Текст книги "Марионетки в зазеркалье (СИ)"

Автор книги: Extyara

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Сняв с руки браслет и тонкие хирургические перчатки следом, Чуя скормил их утилизатору и надел уже привычные, будто вторая кожа, свои чёрные.

– Что-то потеряли? – поинтересовался он у Тары, подходя ближе.

– Нет, да, ой, – Тара резко попыталась подняться и стукнулась затылком. – Ручку обронила и никак не могу найти, – призналась она, выбираясь из-под стола и поднимаясь на ноги. – Вот отчёт не заполнила до конца, – с досадой добавила она.

– Возьмите мою, – предложил Чуя, доставая ручку закреплённую у обложки блокнота, в котором собирался делать пометки наблюдений для доктора Пасседа, да только так и не начал.

– Большое спасибо, – отозвалась Тара, протягивая руку, но так и не решаясь взять. – Это ничего, если я её возьму? – неуверенно поинтересовалась она.

– Берите насовсем, – великодушно предложил Чуя, вручая пресловутый подарок просиявшей ассистентке.

– А, мистер Накахара, вы не подскажите мне, – набралась смелости Тара, привлекая его внимание. – Тут в нескольких местах мне не совсем понятно, что я должна указать. Мы заполняли бланки несколько другого образца, и вот...

– Да, конечно, где именно? – наклоняясь над бумагами, поинтересовался Чуя. – Я задержусь немного, иди в общежитие сам, – обратился он к Дазаю, заметив краем глаза, что тот ждёт его у дверей. – Хорошо поработали.

Дазай постоял ещё пару минут, словно размышляя, и молча вышел из кабинета.

На помощь с отчётом Таре Чуя потратил ещё около часа, а потому по пути в общежитие думал только о том, как замечательно было бы сейчас обнять подушку и отключиться на несколько часов. Но его планам явно не суждено было осуществится так просто: первым, кого он заметил в коридоре, был Дазай, дежуривший у его двери.

– Чего не спишь? – поинтересовался Чуя, отпирая дверь.

– Хочу к тебе в гости, – заявил Дазай.

– Нет, – отозвался Чуя, протискиваясь в свою комнату и пытаясь закрыть дверь, в которую его новый напарник намертво вцепился. – Я устал и хочу спать. Завтра нам снова в ночь работать, так что иди к себе и как следует выспись.

Захлопнув, наконец, дверь, Чуя запер её на замок, но не успел сделать и пары шагов, как раздался тихий стук.

– Дазай, я не собираюсь тебя развлекать, иди к себе и ложись спать, – посоветовал он двери.

Выждав пару минут и убедившись, что стук не повторился, Чуя поплёлся к кровати. Едва он успел переодеться в удобную слегка растянутую футболку, привезённую с собой, и шорты – как привык спать дома – и завалиться на кровать, как раздался телефонный звонок.

– Да? – отозвался Чуя, предчувствуя недоброе.

– Мистер Накахара, – раздался взволнованный голос Тары, – извините, что беспокою вас в нерабочее время, это по поводу вашего напарника. Не могли бы вы впустить его...

– Нет, не мог бы, – перебил ассистентку Чуя. – И будьте так любезны, если не произойдёт какое-то стихийное бедствие, не беспокой меня до следующей рабочей смены. Спасибо, – отключив телефон, так и не услышав ответа, Чуя оставил его на тумбочке и, обняв подушку, закрыл глаза.

Едва он успел задремать, как телефон зазвонил снова, Чуя издал протестующий звук и зарылся в подушку, но телефон продолжал ползать по тумбочке от вибрации и сотрясать воздух трелями мелодии. Смирившись с неизбежным, Чуя протянул руку и взглянул на дисплей. На экране высвечивался номер дежурного по общежитию.

– Чуя Накахара, – на автомате представился он, – я вас слушаю.

– Мистер Накахара, мне очень совестно тревожить вас по столь, – мужчина на том конце трубки помолчал, явно подбирая нужное слово, но так и не справился с задачей, – странному вопросу, но не могли бы вы помочь унять вашего напарника по работе. Он мешает жителям общежития и я, честно говоря, не знаю, как урегулировать этот вопрос, не прибегая к административным мерам.

– Мешает, как? – сонно поинтересовался Чуя, потирая глаза и пытаясь хоть немного вникнуть в суть дела.

– Даже не знаю, как сказать, – дежурный вздохнул, явно собираясь с духом, – он сидит в коридоре у вашей двери, ставит подножки всем, кто проходит мимо, и даже грозился повеситься на балке напротив.

– Хорошо, я вас понял, – отозвался Чуя, поднимаясь на ноги и направляясь к двери. – Я решу эту проблему, прошу, не беспокойтесь.

– Ох, – дежурный с облегчением вздохнул, – я буду вам безмерно благодарен.

– Да-да, – Чуя отключил телефон, щёлкнул замком, приоткрыл дверь и посторонился. – Заходи, – велел он, провожая мрачным взглядом тихо прошмыгнувшего внутрь Дазая.

– Найди себе занятие и забудь про моё существование часов на восемь, – велел Чуя, запирая дверь и возвращаясь в тёплые объятия одеяла. – И не шуми.

Следующие минут пятнадцать Чуя безуспешно пытался заснуть: Дазай обошёл, казалось, все углы его временного жилища. И хоть ходил он, наверняка на цыпочках, шаги его казались не тише цокота каблуков солдатских сапог на параде. Затем скрипнуло кресло и на минуту наступила блаженная тишина. Но всего на минуту: стоило только Чуе начать проваливаться в сон, как до его слуха донёсся шелест страниц. Похоже, Дазай решил полистать ещё утром оставленный на столе журнал. Шелест каждой перевёрнутой страницы резал слух, спустя пять минут Чуя не выдержал.

– Прекрати шуметь или, богом клянусь, я выставлю тебя за дверь, и пусть хоть потолок обвалится, ноги твоей здесь сроду не будет! – рявкнул он, оборачиваясь к Дазаю.

С видом нашкодившей кошки тот осторожно опустил журнал обратно на столик и поднял руки перед собой, демонстрируя, что в них нет больше ничего, способного создавать шум. Смерив напарника гневным взглядом, Чуя отвернулся и уткнулся носом обратно в подушку.

– Кресло раскладывается, и там есть плед, – пробубнил он, спустя пару минут. – Укройся и спи.

Через минуту раздался тихий скрип раздвигаемого кресла, и, наконец, воцарилась тишина.

«Никаких прогнозируемых осложнений, да, доктор Пассед?» – мысленно недовольно поинтересовался Чуя, в который раз припоминая примечания в листе профпригодности, прежде чем провалиться в сон.

Карл чихнул уже третий раз за день и справедливо предположил, что простудился. Оторвавшись от чтения очередной истории болезни пациентки, страдающей пугающими и сюрреалистичными галлюцинациями, он пробрался к окну и закрыл его. Исчез сквозняк, тревожащий разложенные по столу пожелтевшие листы, и в комнате сразу же стало нестерпимо душно.

Лавируя между ещё не разобранными коробками с книгами, старыми архивными документами и даже личными вещами, Карл пробрался на кухню. Грустно заглянув в пустой кофейник, он набрал в чайник воды и терпеливо дождался, пока тот закипит. Заварил крепкого чёрного чаю, достал из навесного ящика банку с мёдом, которым угостила его одна из новых медсестёр. Добросовестно съев две большие ложки и запив их половиной кружки крепкого чая, Карл пришёл к выводу, что все необходимые лечебные процедуры были проведены.

Вернувшись в комнату, он вновь распахнул окно, надрезал бечёвку на ближайшей коробке со штампом архива на пыльном боку и, вытащив на свет увесистую папку, погрузился в чтение.

========== Глава 3. Письма из прошлого ==========

Сентябрь 7

Снова дождь. Уже почти неделю идут дожди. Когда капли перестают монотонно барабанить по карнизу, от пруда подползает туман. Я много наблюдала за ним. Он похож на щупальца подводного чудовища.

Оно прячется на самом дне среди камней, ила и костей. Водоросли плотно оплетают его тело, а ряска на поверхности не даёт солнцу проникнуть вглубь. Вода в пруду всегда холодная. Даже летом. Поэтому чудовище постоянно мёрзнет, ему холодно, и оно хочет выбраться на поверхность.

Солнечный свет не достигает дна. Там внизу совершенно точно темно и тихо. Настолько темно, что даже чудовищу порой становится страшно. Настолько темно, что оно вытягивает свои щупальца на поверхность, чтобы проверить, есть ли что-то ещё в этом мире, кроме холода, темноты, гладких камней и костей вокруг.

На дне пруда много костей. Наверное, есть даже целые скелеты. Я закрываю глаза и представляю эти тонкие косточки. Белые-белые. И чудовище, оно тоже молочно-белое и полупрозрачное. И сквозь его прозрачную кожу видно чёрное сердце. Оно слегка похоже на камни вокруг. Пульсирующее чёрное сердце в самом центре пруда, среди ила и костей.

Туманные щупальца белёсые и полупрозрачные. Они холодные и мокрые, и воздух вокруг перенасыщен влагой. Если зажмуриться, легко можно представить, что ты на самом дне под толщей воды. От пробирающего холода начинаешь дрожать всем телом, а стоит только протянуть руку, как коснёшься чьих-то гладких рёберных дуг.

Туман исчезает утром почти сразу после рассвета, а на смену ему возвращается дождь. Солнца не видно за плотным пологом туч. Иногда я думаю, что это место тоже находится глубоко под водой. Мы, словно рыбы, пропускаем через себя густой влажный воздух. Всё вокруг мрачно-тёмное. Раскаты грома – отзвуки водопада, а потоки воды, срывающиеся сверху – его продолжение. В дождливые ночи я начинаю сомневаться в существовании солнца.

С. П.

Сентябрь 10

Холодный ливень сотый день не утихает, срываясь вниз и устремляясь в никуда,

на лицах моросью застывшей оседает и не коснётся неба никогда.

Я помню, ты просил меня делиться своими мыслями и переживаниями. Ещё впечатлениями. Сегодня Элизабет забыла свою любимую куклу на скамейке, ночью снова шёл дождь, и теперь она промокла до нитки. Если солнца и правда не существует, выходит, Лиззи уже никогда не согреется. Она теперь тоже в плену на дне, как и мы все.

С. П.

Сентябрь 11

Вчера у меня почти не было возможности писать. Сегодня тоже: идёт дождь, и моя соседка по комнате почти никуда не выходит. Она точно станет спрашивать, что я там пишу, и просить показать, но мне нельзя рассказывать о тебе. Никто не должен узнать.

Лиззи всё ещё на скамейке. Даже в комнате с обогревателем холодно. Боюсь представить, как она мёрзнет там снаружи...

Элизабет должна забрать её, иначе как-нибудь ночью чудовище заберёт её к себе.

С. П.

Сентябрь 12

Дождь закончился. Сегодня небо ясное и пронзительно синее. Солнце все же существует, я искренне этому рада. Быть может Лиззи на скамейке хоть немного согреется. Да, она ещё там. Иногда я думаю, может они с Элизабет в ссоре? Я могла бы попытаться помирить их. Да, это было бы хорошим поступком.

С. П.

Сентябрь 14

Я не писала вчера не потому, что не было возможности. Просто было такое число, ты знаешь. Нехорошее число, и я даже на бумаге не хочу его рисовать. Лиззи всё ещё на улице. Кто-то оторвал пуговицу на её лице с правой стороны. Теперь у неё нет одного глаза. Наверное, ей больно. Неужели Элизабет не хочет ей помочь?

С. П.

Сентябрь 17

Рвутся, мечутся отзвуки скрипки, с неба падают замертво птицы.

Так надрывно-истошны их крики, заливают чернила страницы...

Элизабет играла на скрипке. Вчера и сегодня очень долго играла на скрипке. Врач говорит, что она играла разные мелодии, но я слышала одну и ту же. Грустную мелодию, очень грустную.

Знаешь, я вспомнила о маме с папой. Они уже давно не приходили, уже очень давно. Я не пишу им писем. Я знаю, они не ответят мне. А раз они не ответят мне, зачем писать письма?

«Повторение бессмысленных действий – пища для сумасшествия». Так написано в зале для тренингов. Но мне кажется, я забываю их лица. Я забываю, как выглядят вещи, которые я давно не видела. Я не помню, кажется, я не помню твоего лица. Напиши мне, пожалуйста, в следующем письме, как ты выглядишь сейчас.

Лиззи оторвали и второй глаз. Интересно, она тоже станет забывать вещи, которые не видит? Забудет ли она теперь Элизабет и всех нас? Что будет помнить безглазая Лиззи, кроме звучания скрипки?

С. П.

P.S.: я приписываю по несколько строк к письму, когда появляется возможность, и ставлю подпись каждый раз, потому что не знаю, когда именно придёт тот почтальон.

Сентябрь 20

Ясень у пруда совсем пожелтел. Мне хорошо видно его из моего окна. Я снова осталась одна в комнате, теперь я смогу писать тебе чаще, не опасаясь, что кто-нибудь узнает об этом. О тебе, о нас.

Вся крона словно объята пламенем. Он горит, как маленькое солнце, прямо во дворе. Жаль, что некоторые из нас так и не увидели этот осенний пожар.

Вновь разверзлась багряная бездна, опалила осенним пожаром

и заставила всё то исчезнуть, что жило, расцветало, дышало,

вдоль пустой оставляя дороги лишь нещадно сожжённые листья.

На страницах газет – некрологи, а в тени моей – поступь лисья.

Эти мягкие чёрные лапы, стук когтей различимый едва ли —

это всё погребальная плата за свободы незримые дали...

С. П.

Карл отложил очередной исписанный до мелочей знакомым опрятным почерком лист. Строки письма были настолько ровными, словно написавшая его подкладывала под лист разлинованную бумагу. И только рифмованные сильно отличались. Они были словно наспех нацарапаны на бумаге, прислонённой к первой попавшейся относительно ровной поверхности. Буквы вытягивались вверх, утончались и были наклонены в другую сторону. Любой графолог предположил бы, что эти строки написаны другим человеком.

На полях рядом с текстом, а иногда и прямо в нём, появлялись рисунки. Вьющиеся травы, крупные и мелкие, ровные и резные листья, ломанные беспорядочные линии, звёзды, бусины, цветочные бутоны, змеящиеся линии, пустые глаза в обрамлении ресниц – всё то, что часто люди рисуют неосознанно, задумавшись. Но Карл точно знал – эти рисунки не случайны. Всё на каждом листе, начиная с цифр и букв и заканчивая рисунками, не было случайным. Каждое письмо представляло из себя шифр, понятный до конца лишь отправительнице. Шифр, который он до сих пор силился разгадать до конца.

Карл снял очки и устало потёр переносицу. Потянулся за чашкой и с досадой обнаружил, что кофе закончился и, судя по засохшему тёмному кругу на донышке, довольно давно. Отложив очки, Карл поднялся на ноги, потянулся, слушая щелчки собственных суставов, и отправился на кухню. Сунув кружку отмокать под открытый кран, он достал бутылку с родниковой водой, если можно, конечно, было доверять этикетке на ней, Карл доверял, и старенькую уже турку. Отсыпав нужное количество тёмных кофейных зёрен, он перемолол их в кофемолке, что привёз с собой. Её тихое жужжание умиротворяло и помогало привести мысли в порядок, запах же слегка дурманил. Высыпав перемолотый кофе в турку и залив заранее отмеренным количеством воды, Карл поставил её на огонь, наблюдая, чтобы пена не поднималась слишком высоко.

Слова из письма всё крутились в голове. Он наткнулся на стопку писем случайно, когда разбирал свои вещи, и не собирался их перечитывать, но очнулся уже на третьем по счёту. Или это было пятым?

Воспоминания спонтанно всплывали в голове, путаясь и переплетаясь с размышлениями, на которые его натолкнули прочитанные ранее истории болезней из архива. Какая-то мысль так и крутилась в голове, но никак не желала сформироваться. Важная мысль. Нечто тесно связанное с тем, что уже давно его беспокоило. Что-то...

Раздалось шипение: пена из турки поднялась слишком высоко и пролилась через край на конфорку. Ругнувшись, Карл погасил огонь и, перелив кофе в кофейник, оставил на столе настояться.

Вернувшись в комнату, он опустился обратно на неудобный жёсткий стул с прямой спинкой, не дающий ему заснуть за работой даже в моменты сильной усталости, и взял из стопки другой конверт. Вытащил и развернул письмо, надел обратно очки и погрузился в чтение, надеясь вновь нащупать ту важную мысль, что старательно от него ускользала.

Июль 6

А знаешь? У лени самые мягкие лапы. На полке, где ленты наши и шляпы,

там катышки пыли в углах непременно глядят на меня с укоризной, наверно...

Жарко. Этим летом так жарко, что ничто не спасает: ни распахнутое настежь окно, ни лёгкий ветерок с пруда. И даже ночью я сплю с открытым окном. Конечно же, никто не знает об этом. Я всё ещё одна в комнате, могу писать тебе, когда вздумается. Я стараюсь записывать все важные мысли, что приходят в голову, чтобы точно не забыть.

Сегодня на прогулке поднялся сильный ветер. Это было так неожиданно, мою соломенную шляпу сорвало с головы и унесло далеко за забор. Я расстроилась, ведь это ты привёз мне её. Помнишь? Соломенная шляпа с двумя лентами: коричневой и изумрудной. Так жаль.

С. П.

Июль 7

Ты не поверишь, она на месте. Я заглянула на полку, и она была там. Я не поверила своим глазам. Но как она оказалась там? Ума не приложу. Вдоль стены и в углах на полке собралось много катышков пыли. Милые пушистые комочки. Я спросила у них о шляпе, но они не ответили. Видимо, они тоже не знают, как такое могло случиться.

Сегодня снова жарко, хоть и ветрено. Я не буду закрывать окно, пусть ветер играет со шторой ночью. Это так забавно.

С. П.

Тихий стук в дверь заставил Карла отвлечься от чтения.

– Да, войдите, – отозвался он.

– Добрый день, доктор Пассед, – поздоровалась дежурная медсестра, заглядывая в кабинет. – Пациенты в зале отдыха, как вы и просили, – сообщила она.

– Благодарю, миссис Нурс, – мягко улыбнулся Карл, – отдохните немного. Я побеседую с ними и тогда позову вас.

– Большое спасибо, доктор Пассед, – кивнула она, – и пожалуйста, зовите меня Амандой. Очень уж не привыкла к этому строгому уважительному тону, сразу аж коленки подкашиваются.

– Хорошо, Аманда, как вам будет угодно, – не стал спорить Карл. – Я спущусь через пять минут, – добавил он, собирая письма и убирая их в ящик стола.

Аманда ещё раз кивнула и тихо прикрыла за собой дверь.

Карл отыскал среди царящего на столе рабочего беспорядка, где свежие отчёты, соседствовали с архивными документами более чем десятилетней давности и фотографиями Накахары Чуи и Дазая Осаму, вылетевшими из папок с личными делами, рабочий блокнот и ручку. Перед тем, как покинуть кабинет, он всё же выпил чашку кофе, затем запер дверь и только тогда направился к залу отдыха.

Двое его единственных на данный момент пациентов – Мэри Вейв и Морган Форес – сейчас с задумчивым видом сидели за шахматной доской. Мадам Вейв – невысокая женщина пятидесяти шести лет хмурила брови, накручивая седеющую прядь на палец и, казалось, пыталась решить задачу мирового масштаба. Она смотрела на доску так внимательно, словно в расположении фигур скрывался ответ на все загадки вселенной. Она рано овдовела и почти половину своей жизни провела в психиатрической клинике, страдала от острой паранойи с ярко выраженным бредом преследования. В последнее время приступы у неё случались реже, но бредовые видения не отпускали.

Мистер Форес – пожилой и давно уже облысевший мужчина попал в клинику не так давно. Поступил он с предполагаемым синдромом мифомании. Родственники утверждали, что тот лжёт на каждом шагу и придумывает всё новые и новые истории. Однако после обследования и наблюдения в клинике было выявлено, что мужчина верит в свои выдуманные истории и не отличает их от действительности. В последние же месяцы бред усилился, мистер Форес придумал себе целый иной мир, куда планировал в скором времени отправиться, и постоянно порывался собирать вещи в дорогу, но в последний момент решал, что время ещё не пришло. Сейчас же он сидел, откинувшись на спинку кресла, искоса поглядывая на доску, и крутил в руках белую пешку, хоть играл чёрными.

Издалека эти двое могли показаться милой супружеской парой, увлечённой игрой в шахматы. Однако, присмотревшись, можно было обнаружить, что на доске царит анархический беспорядок. Фигуры с обеих сторон перемешаны и передвигаются по каким-то только этим двоим понятным правилам. Хотя Карл подозревал, что никаких правил нет и в помине, и пациенты просто двигают, убирают и добавляют фигурки обратно.

– Добрый день, мистер Форес, мадам Вейв, – поздоровался Карл, подхватывая стул и присаживаясь рядом.

По лицу мадам Вейв пробежала волна эмоций, она слегка нахмурилась, а потом всплеснула руками, чуть не опрокинув шахматную доску.

– Ох, доктор Пассед, добрый день, добрый, – воскликнула она, хватаясь за его пальцы и стискивая их в своих сухоньких ладошках. – Я не узнала вас без очков, – запричитала она. – Здесь так много новых людей, слишком много новых людей. Вы уверены, доктор, уверены, что среди них нет никого, кто бы шпионил за вами?

– Уверяю вас, мадам Вейв, все здешние сотрудники – порядочные люди. Я лично проверял их и подолгу с ними беседовал, – заверил Карл, накрывая её ладони своей.

– Ох, раз вы так говорите, то мне точно не о чем беспокоиться, – мадам Вейв рассеяно улыбнулась и, выпустив его руку, вновь отвернулась к доске, поразмыслила и убрала с неё белого коня, заменив его чёрной пешкой из коробки рядом.

– Мистер Форес, вы меня узнаёте? – надев очки, поинтересовался Карл.

– Я вас и без них узнал, – отмахнулся тот, складывая фигурки из коробки в пакет.

– Вы снова собираете вещи? – вкрадчиво поинтересовался Карл, открывая блокнот и доставая ручку.

Мистер Форес замер с очередной фигуркой в руках, а потом бросил её обратно в коробку.

– С чего это вы так решили, доктор? – вскинув подбородок, спросил он. – Я только недавно приехал в это любопытное место.

– Понятно, – отозвался Карл, рисуя змейку на полях в блокноте. – Скажите, а зачем же вам тогда этот пакет? – поинтересовался он, не поднимая головы.

Тут же раздалось шуршание и стук фигурок, высыпаемых в коробку.

– Я просто складывал их, чтобы не потерялись, – ответил мистер Форес.

– Тогда ответьте мне ещё, пожалуйста, – попросил Карл, поднимая на него глаза, – вы принимали сегодня лекарства, мистер Форес?

– Да, – тут же отозвался тот и отвернулся к доске, меняя местами чёрную и белую ладьи.

Мадам Вейв рассмеялась и забрала себе ту, что оказалась ближе, заменив её на снятого до того коня.

– Вы можете дать мне слово? – мягко поинтересовался Карл, – настоящее слово мужчины?

– Нет, – мистер Форес опустил глаза. – Нет, я не принимал сегодня ещё лекарство.

– И где же оно? – вкрадчиво поинтересовался Карл.

– Я оставил его в дорогу, – доставая из кармана две круглые таблетки, сообщил мистер Форес. – Мне оно потребуется в пути!

– Но сегодня вы никуда не собирались, верно? – напомнил Карл.

– Да, сегодня я останусь здесь, играть в шахматы, это увлекательная игра, знаете ли, – мистер Форес подхватил белую пешку с доски и сунул в другой карман, сжимая таблетки в кулаке. – Но может завтра, или послезавтра, или даже через неделю я отправлюсь в путь, и тогда мне понадобится моё лекарство! – заявил он.

– Давайте мы с вами договоримся, – вновь улыбнулся Карл, – как только вы соберётесь в дорогу, вы зайдёте ко мне попрощаться. Вы же зайдёте пожелать мне всего хорошего, мистер Форес?

– Разумеется, – закивал тот.

– Так вот, – продолжил Карл, – вы зайдёте ко мне, и я дам вам в дорогу столько таблеток, сколько вам потребуется. Хорошо?

Мистер Форес задумался, почесал лысый затылок и ещё раз взглянул на доску, снял с неё оставшуюся ладью и забросил в коробку.

– Я даже запишу себе для памяти, – заверил его Карл, открывая блокнот и делая несколько коротких записей о состоянии пациента.

– Хорошо, – сдался, наконец, мистер Форес, – хорошо, так и поступим.

– А теперь выпейте скорее своё лекарство, – попросил Карл, подавая пациенту стакан воды.

Убедившись, что тот принял лекарство и снова сосредоточился на «игре», Карл сделал ещё пару записей и вновь попытался привлечь внимание мадам Вейв.

– Мадам Вейв, не могли бы вы рассказать мне о ваших впечатлениях во время поездки? – спросил у неё Карл, ожидая мрачного взгляда и бесконечных сетований на множество пугающих незнакомцев, следящих за каждый её шагом.

Вопреки его ожиданиям она внезапно расплылась в счастливой улыбке и, скрестив руки на груди, защебетала.

– О, доктор Пассед, это было так восхитительно. Я плыла на корабле, и у меня даже была своя отдельная каюта. Вы представляете? Целая каюта для меня одной. Я могла смотреть в иллюминатор и видеть, как плещутся волны прямо у меня перед носом, – она рассмеялась и, не глядя, смахнула сразу две фигуры с доски в коробку рядом. – А потом лес. О, этот лес на утёсе! Как давно я не бывала в лесу. Эти тенистые узкие тропинки и запах листвы.

– Этот лес непростой, там есть особая дорога, – сообщил мистер Форес, пряча в карман очередную шахматную фигуру.

– Особая дорога? И куда ведёт эта особая дорога? – поинтересовался Карл, делая вид, что с интересом рассматривает положение фигур на шахматной доске.

– Вестимо куда, – фыркнул мистер Форес, – туда же, куда ведут и все другие особые дороги, – он прищурился, переставил чёрную пешку на другую сторону доски и тише добавил, – в особое место.

Мадам Вейв многозначительно посмотрела на Карла и кивнула, подтверждая эту всем известную истину, после чего вновь сомкнула брови, грозно воззрившись на шахматную доску. Карл откинулся на спинку стула, опустил глаза в блокнот и сделал ещё несколько записей. Следующие несколько часов он провёл, наблюдая за пациентами и переменой их поведения, вслушиваясь в их беседу, изредка задавая вопросы, но повернуть разговор в прежнее русло и что-то ещё узнать об «особом месте» ему так и не удалось.

Дважды заходила Аманда. Первый раз она принесла ему чашку кофе и зелёный чай пациентам. Второй раз, принесла лекарство и объявила, что через полчаса наступит время обеда. Поблагодарив, Карл выпил кофе и, оставив дальнейшее наблюдение Аманде, вышел во двор клиники.

Прогуливаясь вдоль тихо журчащего фонтана и рассматривая опадающие жёлтые и багряные листья, Карл всё пытался поймать ускользающую мысль. Что-то тревожило его разум. Казалось, что он упустил нечто важное, нечто основополагающее, ключевую часть головоломки, фрагмент сложного паззла, без которого тот выглядит бессмысленной мозаикой.

Карл вновь и вновь повторял мысленно недавнюю беседу с пациентами, припоминал их реакции, хаотичную расстановку фигур на шахматной доске. Мимо. Всё не то. Мысль крутилась на самых задворках сознания. Устав бродить, Карл опустился на скамейку и вновь открыл блокнот, пробегая глазами свои сегодняшние записи.

Взгляд его зацепился за незатейливые узоры, что он сам, задумавшись, нарисовал в углу листа. Карл покрутил блокнот из стороны в сторону и только тогда заметил повёрнутое на бок число шестьдесят девять.

– Где-то я это уже сегодня видел, кажется, – вслух сообщил он себе. – И где же, интересно? Не зря же мне это запомнилось...

Потратив ещё с полчаса на попытки припомнить, где он видел сегодня этот символ, Карл решил пообедать, а потом перебрать документы на своём рабочем столе в надежде наткнуться на него вновь.

Утро началось для Чуи в шесть вечера с приступа головной боли и созерцания лохматого Дазая, спящего на кресле рядом. Тот лежал, подсунув плед под голову, обнимая оставшуюся его часть руками и поджав колени к груди. Брюки и рубашка на нём были нещадно измяты.

С некоторым сожалением Чуя расстался с тёплым пленом кровати, обогнул кресло и направился в ванну. Ему привычней было начинать утро с душа и готовки завтрака, и не столь важно, что началось оно вечером. Дазай продолжал сладко спать всё время, что Чуя потратил на то, чтобы освежиться, умыться, переодеться и приготовить завтрак из скудных продуктов, что входили в выданный им минимум – предполагалось, что питаться жители общежития при лаборатории будут всё же в столовой – хватило лишь на такой кулинарный изыск, как тосты с жареными яйцами. Лишь почуяв запах, Дазай показался на кухне и уселся за стол.

– Мог бы сходить умыться, – проворчал Чуя, ставя тарелку перед напарником и с минуту рассматривая его сонную физиономию и торчащие во все стороны волосы, – и причесаться явно не помешало бы.

Дазай с минуту рассматривал содержимое своей тарелки с таким видом, словно решал проблему вселенского масштаба.

– Не люблю глазунью, – наконец поделился он своими соображениями, – будто кто-то таращится на тебя.

– Чем богаты, – парировал Чуя, – не нравится, вали к себе и готовь себе сам.

– Крабы были бы лучше, – пробубнил Дазай, явно вновь пропустив мимо ушей всё, что ему неудобно было слышать, и проткнул вилкой желток.

Когда с завтраком было покончено, Дазай скрылся в ванной и не появлялся довольно долго. Чуя успел убрать и вымыть посуду, заправить кровать, сложить кресло и написать добрую половину отчёта по прошедшей смене, когда его напарник, наконец, показался в коридоре. Дазай был всё в той же мятой одежде и босиком. Его рубашка местами промокла и прилипла к телу, с волос капало.

Окинув его внимательным взглядом, Чуя выглянул в коридор, чтобы убедиться, что от двери ванной ведут мокрые следы.

– Какого чёрта ты не вытерся, если принимал душ? – поинтересовался он.

– Там было только одно полотенце, – сообщил Дазай, – твоё.

– И?

– Твои вещи нельзя трогать без крайней нужды или без спросу, – повторил его не столь давние слова Дазай.

– И что мешало тебе спросить? – поинтересовался Чуя, ощущая накапливающееся раздражение.

– Дверь, – просто ответил Дазай.

Призвав всё своё терпение, а его катастрофически не хватало, Чуя глубоко вздохнул, мысленно сосчитал, наверное, до тысячи, и настолько спокойно, насколько смог, проговорил.

– Вернись в чёртову ванну, возьми чёртово полотенце и вытри хотя бы голову. У тебя с волос вода стекает.

Дазай улыбнулся каким-то своим мыслям, развернулся и исчез в коридоре, оставив Чую переваривать произошедшее.

Вернулся он уже через пару минут с полотенцем на плечах и жутко лохматый. Решив оставить это без комментариев, Чуя продолжил писать отчёт, старательно игнорируя перемещения напарника у себя за спиной. Побродив по комнате, Дазай устроился на стуле рядом, положил голову на скрещённые руки и принялся внимательно его рассматривать. Терпения Чуи хватило весьма ненадолго.

– Возвращайся уже к себе, ты чертовски мне мешаешь, – заявил он, возмущённо глядя на Дазая.

– Но я же ничего не делаю, – возразил тот.

– Именно! А должен писать отчёт, – сообщил ему Чуя, – вот и займись уже делом!

– Я не хочу уходить, – капризно протянул Дазай, – и я никогда раньше не заполнял такие отчётные формы. Помоги мне.

– Вот ещё, к ним прилагается инструкция между прочим.

Дазай промолчал, глядя куда-то в сторону, но с места не двинулся.

– Ты же не можешь каждый день спать на кресле, – предпринял ещё одну попытку Чуя.

– А можно? – восторженно поинтересовался Дазай.

Чуя смерил напарника мрачным взглядом, по его мнению более чем отражающим всё, что он думает по поводу подобного соседства и, промолчав, вновь вернулся к отчёту.

– Иди и переоденься, будешь ходить в мокрой одежде, простынешь. Да и выглядишь крайне неопрятно, – велел он, спустя ещё какое-то время.

Вопреки ожиданиям, Дазай послушно поднялся с места, обулся и вышел за дверь, оставив полотенце на спинке стула.

Пять минут Чуя посидел в тишине, испытывая крайнюю степень блаженства по поводу того, что никто больше не вторгается в его личное пространство. Потом отнёс полотенце на сушилку, вытер пол в коридоре и вернулся к заполнению отчётной формы. Однако всякому атому счастья отмерен свой срок заранее. И срок этот составил ни больше ни меньше пару часов, через которые Дазай вернулся обратно в свежей одежде и с большой спортивной сумкой на плече.