лежала, глядя в потолок. После чего бесшумно поднялась и вышла. Мэй догнала её во дворе – босая, с накидкой в охапке: она, конечно, тоже не спала.

Они прошли переулок до угла. Молча. За углом, начиналась улица, которая через тысячу шагов упиралась в переулок за храмом Юнхэгун, в калитку дома Сяо Мин-Гуя.

Юкка внезапно остановилась.

Мэй тоже.

Стояли они долго. Просто молчали, ощущая как прохладный ветер с реки ласкает волосы.

Наконец Юкка отвернулась от желанной улицы и посмотрела на Мэй:

– Если мы сейчас уйдём, то с чего начнётся наша новая жизнь, Мэй? С того, что мы предали старую. Он получит женщин, которые ради него обманули мать. Такие, однажды начав, не останавливаются.

Мэй сглотнула, сжала пальцами накидку.

– Знаю… – ответила она тихо. – Знаю… но просто хотела дойти до угла. Чтобы утром, когда буду рассказывать ему правду, в ней было и это.

Юкка улыбнулась:

– Вечно ты как придумаешь что-то, но, думаю, он это оценит.

– Знаешь, Юкка, у меня от чего-то очень странное предчувствие.

– Давай просто дождёмся рассвета, а после сделаем так, чтобы он нас простил, – она обняла Мэй.

Та вздохнула, и обе пошли обратно домой.

Глава 4

Ночной Пекин, да ещё накануне Дуаньу, был как дом, в котором готовятся к свадьбе. Всюду праздничные огни, движняк, и все свои.

Свои, ага.

Иду сквозь толпу в надвинутой соломенной шляпе, и толпа обтекает меня, как река корягу. Лавочник через улицу орал другому лавочнику, чтобы тот придержал ему два пучка аира, и называл его братом Чжаном. Стайка ребятни неслась меж ног взрослых, и каждого из этих оглоедов кто-нибудь окликал по имени. Старуха у жаровни шлёпнула по руке мужика, полезшего за пирожком без очереди, и тот заржал, и старуха заржала, наверняка знали друг друга кучу лет. Весь город сегодня был одной огромной роднёй, которая завтра сядет за один стол.

И я иду сквозь эту родню, как чужеродный элемент бытия, ёлы-палы, которого никто и знать не знает.

Хотя нет, вру. Как меня зовут – знал весь город. Удивительно, но моё имя сегодня произносили чаще, чем имя Императора. Вместе со словом «мёртв», поднимали за это чарки и закусывали. Забавная, если вдуматься, у меня послужная биография. В первом мире умер по-настоящему, спасая людей, которые об этом даже не узнали. Во втором числюсь умершим уже какой раз, и теперь на радость людям, которые меня в глаза не видели.

Поправляю шляпу и следую на запах еды, меланхолия меланхолией, а ужинать так и не поужинал.

Толпа становилась гуще к торговым улочкам, и чем гуще, тем труднее было оставаться неприметной корягой. Не хочу жаловаться, но беда в том, что для здешних мест я был слеплен неправильно: слишком бледный, высокий, скулы не те, нос не тот, и всё это вместе, как выяснилось ещё в первый пекинский день, действовало на местное население двумя строго противоположными реакциями. Первую продемонстрировала стайка девушек у лоточка с фонариками – пятеро молоденьких нимфеток, нарядные, с яркими лентами в чёрных волосах, явно вырвались из-под маминого крыла в предпраздничный вечер. Они засекли меня шагов за десять, как началось:

– Ой… сестрица, смотри, смотри…

– Где?.. А-а. О-о.

– Какой бледненький… Это с северо-запада такие, да?

– Какой мальчик… а глаза, глаза какие, будто…

– Тише ты! Услышит!

Слышал я, естественно, каждое слово – слух у меня неприличный, как и чувство стыда. Мальчик. Ну да. Мальчик, который вам в папочки годится, девочки, а то и в прадедушки, если считать по обоим мирам сразу. Натягиваю шляпу до бровей, отворачиваюсь и прибавил шагу, за спиной разочарованно щебетнуло, дескать упорхнул. Простите, куколки, для начала я просто хочу поужинать, а вот потом… потом и посмотрим.

Вторую реакцию показали трое парней моего видимого возраста у винной лавки: проводили меня ОЧЕНЬ недовольными взглядами, особенно после того как щебетали девицы, хихикая. Один сплюнул. Мысленно желаю ему удачи и счастья в личной жизни, серьёзно. Не знаю – решат ли они зацепить меня, но драться с местной молодёжью человеку в моём положении не к лицу: нечестно же.

Ну и, была ещё и третья реакция. Отцы. Те смотрели поверх голов своих дочерей в мою сторону, как на бродячего, но при этом породистого пса. И отводили дочурок подальше. Понимаю: молодой, чужой, один, ночью, классический набор неприятностей в одной упаковке.

Ладно, хватит коллекционировать взгляды. Еда заждалась.

Если хочешь поесть тихо и прилично в Пекине, то иди туда, где, собственно, тихо и прилично. Ежели поесть так, чтоб перестать слышать собственные мысли, иди на гул. Вот я и пошёл. В одиночестве я мог поесть и дома. Ноги и чутьё привели к большой закусочной на углу улицы Барабанов: двухэтажной, распахнутой настежь, сияющей всеми окнами сразу, как фонарь размером с дом. Над входом вывеска «Восемь радостей», и, судя по рёву изнутри, все восемь уже в наличии и хорошо так приняли.

Ныряю под занавеску из бамбуковых бусин.

Оу.

А внутри много всего. Пар от котлов смешивается с дымом жаровен и висит под потолком облаком, в коем плавают красные фонари. Столов десятка четыре, и все забиты. Что поделать, город, кажется, решил начать праздновать досрочно, ещё и с полной самоотдачей.

– Да говорю тебе, СТО горилл! Сто! Мой шурин в страже, он считал!

– Врёт твой шурин, как дышит! Четыре их было, но каждая с гору Тайшань!

– За Лорда Гу! Стоя, дармоеды, стоя пьём!

– Тётушка, ещё кувшин «Осеннего колодца» нам, мы сегодня богатые!

– А я ему говорю: полынь по три вэня грабёж! А он мне: праздник, дед, инфляция…

– Лотосовские завтра продуют, вот увидишь! У них загребной вчера руку…

– Кто продует⁈ КТО продует⁈ А ну повтори, северо-канальная твоя душа!

– И-и-и эта горилла ему говорит… человеческим голосом! А Лорд Гу ей…

– Да тише вы, дети спят!

– Какие дети, мамаша, второй этаж пляшет!

Второй этаж, действительно, плясал, вон как потолок ритмично подрагивает, и с балок сыпется пыль прямо в тарелку с супом, чего владелец супа не замечает, так как орёт тост.

Стою у входа, купаясь в этом рёве, пару, празднике чужой жизни и…

Мне полегчало.

Странное дело. В толпе на улице был корягой в реке, а здесь одиночество растворилось в общем гаме, как щепотка соли в котле, может, за этим одинокие люди и ходят в шумные места во всех мирах без исключения.

– Один⁈ – рявкнули мне в ухо.

Официантка – невысокая, юркая, с тряпкой через плечо и явно гроза района, вон взгляд какой бойкий. Цепко осмотрела меня, оценила, но флиртовать ей точно некогда, когда тут полная посадка.

– Один, – киваю ей.

– Одиночные столы вдоль окон! – Она привстала на цыпочки, глядя поверх голов. – Та-ак… всё занято… а нет! Вон, у третьего окна дядька доедает, счастье твоё, парень, последний остался! Жди здесь, никуда не уходи, сейчас провожу, а то набегут!

Вдоль распахнутых окон тянулся ряд столиков на одного, для тех, кто пришёл без компании: пристанище возчиков, приезжих, ночных сторожей и прочей одинокой публики, что хватает в любом городе мира. За третьим окном грузный мужик в сером халате допивал бульон из миски, держа ту двумя руками, как чашу на церемонии. Допил. Выдохнул. Бросил на стол монеты, поднялся, толкнулся в толпу и пропал.

– За мной! – скомандовала официантка и поплыла сквозь зал, как лодка через камыши, успев по дороге шлёпнуть тряпкой по тянущейся к подносу руке, – Куда! это шестому столу! – на ходу приняла ещё заказ, наорала на кухню и дважды засмеялась услышанным шуткам. У столика одним махом смела монеты в карман фартука, вторым – прошлась тряпкой по столешнице: размашисто, насухо, с шиком.

– Садись, бледненький, – сказала она.

Приземляюсь, даже не снимая соломенной шляпы.

– Что несём? Вон меню, – щебетнула она, занося над блокнотиком огрызок угля.

Скольжу взглядом по ассортименту.

– Лапшу с курицей. Цзунцзы солёный, один. Чайник зелёного. И вон тех штук в кунжуте, что у соседей, если остались.

– Штуки кончаются, тебе последние отложу, – она черкнула, подмигнула и унеслась, на ходу приняв ещё два заказа и пару комплиментов.

Устраиваюсь поудобнее, положив локоть, похрен на манеры, что ж, теперь лучшая часть любого ужина одиночки: сидеть в тёплом гаме, ждать еду и ни о чём не дума… да блядь.

Гам умер.

Одной волной: сначала смолкли столы у дверей, за ними средние, потом дальние, и последним, спохватившись, заткнулся второй этаж, потолок перестал подрагивать на середине притопа. В наступившей тишине стало слышно, как на кухне шкворчит масло и как кто-то очень осторожно ставит на стол чарку, стараясь не звякнуть.

На входе, раздвинув бамбуковую занавеску, стояли трое.

Молодые китайцы, лет по тридцать на вид. Дорогие халаты нараспашку, у каждого на груди знак секты Чёрной Сосны: помню по сводкам, ведь изучил всех, прежде чем отправляться в Китай, так… мелкая горная секта, звёзд с неба не хватают, зато гонору на три Алых Феникса. Все трое пьяны до степени, когда им кажется, что их все любят, а кто не любит – полюбит прям сейчас. Ауры распущенные, неприбранные: магистры. Верхняя ступень, средняя и ещё одна средняя. Для меня – погрешность бытия. Для зала, набитого торговцами и носильщиками, три ходячих стихийных бедствия.

И зал это знал. Здоровенный носильщик за дальним столом, пять минут назад оравший про сто горилл, теперь изучал дно миски. Хозяин заведения уже семенил от стойки, кланяясь на ходу через каждые два шага. Яжмамаша, требовавшая тишины ради детей, молчком сгребла обоих спиногрызов в охапку.

– Это что? – громко удивился первый магистр верхней ступени, оглядывая замерший зал. С виду даже красавчик, но попорченный властью. – Почему тихо? У людей завтра праздник! Лорд Гу убил имперскую тварь! Радость на всю Поднебесную! – и широко повёл рукой. – Продолжайте веселье! Ну⁈

Зал не продолжил, многие от страха и дышать боялись, не то что двигаться.

– Веселье, я сказал! – рявкнул магистр, и подпустил каплю давления.

И веселье продолжилось. Жалкое, наигранное: за ближним столиком деревянно засмеялись, забренчала пипа – музыкант на помосте заиграл с третьей попытки, пальцы не слушались. Второй этаж завозил стульями, изображая жизнь. Самое тоскливое веселье, какое я слышал.

Троица прошествовала к лучшему столу в центре, за коим сидела купеческая семья, что испарилась без единого слова, оставив недоеденного гуся. Один из магистров, не глядя, смахнул гуся на пол вместе с парой блюд.

– Вина! – бросил другой. – Лучшего! И не дай Небеса будет кислым!

Хозяин лично, с поклонами, поволок кувшины.

Сам же сижу у окна, надвинув шляпу, а внутри переговоры, смысл которых прост: «Саня, тебя в этом городе официально нет. Ты умер. Забыл? У тебя ещё куча дел. Ешь свою лапшу, кстати, где лапша? И не отсвечивай. Это Китай, тут подобное зрелище – обычное дело, как погода. Дождь же ты не останавливаешь.»

Переговоры, признать, шли неплохо.

Старший магистр, осушив третью чарку, обвёл зал мутным глазом в поисках следующего развлечения.

– Скучно поёте! – рявкнул он музыканту. Перевёл взгляд. И упёрся им в мою официантку, которая как раз несла поднос с заказом. – О. Ты. Быстроногая. Иди сюда… да-да, ты. Спой нам. Праздник же.

Зал съёжился.

Китаяночка остановилась. Смотрю на неё мельком: она быстро глянула на хозяина – тот опустил глаза, и это был самый красноречивый взгляд в пол, какой я встречал. Она поставила поднос. Вышла на свободный пятачок перед их столом, сложила руки.

И запела.

Голос у неё оказался простой и чистый, домашний голосок, каким поют, не знаю… когда готовят? Или для детей, явно не для помостов. Пела она, видимо, первое, что пришло в голову, старую лодочную песню, слышал обрывки на набережной, когда шёл сюда:

– Над рекою месяц низко, вёсла в тёплой во-оде, барабан считает вёрсты, лодка к до-ому идё-ёт… Я буду грести быстро…

На второй строчке её голос дрогнул от того, что три пары пьяных глаз разглядывали её, как товар на лотке, и она поняла, что её ждёт. Но она упрямо довела куплет до конца.

– Стой-стой-стой. – Старший магистр поморщился и поманил её пальцем. – Подойди-ка.

Та подошла, ноги слушались через раз.

– Ты что ж это, – спросил он ласково, – при практиках секты Чёрной Сосны фальшивишь? Не стараешься, а? Думаешь, нам и так сойдёт?

– Господин, я… простите, я не певица, я просто…

Пощёчина раздалась на весь зал.

Шлёп!

Пипа оборвалась. Китаянку развернуло, не удержалась и упала на колени, волосы рассыпались из узла. На щеке краснота.

– А это что такое? – Магистр поднялся. – Ты ещё и падать передо мной смеешь без разрешения⁈ Встать! Да я тебя…

И замахнулся второй раз.

Бомм.

Прозвучал удар как в кумпол.

И магистр, закатив глаза, плюхнулся мордой в тарелку с уткой, разбрызгав вино.

Стою со сковородкой, что позаимствовал с соседнего столика, и перевожу взгляд на обоих его дружков.

– ТЫ ЧУО СУКА!

– АХ, ТЫ!

Отдаю должное, для пьяных вскочили они быстро, эфир вспух вокруг обоих рыхлыми облаками…

Бомм. Бомм.

И опал.

Второй прилёг обратно на лавку, откуда вскочил. Третий смельчак, встретивший сковородку лбом, сел на пол, посмотрел сквозь меня взглядом чела, увидевшего всех своих предков разом, и отключился.

Ставлю сковородку обратно на стол девицам. Те смотрели на меня, не дыша, всей компанией, у толстушки был открыт рот с недонесённым до него орешком.

– Приятного аппетита, – говорю ей.

Зал всё ещё молчал.

Официантка стояла на коленях, прижав ладонь к горящей щеке, и смотрела на меня заворожённо. В распахнутых глазах было всё сразу – испуг, неверие, благодарность, что вступился. Не вставая с колен, она молча склонила голову. И это было действительно от души.

Касаюсь пальцами края шляпы и наклоняю ту в ответ, мол принимается.

Беру со стола секты Чёрной Сосны нетронутую плошку с орешками с солью и перцем, вынимаю пару медных вэней и кладу на стол перед спящим в утке магистром. За орешки. А то ещё назовут бродягой-тарелочником.

И иду к выходу. Ужин отменяется: стража в праздничную ночь ходит частым гребнем, знакомиться с ней сегодня совсем не охота.

– Лапшу! – раздалось мне в спину. Официантка вскочила, метнулась было к кухне. – Господин, а как же ваша лапша!

– В другой раз, милашка, – говорю, не оборачиваясь. – Кстати, ты не фальшивила, когда пела, так что не слушай тех придурков.

И ныряю в бамбуковую занавеску, и «Восемь радостей» прорвало.

– ВЫ ВИДЕЛИ⁈ Нет, вы ВИДЕЛИ⁈

– Сковородкой! Магистра! СКО-ВО-РОД-КОЙ!

– Трёх магистров! Трёх! КАК⁈ КТО ОН ТАКОЙ⁈

– Да кто это был вообще⁈

– Такая дешёвая шляпа ещё…

– Ты его руки видел? Это ж… это ж…

– Не видел я ничего! И ты не видел! Мы все ничего не видели, понял⁈

– А я видел! И внукам рассказывать буду! Как он их сковородкой, ух!