Текст книги "Третий. Том 7 (СИ)"
Автор книги: Indigo
Жанры:
Боевая фантастика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)
– Это неправильно, – медик повысил голос, и в нём прорезалось что-то похожее на искреннее возмущение. Его лицо покраснело. – Его организм не адаптирован, я предупреждал вас об этом с самого начала! Это опасно!
– Ты предупреждал, и это записано в отчёт. Дальше это уже не твоя забота, медик. Забирайте его, парни.
Охранники, не дожидаясь дальнейших препирательств, достали меня из капсулы. Движение было резким, неловким. Я почувствовал, как проводки и датчики срываются с кожи один за другим, а следом навалилась тяжесть, будто всё тело вдруг стало вдвое тяжелее самого себя, будто я нёс на спине несколько мешков с землёй. Ноги подкосились сразу же, стоило охранникам меня поставить на ноги, и если бы не железная хватка охранников, я бы просто рухнул на пол медицинского блока, потеряв сознание.
Медик что-то ещё говорил – быстро, сбивчиво, его слова сливались в одно длинное причитание, – но слов было уже не разобрать за гулом в ушах. Мне запомнилось лишь его лицо, когда меня потащили к выходу. Недовольное, со смесью досады и плохо скрываемого сожаления. Сожалеет не о том, что не долечил? Хотя какое лечение? Он надо мной ставил опыты. А теперь сожалеет о том, что не успел закончить свои эксперименты и очень расстроен по этому поводу. У меня даже появилось что-то вроде благодарности Кардаю за то, что он в прямом смысле вырвал меня из его исследований.
А ведь медик ничего не знал о моей отправке, и это стало для него полным сюрпризом. Проскочила у меня мысль.
На меня тем временем надели тюремную робу. Один из охранников чуть было не порвал рукав, пытаясь просунуть в него мою руку, и коротко выругался сквозь зубы.
– Можете, полегче с ним? – возмущённо заметил медик. – Он и так еле живой, если что, я вас предупредил, если он окажется снова в капсуле по вашей вине, вы окажетесь виноватыми все!
Это явно была последняя попытка в надежде вернуть меня в капсулу, а не мне как-то помочь.
– Сказано – на выход, значит, на выход, – отрезал Кардай, его голос был окончательным приговором. – Хочешь ещё понянчиться с ним, доложи начальнику, что задерживаешь график. Я уверен, ему очень понравится твои объяснения.
Меня повели к выходу из медблока, вернее, попытались повести. Ноги передвигались сами по себе, будто чужие, не подчиняясь ни одной команде, которую я мысленно, им отдавал. Шаг, другой – колени подломились, и перед глазами на мгновение вновь вспыхнула плотная чёрная пелена.
Охранники, поддерживавшие меня с обеих сторон, явно не могли похвастаться особой сноровкой в обращении со мной. По их неумелым движениям было хорошо видно, что конвоировать заключённого, который едва ли стоит на ногах, – задача, к которой их попросту не готовили.
– Да что с ним такое, – раздражённо бросил один из них, поудобнее перехватывая меня под мышки. – Тяжёлый, зараза, будто камнями набит. Когда он в капсуле был, вроде не был такой тяжёлый?
– Двигаться похоже, сам не может, – коротко подытожил другой охранник. – Может, всё же стоило подождать час?
Кардай, наблюдавший за этой сценой от дверей с нарастающим нетерпением, шумно выдохнул сквозь зубы.
– Тащите его, – сказал он тоном, не допускающим возражений. – На своих ногах не идёт – значит, понесёте. Время не резиновое, я вам об этом уже говорил. Двигайтесь скорее, или я найду себе других охранников.
И вот под этот приказ, меня вынесли меня из медблока.
Глава 25
Не знаю, что именно этот медик проделал со мной в течение недели, но результат был невозможно не заметить.
Пока охранники тащили меня по коридорам колонии, фрагменты в голове складывались один за другим, создавая общую картину.
За мной охотились. Это была простая и понятная истина, которую теперь я отлично осознавал. И охотников было как минимум трое, а возможно, и четверо, или даже больше. Каждый со своей целью.
Первым в этом списке был Мидланд. Здесь всё было предельно понятно. Раньше я полагал, что дело в старых счётах, в том, что я слишком сильно насолил этой корпорации, оставив на её репутации приличное такое пятно. Но теперь пришло понимание совсем другого. Это было лишь прикрытие. На самом деле их интересовал не я сам по себе. Это было чудовищно наивным предположением. Нет, им нужна была информация, которую я мог носить в своей голове. Информация о сокровищах древних, которые перевозил их караван. Вот была их истинная цель и единственное, что имело значение для них. Думаю, они подозревали, что за этой информацией охотятся также и имперская закупочная.
Вероятно, сотрудникам Мидланда удалось выяснить, что случилось с грузом. Они вышли на Манира и его компанию, разобрались во всей цепочке событий. А затем связали это со мной, не из-за каких-то глубоких причин, а просто потому, что мы когда-то находились в одном с ним флотском интернате. Эта ниточка была слишком очевидной, хорошо прослеживаемой для такой корпорации, как Мидланд.
Вторым в моём списке значились флотские. Они вызывали куда меньше вопросов. Мне требовалось только понять их простую логику. Наверняка именно они поместили мне под кожу капсулу с ядом. Мидланду это было совершенно не нужно, я им был нужен именно живым. Может, и не совсем живым, но так что была у них возможность меня допросить. Скорей всего, это была месть за мой отказ сотрудничать с ними, но, возможно, это было неофициально, и папаша Пилигримм постарался. Приказал или неофициально нанял кого-то из флотских, и мне ввели эту капсулу с ядом. Если он, конечно, существует и не факт, что папаша может просто её любовник. Так, или иначе этот шаг был явно непродуманным с их стороны. Им повезло, что я живучий и сумел выкарабкаться. Зато теперь я стал разменной монетой. Задача у них была предельно простой. Требовалось обменять меня на Пилигрима, вернуть её ценой моей свободы, а то и жизни. Такая вот нехитрая сделка. Флотские никогда не стремились скрывать свои мотивы. Они были целиком и полностью уверены в своей силе.
Но оставались ещё один или два неизвестных. Вот они беспокоили куда сильнее первых двух. Именно своей непредсказуемостью и неопределённостью. Судя по всему, эти двое явно уступали первым двум в ресурсах. Но меньший размер вовсе не означал меньшую опасность. Наоборот. Часто происходило совсем противоположное. Отчаявшиеся и загнанные в угол противники нередко оказывались куда более безжалостными, готовыми на отчаянные поступки, чем сытые и уверенные в себе корпорации гиганты.
Третьей силой, вероятнее всего, была та самая структура, которая перехватила груз, который перевозил Мидланд. Возможно, это была небольшая корпорация, работающая на свой страх и риск, рассчитывающая на везение и собственную дерзость. Возможно, это была просто хорошо организованная и хорошо вооружённая группа наёмников, которой невероятно повезло оказаться в нужном месте в нужное время. Но одно я понимал совершенно точно. Без информатора, работающего внутри самого Мидланда, здесь не обошлось. Кто-то должен был сообщить им не только о ценности груза, но и о маршруте каравана. А это требовало серьёзных связей, доступа к внутренним базам данных корпорации, которыми простая банда налётчиков едва ли располагала.
Четвёртой силой был тот, кто захватил Пилигрима. Сама по себе Пилигрим едва ли интересовала её похитителей по причине личной вражды или даже каких-то других разногласий. Это было понятно хотя бы из-за того, что за неё никто не просил выкуп, не выставлял никаких требований, кроме одного. Странно было бы похищать заключённого без целей. Намного логичнее было предположить, что настоящей целью похищения являлся именно я. Почему они выбрали её мне тоже было понятно. Пресса писала, явно с подачи Мидланда, что она моя подружка. О том, что я работал на имперцев, не писал только ленивый из местной прессы. Наверняка они навели справки и решили, что я нахожусь у флотских, а тогда, скорей всего, так и было. Достать меня оттуда было непросто сложно, а практически невозможно. Тогда они и решили, что и если выкрадут Пилигримм из колонии, флотские обменяют меня на её. Всё бы так и произошло, но флотские опередили их и отправили меня в колонию. Разумеется, эту четвёртую силу я не интересовал как разумный, я их интересовал как путь, ведущий к сокровищам, о которых они знали и которые активно искали. Мысль о том, что третья и четвёртая силы вполне могут оказаться одной и той же корпорацией, крутилась в моей голове весьма настойчиво. Но информации было совершенно недостаточно.
С этими невесёлыми мыслями, и моей растущей паранойей и осознанием собственной беспомощности меня и вынесли, а точнее, вытащили во двор колонии. Яркий дневной свет ударил по глазам, рефлекс заставил зажмуриться и опустить голову.
Прошло несколько долгих секунд, прежде чем зрение начало постепенно возвращаться. Сначала смутные силуэты проступили сквозь белый туман, потом периметр колонии обрисовался чётче, затем стали видны очертания знакомого здания администрации колонии. И наконец я рассмотрел разумного, неподвижно застывшего у самого выхода из колонии. Он явно ожидал именно этого момента, именно моего появления.
Начальник колонии. Куда же без него в это ответственное мгновение.
Получалось, он пришёл сюда не просто так, чтобы поболтать с заключённым на прощание. Это было что-то вроде прощальной церемонии. И начальник колонии покинул свой кабинет и пришёл сюда, чтобы выступить в роли того, кто передаёт заключённого в другие руки. Какое-то время я рассматривал его, но достаточно быстро моё внимание сместилось на нечто намного более важное.
Над высоким периметром колонии торчало что-то необычное. Оно выглядело совсем непривычно для пустынного ландшафта вокруг колонии. Гладкий, обтекаемый корпус, явно построенный по военным лекалам. Правда, мне был виден только самый верх корпуса челнока, небольшого, но явно быстрого военного челнока. Настоящий челнок, – откровенно удивился я, не поверив поначалу своим глазам. Неужели начальник не соврал хотя бы в этом? – подумалось мне, и тут же одёрнул себя за эту вспышку наивности. Да, не соврал, что челнок будет. Действительно, он стоит за периметром, готовый взлететь в любой момент. Но кто находится в нём? Куда он летит? Что случится, стоит мне попасть на борт? Вот об этом начальник колонии мог мне врать сколько душе угодно. Там уже не его ответственность.
Я уже открыл рот, собираясь заговорить первым, откровенно спросить его напрямую. Кому именно он меня продал? Какая из четырёх сил купила мою жизнь? Но начальник опередил меня, останавливая невысказанный вопрос буквально в воздухе, перехватывая его с лёгкостью опытного администратора.
– Не трудись спрашивать, – сказал он спокойным голосом разумного, который долго ожидал меня здесь и заранее продумал эту фразу. – Всё равно не отвечу, как и что тебе хотелось бы услышать.
Не стал допытываться. Вместо этого спросил у него:
– Что даже не поздороваешься для начала? – усмехнулся в ответ. – Не по-дружески это как-то, начальник. Сколько времени я здесь провёл…
– Здравствуй, Отпуск. Доволен? Поздоровались. Что дальше?
– Я тоже рад тебя видеть, начальник. Теперь расскажи по-дружески, куда меня отправляешь? Интересно же всё-таки узнать, – сказал ему, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я чувствовал себя сам на самом деле. – Или обещания начальника колонии распространяются только, пока заключённый находится внутри периметра? А за стеной всё разрешено?
– Я обещал, что отправлю тебя живым, – начальник колонии слегка прищурился, рассматривая меня. – Про подробности маршрута, про конечный пункт назначения я тебе ничего не обещал. Так что не путай одно с другим, не смешивай разные уровни договорённости.
– То есть повезёте меня в мешке, а куда – это сюрприз? Как на день рождения?
– Хочешь мешок, это я тебе быстро организую, – он позволил себе лишь тень улыбки. – Но если серьёзно, то чем меньше ты знаешь о том, куда летишь, тем меньше у тебя становится шансов сделать какую-нибудь самоубийственную глупость по дороге. И тем меньше возможностей того, что это узнает кто-то ещё. Так безопаснее. Для тебя в том числе, хочешь ты этого или нет.
Его логика была холодна, практична, безжалостна.
– Забота обо мне теперь входит в твои должностные обязанности? – не удержался я от сарказма. – Когда я находился в камере, об этом даже речи не шло.
– Моя должностная обязанность просто сдать тебя живым, – начальник колонии ответил без раздражения, тем же бесцветным деловым тоном, каким, наверное, каждый день докладывал начальству данные о количестве заключённых и о происшествиях в колонии. – Живым, здоровым, способным говорить и ходить. Всё остальное уже сверх программы. Можешь считать это последнее, что я делаю для тебя.
– Тронут, – процедил в ответ.
Начальник колонии не стал спорить.
– Отпуск. Слушай меня внимательно, потому что это может быть важно. Я предотвратил то, что случилось бы здесь, останься ты ещё на месяц, ещё на несколько недель. Да и ты сам, думаю, всё прекрасно понимаешь, за тобой охотятся, это факт, и рано или поздно, скорее рано, кто-то из этих охотников решит, что проще штурмовать периметр колонии, чем ждать, когда закончится твой срок. И при таком штурме пострадают мои подчинённые, те, за кого я несу ответственность.
Слушал, его потому что это звучало правдиво, но, скорее всего, он про подчинённых и не вспомнил бы при штурме. Его волновали только убытки колонии, полученные при штурме. Именно из-за них он переживал.
– Очень удобная позиция, начальник, – заметил я, когда он закончил свою пафосную речь. – Отправить проблему подальше от себя, пристроить её в чужие руки, и при этом назвать это заботой о самой проблеме. Смешно слышать, как ты называешь это заботой о моей безопасности и о моём благополучии. Это всегда так работает, начальник?
– Называй как хочешь, – начальник колонии недовольно пожал плечами, и впервые за весь разговор в его голосе прорвалось что-то похожее на раздражение. – Мне, знаешь ли, тоже осточертело. Каждый день я просыпаюсь и жду, день за днём жду, что твои поклонники решат проверить мой периметр на прочность. Что они объявятся здесь со своими плазменными пушками и потребуют твоей выдачи. А я люблю эту работу, люблю эту колонию. И не хочу, чтобы мои парни погибали за твои преступления или твои долги.
Хотел ответить и раскрыть всю лживость его рассуждений, но решил, что мне это не нужно. Начальник держал все рычаги управления колонией в своих руках, а я по-прежнему находился на территории колонии.
– И далеко лететь? – спросил его в лоб, понимая заранее, что ответ я вряд ли получу, но не желая упускать даже самый призрачный шанс. – Может, хоть это расскажешь?
– Не твоё дело, – коротко рыкнул в ответ начальник колонии, и в этот раз в его голосе не было ни капли мягкости, что звучала минуту назад. Разговор явно подошёл к той черте, дальше которой он идти не собирался. – Этот разговор закончен.
– То есть я лечу неизвестно куда, неизвестно к кому, неизвестно, в каких целях, и даже не имею права знать, куда направляется челнок? Это честно, по-твоему?
– Именно так это и работает, – подтвердил начальник колонии с железобетонным спокойствием, будто зачитывал параграф из инструкции. – Груз не спрашивают, куда везут, в какой ящик его положат и что с ним произойдёт дальше. Груз молчит, лежит и ждёт. Радуйся хотя бы тому, что груз в твоём случае остаётся живым и сохраняет способность мыслить.
– Движемся, – приказал он охранникам. – Челнок уже готов к взлёту, время на исходе.
Охранники двинулись вперёд, усилив хватку, меня потащили дальше, по направлению к периметру, к ожидающему челноку. С каждым шагом расстояние между мной и колонией сокращалось. Позади остался весь этот мир. Впереди ждало только неизвестное.
Глава 26
Вот только далеко мы не ушли. Начальник приказал им остановиться и ехидно посмотрел на меня.
– Да ладно, не обижайся, – голос начальника колонии слегка смягчился, на его лице появилась ехидная ухмылка и в его ехидной ухмылке проступило что-то похожее на сочувствие, смешанное, с явным облегчением от того, что этот груз – то есть я – наконец покидает его колонию.
«Да ладно, не обижайся» – после этих его слов я просто обалдел и поперхнувшись закашлялся, повиснув на руках держащих меня охранников, чем вызвал их недовольство. – Он бы ещё сказал: «Да ладно, не дуйся, мы ведь с тобой друзья».
– Ты знаешь, а тебе приготовил тебе прощальный сюрприз.
Да ну нафиг…
– Сюрприз?… Так что будет праздничный тортик на прощанье? Или я из него должен буду выпрыгивать? – спросил у начальника колонии без всякого энтузиазма.
Мгновенно вспомнив, что прошлый сюрприз здесь обернулся для меня совершенно незапланированной экскурсией по местным злачным местам. С последующим полётом после взрыва и отдыхом в местном лечебном санатории. Так что я до сих пор был переполнен впечатлениями после предыдущего сюрприза.
– Размечтался, тортик он захотел, – на прощание – проворчал начальник колонии, и едва заметно кивнул кому-то за моей спиной, и я услышал, как рядом с проходной, заскрипели открывающиеся тяжёлые ворота.
Повернул голову настолько, насколько позволяли державшие меня руки охранников, и увидел, как из административного блока выводят ещё одного заключённого – рослого, массивного, в таких же, как у меня, кандалах, звенящих при каждом шаге.
Практически сразу я узнал Бари.
Он шёл сам, тяжело, но твёрдо переставляя ноги, развернув широкие плечи, будто заранее готовясь к удару, которого пока не последовало. Его лицо сейчас застыло в странном, почти растерянном выражении, а в глазах, стоило ему заметить меня, мелькнуло неподдельное удивление, быстрое и тщательно спрятанное за привычной маской равнодушия, но всё же не до конца скрытое им.
Он ничего не сказал, когда его подвели. Ни единого слова, не одной ехидной реплики, которых от него можно было бы ожидать. Он изучающе посмотрел на меня, будто, видел меня в первый раз, а затем перевёл взгляд на начальника колонии тяжёлый и вопросительный. Что-то явно изменилось за то время, что мы не виделись, решил я для себя. Также не произнеся ни слова.
– Твой старый приятель тоже отправляется с тобой в путешествие, – произнёс начальник колонии с ехидной, почти торжествующей улыбкой. – Я решил, что вам будет веселее коротать дорогу вдвоём. Вы всё-таки старые знакомые. Есть что вспомнить в дороге, есть что обсудить во время полёта.
– Ты издеваешься? – выдавил я, чувствуя, как к горлу подступает волна какого-то мрачного понимания собственной невезучести.
– Ничуть, – начальник колонии развёл руками с показной невинностью. – Решено отправить вас двоих. Не спрашивай почему, не моё дело спрашивать, и тем более не твоё. Всё предельно просто.
Кардай за его спиной коротко одобрительно фыркнул, не удержавшись, и этот сдавленный смешок отчего-то разозлил меня больше, чем всё сказанное начальником колонии. Некоторые из охранников, сопровождавших Бари, тоже не сдержали довольных ухмылок, покосившись на меня с явным злорадством. Судя по всему, история наших с Бари отношений в колонии уже известна если не всем, то многим.
– Прощай, Отпуск, – сказал начальник колонии, и в его голосе на мгновение прорезалось что-то похожее на настоящее облегчение, смешанное с толикой сожаления, которое он, впрочем, тут же спрятал за привычной сухой деловитостью.
Больше он ничего не добавил. Просто кивнул охранникам, и те, не дожидаясь дальнейших указаний, потащили меня на выход.
Проходная встретила нас гулким лязгом раздвижных решёток и резким, коротким сигналом сканера, считывающего биометрию каждого, проходящего через контрольный периметр.
За воротами колонии там, где начиналась выжженная, испещрённая редкими проплешинами кустарника равнина, действительно стоял челнок. Обтекаемый корпус со скошенными плоскостями стабилизаторов, с множеством опалённых попаданий, видимо, от метеоритов. Обожжённый от многочисленных посадок на поверхность планет. На нём не присутствовало ни единого опознавательного знака корпорации или флота. Я плохо разбирался в челноках, можно сказать, совсем не интересовался. Но на флоте, когда летел к этой планете, мне стало интересна классификация кораблей, и искин мне показал и подробно рассказал об отличиях. Большую часть информации я давно забыл, но кое, что отложилось в голове. Судя по обводам и сдвоенным дюзам маневровых двигателей в кормовой части, это был челнок среднего класса, один из тех, что используют для коротких орбитальных перебросок небольших грузов и личного состава. Вроде не боевой, но достаточно бронированный.
Боковой трап был опущен, грузовой отсек открыт, и вокруг него деловито сновали несколько погрузочных дроидов, приземистых, четырёхногих, с гидравлическими манипуляторами, перетаскивающих контейнеры с оборудованием под неспешным присмотром пары техников в комбинезонах с эмблемой транспортной компании, мне неизвестной. Чуть поодаль, привалившись к борту, скучали трое охранников колонии с оружием на изготовку – судя по всему, приставленные исключительно для того, чтобы проследить за передачей груза, а вовсе не для конвоирования нас дальше.
Я обвёл взглядом всё это пространство – пустое, выжженное, без единого укрытия на многие метры вокруг, – и не нашёл никого, кроме этих немногочисленных фигур у трапа. Ни делегации от покупателя, ни встречающего, ни хоть какого-то намёка на то, кому именно нас передают. Просто челнок, дроиды, техники и охрана, безучастно выполняющая свою работу.
В первую очередь я посмотрел на дюну – ту самую, песчаную гряду, верхушка которой начала зарастать местным кустарником, с которой я совсем недавно вёл прицельный огонь по прожекторам колонии. Отсюда, снизу, она казалась совсем невысокой, почти безобидной – просто кучей песка. Но я хорошо помнил, как размещался на самом гребне. Вершина дюны была отличной позицией для снайпера – открытый сектор обстрела, не одной мёртвой зоны, идеальное расстояние до периметра. Если бы сейчас там, наверху, залёг кто-то с винтовкой и хорошей оптикой, один выстрел, я бы отправился на перерождение, даже не успев толком испугаться. Эта мысль посетила меня спокойно, почти буднично. Слишком много раз я уже находился у грани, чтобы бояться её всерьёз.
Но, видимо, такого подарка напоследок начальник колонии мне не приготовил. Не в его характере было решать вопросы просто зарядом или иглой в лоб, без последнего разговора. Он явно предпочитал растягивать удовольствие. И то, что меня целую неделю продержали в лечебной капсуле, а не отправили сразу в карцер, говорило о многом. Он явно пытался скрыть от остальных сам факт моей отправки в другую колонию и не хотел лишних вопросов. Но сюрприз он мне всё же приготовил, и не самый приятный. Я украдкой покосился в сторону – туда, где чуть позади, конвоировали Бари.
Бари шёл рядом, своим ходом, и я всей кожей чувствовал на себе его короткие, настороженные взгляды оценивающие, изучающие, но по-прежнему безмолвные.
Кем бы ни был тот, кто заплатил за нас с Бари, он явно предпочитал оставаться невидимым до самого последнего момента.
Здоровяк шёл спокойно, вразвалку, как будто земля под его ботинками была недостаточно твёрдой для такой туши.
По выпущенному трапу нас завели на борт челнока в узкий, провели через длинный коридор, с рядами тусклых плафонов на потолке, часть из которых уже начинала мигать, требуя замены. Металл под ногами глухо отзывался на каждый шаг. Нас разместили в клетке и не в переносном смысле, а в самом буквальном. Решётчатый отсек, один из целого ряда таких же вдоль борта, предназначенный скорее для перевозки грузов, к которым, судя по всему, теперь относили и нас.
Первым внутрь затащили меня. Двое местных охранников в броне с закрытыми забралами шлемов, действовали слаженно, было видно, что эту процедуру они выполняли не в первый раз. Меня попросту кинули на койку, без грубости, но и без малейшей заботы, как кидают мешок с песком. Пристегнули запястье к решётке коротким наручником, а уже после этого сняли и забрали кандалы, в которых я пришёл в себя.
С Бари поступили точно так же – только в его случае наручник защёлкнули на решётке дважды, будто не доверяя одной точке крепления при такой массе.
Разница была лишь в одном. Бари вошёл в клетку сам.
А я в это время пока осматривался. Хотя, по сути, осматривать было почти нечего. Две совсем неширокие койки располагались по краям отсека, а между ними тянулся узкий проход – от силы шаг в ширину, ровно столько, чтобы протиснуться, не задев коленями решётку. Койки крепились к боковым перегородкам, которые находились уже с наружной стороны решётки и отделяли нашу клетку от таких же секций слева и справа от входа. Третья сторона клетки, глухая без единого просвета, была надёжно закреплена к корпусу челнока.
Пока я осматривался, клетку закрыли. Решётчатая дверь с лязгом встала на место, и следом за ней – то ли задвинулась перегородка, то ли это изначально была такая конструкция двери, я так и не успел толком разглядеть механизм, – но проём закрылся, плотно, отрезав нас от коридора и от охраны. Гул шагов конвоиров стих где-то за переборкой. Мы остались вдвоём с Бари.
Я посмотрел на него. Он на меня. Но никто из нас не произнёс ни слова, то ли не находилось нужных слов, то ли обоим казалось, что любой звук здесь может быть услышан не только собеседником. Бари бросил быстрый взгляд на камеру наблюдения под потолком, а затем на свою койку, и в его взгляде читалось нечто похожее на обречённое смирение. Я невольно подумал: как такой здоровяк вообще собирается разместиться на этой узкой полке? Плечи его были едва ли не шире самой койки, а рост – почти на голову выше моего. Впрочем, возможно, ему просто предстояло провести дорогу сидя, свесив ноги в проход, а не лёжа.
Мысли текли дальше сами собой, цепляясь одна за другую. Насколько я слышал, в колонии, заключённых на дальние расстояния обычно перевозили в криокапсулах. Проще говоря, в виде замороженных тушек, аккуратно уложенных в ряд где-нибудь в трюме, без единого шанса на побег или бунт по дороге. Дёшево, надёжно, и совершенно не требует конвоя. А нас замораживать, судя по всему, не собирались. Иначе логичнее было бы сделать это ещё на территории колонии, в специально оборудованном блоке, а не тащить живыми на борт челнока. Это могло значить только одно: перевозить нас должны были не так уж далеко. Может, соседняя колония, а, возможно, орбитальная станция. В любом случае ничего не предвещало длительный анабиоз и долгое путешествие.
– Не знаешь, куда он нас отправляет? – неожиданно спросил Бари, и его низкий хриплый голос прозвучал в тесном отсеке неожиданно громко.
В ответ я тяжело вздохнул и ответил:
– Спрашивал у начальника. Не говорит…
– Понятно, – сказал Бари и замолчал, снова уставившись куда-то в пространство перед собой, то ли на решётку, то ли сквозь неё.
Вот что ему могло быть понятно? Мне вот было совершенно ничего не понятно. Куда нас везут, зачем везут именно вместе и, главное, почему вообще с ним, с разумным, с которым нас, по всем законам этой колонии, полагалось держать как можно дальше друг от друга.
После этого Бари снова посмотрел на камеру наблюдения под потолком – на этот раз чуть дольше, чем в первый раз, будто хотел удостовериться, что камера действительно фиксирует каждое наше движение.
Сам я тоже не был настроен на разговоры с ним. Да и о чём, я мог говорить с разумным, которого судьба и чужая воля затолкали в одну клетку со мной? Ведь я отлично помнил выстрел из бронетранспортёра, когда он хотел меня прикончить. Поэтому сейчас нам нечего было сказать друг другу, и мы оба молчали, погружённые каждый в свои мысли.
Бари тем временем оставил осмотр клетки рядом за моей спиной и теперь тщательно изучал пол нашей клетки. А там действительно было на что посмотреть, рифлёный металл, испещрённый царапинами от бесчисленных подошв, заключённых, транспортируемых здесь до нас. А я «огромным» интересом разглядывал потолок. Тусклые плафоны, толстый жгут кабель-канала, тянущийся вдоль всей секции, и защищённый объектив камеры, вмонтированный в углубление за решёткой, надёжно, чтобы никто из перевозимого «груза» не смог случайно повредить чем-то вроде ноги, если, конечно, сможет сильно постараться и пристёгнутым к решётке достать ногой до камеры под потолком.
Одним словом, ситуация между нами совсем не располагала к душещипательным беседам.
Зато, когда я прислушивался, было хорошо слышно. За дверью, за глухой переборкой отсека, время от времени разносились шаги тяжёлые, мерные, судя по ритму и характерному лязгу подошв по палубе, охранников в броне, чей шаг заметно отличался от лёгкого перестука приводов дроида, время от времени катившегося мимо по коридору. Иногда доносился негромкий гул электромоторов, иногда приглушённый скрежет решётчатой двери где-то дальше по борту, слишком похожий на тот скрежет, который раздался, когда закрывали дверь за нами. Судя по этим звукам по голосам, по шагам, по коротким командам, которые долетали обрывками сквозь металл переборки, мы вдвоём были уже далеко не единственными заключёнными на борту. Где-то в глубине этого же коридора за такими же решётками, сидели ещё заключённые.
Невольно вспомнилась та самая камера службы безопасности станции, куда я попадал недавно и уже не в первый раз, серые исцарапанные стены, ржавый умывальник, ледяная вода. Тогда я тоже вслушивался в звуки за дверью, пытаясь угадать по шагам и голосам, что меня ждёт дальше. Разница была лишь в одном. Тогда я точно знал, где я нахожусь, и кто меня туда посадил. А сейчас я ничего не знал. Неизвестный челнок, неизвестная транспортная компания, и неизвестное место, куда нас отправляли. Всё это составляло слишком много неизвестных.
Неожиданно дверь нашей секции с лязгом откатилась в сторону, и на пороге, перекрывая собой почти весь проём, возник Кардай. Его лицо, то самое, что ещё недавно, во время моего пребывания в медчасти колонии, сохраняло маску казённого равнодушия, теперь исказилось нескрываемой злобой. Желваки на скулах ходили ходуном, ноздри раздувались, а глаза буквально сверлили меня сквозь прутья решётки. Через решётку он посмотрел на меня с такой ненавистью, что, будь его воля, наверное, испепелил бы взглядом на месте. За его спиной, чуть позади, замерли трое охранников, возможно, это были те же, что тащили меня сюда.
– Сидишь? – спросил Кардай, обращаясь явно ко мне, и в голосе его звенело плохо скрываемое раздражение.
– А что, прыгать надо? – огрызнулся я в ответ, не удержавшись колкости. У меня появился самый простой замысел и расчёт. И чем сильнее я его разозлю, чем меньше он будет думать, и может высказать на эмоциях, что здесь происходит на самом деле.




























