Текст книги "Третий. Том 7 (СИ)"
Автор книги: Indigo
Жанры:
Боевая фантастика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)
Что у них могло так резко измениться? Что вообще знает этот семнадцатилетний парень, из-за которого две могущественные корпоративные структуры вдруг устроили на него настоящую охоту? Какая тайна скрывается в голове этого мальчишки?
Впрочем, сейчас гадать было бессмысленно. Отпуск лежал в лечебной капсуле и лечился после взрыва. Разговаривать с ним было пока бесполезно, он находился под действием препаратов. Подлечится, тогда они и побеседуют. Вопрос явно сейчас был не горящим. Да и флот, похоже, постарался. Стёр парню память, и он может ничего не помнить. А пока надо навести справки.
Вот только с кого начать, кого привлечь, Хард пока не знал.
Знакомых у него хватало, и среди наёмников, и среди полиции, и среди военных, и даже несколько разумных на флоте были разумные, с которыми он когда-то работал, разумные, которым он помогал, разумные, которые были ему обязаны. Но ни один из этих контактов не годился для этого.
Слишком велик был риск.
Глава 21
Прошло два дня.
Два дня, которые показались Харду вечностью. Эти дни растянулись в бесконечную череду часов, наполненных растущим напряжением и неопределённостью. Два дня он каждую минуту ждал вызова от Оверта. Ждал с тем особым напряжением, которое возникает, когда знаешь, новости будут обязательно, вопрос только в том, какими они будут. В том, что они будут плохими, он не сомневался, а вот насколько плохими они окажутся…
Он старался занять себя обычными делами, стараясь отвлечься от назойливых мыслей, которые постоянно появлялись в голове. Обходил периметр вместе с Кардаем, вникал в дела по ремонту повреждённых наёмниками тоннелей, где сейчас велась только механическая добыча, дважды заходил в медблок, чтобы лично убедиться, что капсула Отпуска работает штатно.
Медик всякий раз докладывал с одинаковой официальной холодностью, что процесс идёт по графику, что форсировать его не стоит и что показатели жизнедеятельности у него стабильны. Но в его голосе Хард слышал неуловимые нотки беспокойства, будто медик чувствовал, что над колонией сгущается тучи. Эта настороженность передавалась и самому Харду, усиливая его напряжение.
А молчание от Оверта затягивалось, становилось всё более зловещим с каждым прошедшим часом. Вице-президент упорно не хотел, выходил на связь. Хард достаточно давно работал в структуре Гармонии, чтобы знать негласное правило. Если начальство молчит, значит, оно либо согласовывает официальную позицию с юристами, либо решает, кого сделать крайним. Оба варианта не сулили Харду ничего хорошего. Он знал эти дела слишком хорошо.
Когда он закрывал глаза, его воображение рисовало ему сотни сценариев – от его немедленного отстранения от должности до более серьёзных последствий. Что, если наверху решат, что он предал корпорацию? Что, если его обвинят в сговоре?
Первую ночь после переговоров с Овертом Хард почти не спал. Он лежал в своих колониальных апартаментах и пытался предугадать, что решат там в руководстве. Вторую ночь он спал ещё меньше, потому что у него был весь день, и думал об этом же. К исходу вторых суток он уже почти смирился с мыслью, что вызов, когда, наконец, прозвучит, окажется сухим уведомлением об отстранении от должности. Он даже мысленно прикинул, как будет упаковать личные вещи.
Когда Хард сидел за столом и подписывал рапорты о состоянии системы безопасности, когда раздался знакомый сигнал. Хард ответил почти мгновенно, не дав сигналу повториться дважды.
Голограмма Оверта соткалась из воздуха привычным полупрозрачным силуэтом. Вице-президент корпорации выглядел непривычно измождённым. Под глазами появились тени, морщины на лбу казались глубже обычного, будто за эти два дня, он, как и Хард, почти не спал.
Затем прозвучал медленный вздох, с которого Оверт и начал разговор, ещё толком не подняв взгляд на собеседника. Это был звук от разумного, который несёт тяжёлые вести.
Точно увольнение, мелькнула у Харда мысль. Вслух же он спросил, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри его бушевала буря:
– Ну как прошли переговоры?
Простой вопрос, но в нём заключалась вся суть ситуации. От ответа на этот вопрос сейчас зависела его судьба, судьба колонии, и судьба одного заключённого, который лежал в медицинской капсуле, совершенно не подозревая о том, что вокруг него разворачивается сейчас такая сложная игра.
– Плохо, Хард. Плохо, – ответил Оверт, и в этом коротком повторе слышалась не столько констатация факта, сколько усталое раздражение разумного, которому пришлось два дня подряд объясняться с другими разумными, куда более влиятельными, чем он сам. В его голосе прозвучала не только усталость, но и что-то ещё. – То есть очень плохо.
– Что они хотят? В чём нас обвиняют? – спросил Хард.
– Да ты и сам всё понимаешь, – Оверт устало провёл рукой по лицу, и голограмма на мгновение слегка исказилась от этого движения. Это был жест разумного, который готовился произносить неприятные новости. – В нападении на их спецназ, который выполнял задание под прикрытием. Который, видите ли, совершенно случайно провалился в наши закрытые тоннели, и где погибли четверо спецназовцев.
Хард вздрогнул. Четверо. Они нашли только троих.
– Четверо? – голос его звучал удивлённо и обеспокоенно. Это была информация, которой он не ожидал услышать. – Мы нашли тела только троих. Я лично проверил там каждый сантиметр.
Хотя он и видел по записям с камер, что в тоннель проникли четверо, но он подозревал, что четвёртый сумел выжить и выбраться из тоннеля.
– Значит, плохо искали, – ответил Оверт, и в его тоне впервые за разговор прорвалось что-то похожее на злость. Это была злость разумного, который вынужден иметь дело с чужой некомпетентностью. – И ещё один где-то там лежит. Может, под завалом, может, в боковом ответвлении. Мне откуда знать. Но Мидланд уверен, что их было четверо, и предъявит нам за все тела, если понадобится, для убедительности.
– Понял, поищем, – коротко ответил Хард, уже прикидывая в уме, кого отправить в тоннель и как это организовать. Но это было не главное. – Но ты ведь наверняка не из-за них вызывал?
Оверт невесело усмехнулся, и эта усмешка вышла как горький вкус поражения.
– Ты прав. Он обещал нам большие проблемы. Скорее даже не нам, а тебе.
– Мне? – Хард почувствовал, как холодок в груди превращается в нечто более осязаемое.
Это была та информация, которой он боялся больше всего. Это означало, что виноват именно он, а не система, не обстоятельства, и не случайность.
– Да, именно тебе. И всей колонии в целом, – Оверт помолчал, будто подбирая слова с особой тщательностью, потом добавил тише, почти с сочувствием: – Он был предельно конкретен, Хард. Никаких обтекаемых формулировок, никакой дипломатии.
– И что же он хотел? – спросил Хард, хотя где-то в глубине души уже знал ответ. Или, по крайней мере, мог предположить несколько вариантов, и все они были одинаково плохи.
– Он очень хотел, – Оверт сделал паузу, явно подбирая слова, – и весьма настойчиво требовал заключённого по имени Отпуск. Чтобы мы передали его им. Неофициально, разумеется. Без документов, без протоколов, без записей в системе. Просто чтобы парень исчез из наших списков, а дальше – не наша забота. Мёртв он или жив, где он находится, что с ним произойдёт, ничего из этого нас больше не касается.
В кабинете Харда на несколько секунд повисла тишина, будто время остановилось.
– Что скажешь? – спросил наконец Оверт, испытующе глядя на собеседника сквозь лёгкое мерцание голограммы. Его тон предполагал, что он ждёт возражений, протестов, чего угодно, но только не молчания.
– Есть проблема, – медленно произнёс Хард, и в его голосе звучало спокойствие, которое скрывало внутреннее волнение.
– Какая?
– Со мной вчера связывалась его флотский адвокат, – сказал Хард, и по тому, как изменилось лицо Оверта, было видно, что он уже всё решил, вернее, они уже решили, и это совсем не согласуется с их планами. – И, похоже, она прекрасно осведомлена о том, что у нас произошло. Ей точно было известно о том, что Отпуск сейчас в лечебной капсуле. Причём известно в деталях о том, где и как он пострадал. В каком именно тоннеле, и при каких обстоятельствах.
– Откуда? – быстро спросил вице-президент, и в его голосе появилась злость.
– Вот это меня и тревожит больше всего, – Хард развёл руками, изобразив беспомощность, которую он отчасти действительно чувствовал. – Официально эта информация нигде не фигурирует. Медик держит язык за зубами, охранники все как один подписали документы о неразглашении, записи в системе заблокированы на уровне, на который я даже не имею доступа. Значит, у неё есть источник внутри колонии. В любом случае утечка есть, и мне самому бы очень хотелось знать, откуда именно у меня течёт. Но ты же понимаешь, после этих нападений у меня половина персонала новенькие, наспех собранные, готовые за деньги продать любую информацию.
– Ты что-то выяснил насчёт пропусков в тоннели? – спросил Оверт, явно подозревая худшее.
– Сотрудник корпорации, который у нас следит за безопасностью сети, сказал мне, что там работал кто-то вроде хакера, но я не представляю, откуда он у меня здесь взялся. У меня здесь сидят разные отбросы, разумные, которые не имеют никакого образования в области программирования и управления искинами, и я уверен, что профессиональный райкер среди них не мог затеряться. Иначе я бы давно знал о таком.
Хард говорил это с убеждением, но в душе его колебались сомнения. А что, если он что-то упустил? Что, если в его системе безопасности есть дыра, о которой он не знает?
– Значит, он у тебя всё-таки там есть, – медленно проговорил Оверт, и это было не вопросом, а констатацией факта.
– Да я это понимаю, но не представляю, как мне его вычислить. Он знал, как скрыть свои следы.
– Это плохо, это совсем плохо, – подозреваю, что этот хакер работает на флот, – сказал Оверт, и в его голосе Хард уловил ту же тревогу, что чувствовал сам.
– Не уверен, – возразил Хард, и его голос стал колеблющимся. – Скорее на Мидланд. Ведь именно подкупленные ими охранники проникли в закрытые тоннели. А флоту мог кто-то из охранников слить информацию. Может, за деньги, может, из-за угроз, может, потому, что они что-то должны кому-то.
– Проверь всех, кто там находился с Отпуском, – приказал Оверт, и это был приказ, не предлагающий обсуждения. – Все логи доступа, все контакты, все его возможные связи с внешним миром.
– Уже дал задание Отцу, но если это хакер, он наверняка почистил за собой. Кроме того, мне здесь шепнули, – продолжил Хард, – что она готовит пересмотр его дела. Дела, Отпуска. Похоже, она в суде готовится оспорить срок его заключения.
Это был ключевой момент разговора, и оба разумных это понимали.
– И что по итогам этого пересмотра? – спросил Оверт, хотя он, похоже, уже знал ответ.
– Отпуск вроде должен покинуть наше заведение раньше положенного срока, – продолжил Хард. – Возможно, значительно раньше. Всё это может произойти в течение нескольких недель. Кроме того, мы должны представить его на суде.
– Так вот почему Мидланд так взбесился, – медленно проговорил вице-президент, и его голос звучал с нотками горького понимания, – и даже спецназ отправил, чтобы его выкрасть. Они не захотели ждать официального освобождения. Они хотели заполучить его раньше, пока пересмотр дела ещё идёт.
– Похоже, да, – кивнул Хард, чувствуя, что окончательно понимает, в какую игру они все поиграли. – И они узнали об этом раньше, чем нам удалось узнать. Значит, их источник информации работает хорошо.
– Что ещё ты узнал? – спросил Оверт.
– Мне один знакомый адвокат дружески шепнул, что Мидланд в курсе процесса и всячески ему противодействует, – продолжил Хард. – Причём не только через официальных юристов. Насколько я понял, задействованы и менее законные каналы. Всё, что обычно происходит в таких ситуациях.
– Насколько активно противодействуют? – уточнил Оверт.
– Достаточно активно, чтобы отправить полицейских спецназовцев в закрытые тоннели колонии, – сухо заметил Хард. – По-моему, это довольно красноречивый показатель того, как они относятся к этому делу.
– И каковы реальные шансы? – спросил Оверт.
– Знакомый адвокат, дружески мне шепнул, что шансов у Отпуска выйти отсюда раньше окончания назначенного срока не так уж и много. Особенно при столь активном противостоянии со стороны Мидланда, – ответил Хард, медленно подбирая слова. – У корпорации достаточно рычагов, чтобы затянуть пересмотр его дела на месяцы, а то и вовсе свести его на нет.
Хард говорил это с горькой убеждённостью разумного, который видел, как работает система, и как она разлагается изнутри под давлением денег и власти.
– То есть формально шансы невелики, – медленно проговорил Оверт, и его голос звучал задумчиво, – но раз Мидланд всё равно пошёл на такой риск с рейдом спецназа к нам, значит, они сами эти шансы оценивают куда выше, чем твой знакомый юрист. Они наверняка знают то, чего не знают другие.
– Именно это меня и тревожит, – согласился Хард. – Если бы они были уверены, что суд однозначно откажет в пересмотре, они бы просто подождали. Никто не станет рисковать спецназом и репутацией ради формальности. Они не такие глупые. Значит, они знают что-то такое, что мы не знаем.
Оверт долго молчал, его голограмма тускло мерцала.
– Значит, дело не в мести за спецназ, – произнёс наконец Оверт, и его голос звучал с новой убеждённостью, как будто он, наконец, собрал воедино все кусочки головоломки. – Это продолжение разборок между корпорациями. Дело в том, что Отпуск действительно может выйти на свободу. И кому-то очень не хочется, чтобы это произошло не без них.
– Похоже на то, – кивнул Хард, чувствуя истину в этих словах. – Вопрос в том, кому именно он достанется. Мидланду, имперцам, флоту? Сейчас что-то явно меняется в их разборках. И мы, маленькая колония, вдруг оказались в центре разборок больших корпораций.
– И кому его отдать? – мрачно спросил Оверт, и это был скорее риторический вопрос, вопрос, на который нельзя было ответить просто и однозначно.
– Вам решать, но второй будет, мягко говоря, недоволен, – ответил Хард, произнося то, что оба они уже знали. – Если мы отдадим его Мидланду, флот начнёт активные действия против нас. Если мы попытаемся скрыть его, оба будут искать его везде. Если мы отпустим его, вообще никто не будет доволен. Как и если организуем ему несчастный случай.
– Да, проблема. Ни с теми, ни с другими нам не нужны проблемы, – сказал Оверт, произнося истину, которая была очевидна для обоих. Корпорация не была сильна настолько, чтобы противостоять враждебности даже одной из этих корпораций, не говоря сразу о двоих.
– Так как мне поступить? – спросил Хард, стараясь переложить ответственность за решение на начальство.
Но Оверт не решился дать немедленный ответ. Вместо этого он устало отвернулся и посмотрел куда-то назад, отчего его голографический образ показался Харду ещё более призрачным.
– Мы подумаем и ответим тебе, – сказал Оверт, но это звучало не как обещание, а скорее как отсрочка неминуемого. – Надо посоветоваться… наверху… Это решение выше моего уровня.
Он уже потянулся к панели, чтобы отключить связь, когда неожиданно для самого себя остановился. На его лице появилось выражение, которое Хард мог бы охарактеризовать как внезапное любопытство.
– А сам этот Отпуск… – спросил Оверт. – Что он хочет? Он не говорил? Какие у него есть желания, мечты, амбиции?
Это был странный вопрос в его заведении, – Хард удивлённо посмотрел на начальника.
– Говорил, что хочет улететь с планеты и податься в монастырь, – ответил ему, и он видел, как Оверт вздрогнул при этих словах.
– О как? В монастырь? – Оверт откинулся на спинку кресла, и на его губах впервые за весь разговор мелькнуло подобие усмешки. – Я не ослышался? В монастырь, как монах?
– Не ослышался. Он мне так и заявил, при нашей первой встрече. Вот только я ему не верю ни на крупицу, – ответил Хард, и в его голосе звучало убеждение разумного, который отлично знал, как лгут заключённые.
– Чего так? Вдруг он решил одуматься? Остепениться? Оставить позади все свои преступления и грехи? – В голосе Оверта прозвучала нотка иронии, но, судя по тому, как он произнёс эти слова, сам он тоже не особо в это верил. Скорее он сейчас прощупывал почву, проверяя реакцию собеседника, пытаясь понять, есть ли в этом парне какой-то скрытый потенциал, какая-то ценность.
– Да такие, как он, не меняются, – сказал Хард с уверенностью. – Это всё отговорки. Разумные которые сумели приобрести такую репутацию и с таким прошлым, не меняются никогда. Они только притворяются, что изменились.
Это было то, что Хард верил искренне, потому что это соответствовало его опыту и наблюдениям.
– Понятно. Слушай, а когда он выйдет из капсулы? – спросил Оверт, и в его тоне появилось что-то, похожее на план или замысел.
– Медик говорит, через несколько дней, – ответил Хард, теперь более внимательно наблюдая за выражением лица вице-президента. – Но регенерация у него хорошая, организм крепкий, да и не первый раз у нас в капсуле. Но точно медик сказать не берётся.
– Это хорошо, – кивнул Оверт, и в его тоне впервые прозвучало нечто похожее на удовлетворение, как будто он вдруг увидел возможность, которая раньше была не видна. – Всем так и говори, что через неделю не раньше, а может, и больше. И медика предупреди, чтобы держался той же версии, никаких уточнений и отклонений. А сам, как только появится возможность, поговори с ним лично.
Это был приказ, но не было даже намёка на план, который начинал формироваться в голове вице-президента.
– Сделаю. А что с ним делать? – спросил Хард, понимая, что вот-вот узнает что-то важное.
– Я тебе сообщу, – коротко отрезал Оверт, давая понять, что тема закрыта, и решение ещё не принято, что время для раскрытия карт ещё не наступило. – Подожди моего вызова.
Голограмма, коротко мигнув на прощание, погасла, оставляя кабинет в почти полной темноте.
Глава 22
Прошло три дня со дня инцидента в туннелях.
Сознание начало медленно возвращаться ко мне сквозь вязкую дремоту искусственного сна.
Медленно открыл глаза. Размытое изображение постепенно фокусировалось, сначала появились расплывчатые пятна света, потом смутные контуры, и наконец…
Лицо. Непривычное мне. Это было не лицо местного медика из медблока, с его профессиональным интересом ко мне и усталыми глазами. Нет. Рядом со мной сидел совсем другой разумный. И этот факт заставил меня сразу напрячься.
Он сидел на стуле, придвинутом вплотную к краю лечебной капсулы. И внимательно, не отрываясь, изучал моё лицо, подсвеченное светом капсулы. При этом он смотрел на меня с видом энтомолога, который сейчас видит редкое насекомое, пойманное в банку для научного наблюдения. Смотрел с явным интересом, и без какой-либо симпатии или сочувствия. В его глазах я прочитал, что он готов препарировать меня без малейшего сомнения.
Крышка лечебной капсулы была открыта.
Удивлённо приподнял голову и осмотрелся в поиске местного эскулапа.
Местный медик отсутствовал.
По всем правилам он должен был находиться здесь, но его в помещении не оказалось. Его рабочее кресло оказалось пустым.
Мне показалось, что в медблоке сейчас стоит какая-то неестественная тишина. Лишь изредка доносились слабые звуки от работающих по соседству лечебных капсул.
И начальник колонии сидел рядом с моей капсулой и молчал. Чего прежде никогда не случалось, за всё время, что я находился в этой колонии. Он обычно меня «приглашал» меня к себе в кабинет, где меня всегда пристёгивали к стулу. Сейчас же я бросил взгляд на свои руки. Они были свободны.
Это было плохим знаком. Очень плохим. Начальник колонии никогда так не рисковал раньше. Прекрасно понимая, кто лежит перед ним в капсуле.
Что-то точно произошло, было моей первой логичной мыслью. Второй мыслью, куда менее рациональной, была мысль о собственной смерти. Это было логично, меня было проще прикончить, чем из-за меня получить конфликт с Мидландом. Похоже, специально провоцирует, решил я для себя. Наверняка за дверью стоит толпа охранников.
– Как здоровье? – тем временем поинтересовался начальник колонии, его голос был спокойным, можно сказать мягким.
После этих слов напрягся ещё сильнее, чем секундой раньше, готовясь к прыжку или отражению удара. Это была ловушка. Должна быть ловушка. Начальники колоний не интересуются здоровьем заключённых им на него глубоко плевать!
Чего это вдруг начальник колонии решил поинтересоваться здоровьем? И не в своём кабинете, не вызвав туда под конвоем, как это обычно бывало в таких случаях. Нет. Сидит здесь. Сам лично. В медсекции. У лечебной капсулы, словно заботливый родственник в больничной палате.
Апельсины забыл прихватить, – мелькнула мысль.
Хотел ответить ему что-то острое, что-то в духе не дождётесь, я переживу вас всех. Но в последний момент передумал, решив, что вначале гораздо благоразумнее будет прощупать почву.
– Ещё не совсем понял, – ответил вслух, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно.
Начальник кивнул в ответ, словно это была ожидаемый ответ, и его лицо сохранило тоже непроницаемое выражение, что и раньше.
– Ну, это ничего, долечишься, – произнёс он с той же с холодной непроницаемой физиономией.
От этого простого ответа я напрягся ещё сильнее. Так как совершенно не понимал, что происходит, и сразу начал осматриваться в поисках чего-нибудь тяжёлого, чего-нибудь, что можно было бы использовать для защиты. К сожалению, ничего подходящего на глаза не попалось. Видимо, помещение заранее подготовили, убрав всё, что можно было использовать как оружие. Инструменты медика были заперты в шкафу. Даже его кресло было прикреплено к полу.
Начальник, казалось, не заметил моего поискового взгляда, или скорей всего, просто сделал вид, что не заметил, и как ни в чём не бывало, продолжил:
– Слушай, Отпуск, – сказал он. – Ты мне как-то раз говорил, что хочешь покинуть планету. Не передумал ещё?
Это был неожиданный поворот. Нет, не неожиданный, а совершенно непонятный. К чему это он?
Попытался вспомнить, когда я говорил начальнику о желании покинуть планету. Вроде что-то такое говорил, но я ему много чего наговорил.
– А чего? – осторожно поинтересовался в ответ, – Нет, не передумал, – добавил, чувствуя, как внутри нарастает знакомое ощущение зыбкой почвы под ногами. – Как отсижу положенный срок, так сразу и покину планету. Не вижу причин задерживаться здесь дольше необходимого.
Начальник наклонился ближе ко мне, чего я совсем не ожидал и даже попытал отодвинуться, а в его глазах вспыхнуло что-то похожее на заинтересованность.
– А куда хочешь полететь? – поинтересовался он.
Собирался ответить, что я не экскурсионном бюро нахожусь, чтобы выбирать, куда отправиться, но быстро понял, что это попытка вытащить информацию, которая может быть полезна ему.
– Да мне всё равно, – пожал плечами, насколько это было можно сделать, лёжа внутри открытой капсулы. – Главное подальше отсюда.
– А куда именно? – не отставал начальник, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучала нотка неподдельного интереса.
Замер на мгновение, обдумывая, стоит ли с ним откровенничать.
Решил рискнуть.
– Туда, где нет Мидланда, – ответил, осторожно, подбирая в голове варианты. – И заодно Имперской закупочной компании. И флота тоже. Куда угодно, лишь бы подальше от всей этой своры.
Начальник молчал. Его лицо было каменным, не выражало ничего. Но в глазах что-то шевелилось, какая-то мысль, какой-то расчёт.
– А ты знаешь, – ответил начальник колонии, – а наши желания в этом смысле совпадают.
– Это в каком смысле? – спросил его и вновь начал осматриваться по сторонам в поисках хоть чего-нибудь, способного послужить оружием.
– Начальство решило предложить тебе отбывать остаток срока в другой колонии, – произнёс начальник, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на настороженность.
Перевод в другую колонию. Это звучало… странно. За время, проведённое здесь, я ни о чём таком не слышал. Хотя я никогда и не спрашивал об этом.
– И с чего такая щедрость? – спросил, чувствуя, как во мне укрепляется, отточенная местной жизнью подозрительность. Всё имело свою цену. – И кого надо прикончить ради этого?
Начальник колонии не спешил с ответом. Он несколько секунд просто разглядывал моё лицо, будто прикидывал в своей голове, сколько этот двуногий весит, и во что обойдётся его транспортировка, какую опасность он представляет в текущем состоянии.
– Приканчивать никого не надо, – наконец выдал он в ответ, и в его голосе прозвучало что-то похожее на усталую иронию. – Хотя признаю, было бы проще, если бы речь шла именно об этом.
– Тогда объясни мне, так чтобы я понял, – ответил ему. – Что происходит?
В ответ начальник колонии только горько усмехнулся.
– Что происходит, значит, – повторил он за мной. – Хорошо, слушай внимательно. Есть приказ сверху. От руководства корпорации. Часть заключённых с небольшими сроками – он на секунду замялся, подбирая нужное слово, – и с определённой квалификацией, опытом, переводят в другие исправительные учреждения. Ротация, называется это. Официально для равномерной загрузки всех наших колоний.
– А неофициально? – переспросил его, чувствуя, что это мне совсем не нравится. Я слишком хорошо знал, что означает это слово в устах тюремного начальства. Неофициально – значит, кому-то там, наверху, что-то было нужно, и обычным заключённым знать об этом не полагалось.
– Неофициально. Мне спускают приказ, я его исполняю. Вот и вся философия.
– И при чём здесь я? – спросил у него, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Мало ли в колонии заключённых с разными квалификациями. У меня так она вообще отсутствует. Почему именно со мной ты решил это лично обсуждать?
– Потому что твоё дело после происшествия в тоннелях, приоритетное, – ответил он. – Мне поступило распоряжение с пометкой приоритета. Персонально по тебе. Я запросил уточнение – мне отказали. Просто сказали: обеспечить перевод заключённого Отпуска Варгоса в течение недели после выписки из медблока. Куда, зачем – не моё дело, сказали мне.
Приоритетная пометка. Персонально по мне. Кто-то там, наверху, в структурах корпорации, узнал обо мне и решил, что моя судьба заслуживает отдельного распоряжения. Такое просто так не происходит…
– А кто отдал такое распоряжение? – спросил я осторожно.
– Не знаю, – покачал головой начальник, и, судя по тому, как он это сказал, я понял, что приказ пришёл с самого верха.
– Ладно, – сказал я, стараясь собраться с мыслями. – Допустим, распоряжение есть. Допустим, оно приоритетное. Зачем тебе понадобилось приходить сюда лично, сидеть у капсулы, ждать, пока я очнусь, и вести со мной эти… задушевные беседы?
Начальник колонии впервые за весь разговор посмотрел мне прямо в глаза, и в этом взгляде было что-то, чего я не ожидал увидеть у разумного его должности, – нечто похожее на настороженность, если не сказать на страх.
– Отпуск, послушай меня внимательно, я двадцать лет руковожу этой колонией, – произнёс он медленно, взвешивая каждое слово, – и за все эти годы я усвоил одну простую истину. Когда сверху приходит распоряжение касательно рядового заключённого без каких-либо объяснений – это значит, что дело нечисто, и мне лучше знать заранее, во что я оказался втянут. Потому что, если что-то пойдёт не так, отвечать придётся мне. Я хочу знать, что между тобой и Мидландом? И что между тобой и имперцами.
Обдумывал его слова, чувствовал, как медленно, по частям, начинает выстраиваться картина происходящего. Картина, которая мне нравилась всё меньше и меньше. Здесь я вспомнил слова его заместителя про погибших полицейских спецназовцев. Это не могло быть совпадением вместе с моим похищением. В том, что меня пытался похитить Мидланд, я уже не сомневался.
– То есть, – медленно ответил ему, – ты хочешь сказать, что понятия не имеешь, куда меня переводят и зачем, но при этом обязан меня туда отправить. И пришёл ко мне не для того, чтобы порадовать хорошей новостью о смене колонии, а чтобы… что? Предупредить? Выяснить? Ты же знаешь, что мне стёрли память и я ничего не помню?
– Именно, – коротко подтвердил он. – Мне нужно понять, Отпуск, во что я впутываюсь. И, если честно, во что впутался ты. Потому что такие распоряжения просто так не приходят.
– Да я знаю, не больше тебя, говорю же, мне стёрли память, не веришь, спроси у своего медика – ответил ему, и взглядом показал на пустое кресло, а про себя взвешивал, что много можно ему сказать и насколько вообще можно ему доверять. В итоге пришёл к выводу, что не могу доверять ему ни на сколько. Про него в колонии ходили упорные слухи, что он продаст родную мать. А заключённых продаёт их врагам – Про особые приоритетные распоряжения с закрытым грифом я слышу от тебя впервые. И, поверь, мне это нравится ничуть не больше, чем тебе.
– Ну ты что помнишь о своём детстве, юности, планете, где родился и вырос? – спросил начальник колонии, с выражением серьёзности на лице.
Вроде это был ничего не значащий вопрос, но я заметил, как он внимательно следит за моей реакцией на этот вопрос.
– Начальник, ты что не читал моё дело? Там ведь всё это есть, – ответил ему, чувствуя привычную пустоту, когда пытался вспомнить то, что уже давно стёрто из памяти.
– В том-то и дело, что там нет ни единого слова об этом, – возразил начальник. При этом его ответ прозвучал разочарованно и даже растерянно. – Один сплошной пропуск. Всё закрашено полностью чёрным. Это значит, что информация была удалена намеренно, на самом высоком уровне.
В ответ я только ухмыльнулся. Начальник колонии явно полез в дела, которые его никак не касались. Вопрос был только в том, зачем ему это понадобилось. Чёрные пропуски – это означало, что флотское СБ засекретило всё моё прошлое. Вот только для кого это он пытается выяснить? Его это однозначно не касалось. Для Мидланда?
– Честно говоря, я сам бы хотел это знать, – признался ему, чувствуя, что мне этот допрос совсем не нравится. – Вот только мне… аграфы полностью стёрли память. Всё, что было до этого для меня сейчас просто белое пятно. Моя жизнь началась заново в тот день, когда я пришёл в сознание в медкапсуле.
– А при чём здесь аграфы? – не скрывая изумления на лице, переспросил начальник колонии.
Честно говоря, меня сильно удивила его реакция на мои слова. Это было не просто изумление. Это был страх. Настоящий страх перед чем-то или кем-то.
– Так, меня нашли или отбили у них, – я пожал плечами, стараясь говорить спокойно. – Память, после этого – сплошная дыра. Мне флотский медик так и сказала, что именно аграфы стёрли мне память. Может быть, это было моим наказанием. Может быть моей защитой. Я не знаю, что об этом думать. Мне ничего не объяснили про это.




























