Текст книги "Теряя себя (СИ)"

Автор книги: Eve Aurton

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)

Меня так мутит, что я предпочитаю забросить это дело и довериться Рэми, по каким-то причинам спасшим меня от укуса.

– Что ты делаешь? – в его голосе просачивается ярость, грудь ходит ходуном, и объятия становятся крепче – он почти душит меня, сжимая сильными руками.

Ее лицо до сих пор напряжено, она поводит носом, чувствуя запах крови, а потом вытирает губу подушечкой большого пальца и тут же облизывает его языком. Мне кажется, я до сих пор не полностью осознаю, что же на самом деле случилось, так силен дурман, в котором я нахожусь.

– Tu as permis moi de faire joujou à tes jouets, ** – наконец, она приходит в себя, и хищные черты заменяются на человеческие. Взгляд теплеет, и сама она будто сникает, понимая, как далеко зашла.

Я не принадлежу ей.

– Только после того, как наиграюсь сам. Запомни это, – он говорит это не требующим возражения тоном, а Адель скулит, словно провинившаяся собачонка подползая к Хозяину.

– Прости-прости-прости меня, мой Господин. Я виновата, этого больше не повторится. Я обещаю, – она протягивает к нему руки, ее тонкие запястья мелькают у меня перед глазами, пока я пытаюсь отстраниться от него, чтобы сделать глубокий вдох. Мне душно, я шепчу это, утыкаясь в его шею, прикасаясь к ней губами и беспомощно всхлипывая. Не понимаю, что со мной, не помню, как так получилось, не хочу ничего видеть, никого слышать.

Хочу тишины, покоя, надежности. Хочу спрятаться от этого места как можно дальше. Мне стыдно, мне больно, мне нечем дышать.

– Я задыхаюсь, мне плохо, плохо, – я произношу это с мольбой, сквозь морок опьянения, укачивающего меня, сквозь гул в ушах, становящийся громче. Лишь когда я оказываюсь в абсолютной тишине, открываю глаза и непонимающе оглядываюсь вокруг. Голова еще мутная, и я едва концентрируюсь на потолке, который оказывается мне знакомым. Мои ладони касаются чего-то мягкого и ворсистого, и я не сразу понимаю, что лежу на полу, наверняка брошенная своим Хозяином. В горле совершенно пересохло, так, что я едва сглатываю, испытывая дикую жажду.

Когда откуда-то сбоку разносится звон стакана, поставленного на стол, я с трудом поворачиваю голову в сторону, замечая сидящего в кресле Рэми. Его рубашка расстегнута полностью, босые ноги закинуты одна на другую, волосы лишены обычного порядка, а сам он безотрывно смотрит на меня, при этом поглаживая подбородок пальцами. Я узнаю этот жест – скрытое предупреждение перед началом чего-то страшного – так было в столовой, прежде чем мне принесли отравленное вино. Не удивлюсь, если сейчас он накажет меня за столь позорное поведение, но вместо этого он опускает ноги и хлопает по ним ладонями, подзывая к себе.

– Иди ко мне, Джиллиан.

Мое сердце бухается куда-то вниз, на миг замирает, а потом пускается в галоп, разрывая голову от громкого стука. Превозмогая головокружение, я поднимаюсь на ноги и, поймав равновесие, подхожу к Господину. Он смотрит на меня снизу вверх, но даже в таком положении давит своим могуществом и силой, исходящих от него, поэтому я покорно становлюсь на колени и опускаю голову, готовясь к самому худшему.

– Ты настолько доверчива, что стоит приласкать тебя, как ты тут же теряешь голову, – он приподнимает мой подбородок, заставляя посмотреть в свои глаза, и поглаживает нижнюю губу большим пальцем, пока я бесполезно пытаюсь справиться с нервной дрожью. – Помни, с кем ты имеешь дело, прежде чем подставлять шею. Это самое уязвимое место, ma fille***. Впрочем, в этом есть моя вина, я слишком много ей позволяю, – он великодушно протягивает мне стакан с водой, разбавленной лимонным соком, который я тут же опустошаю и благодарно целую тыльную сторону его ладони, приблизившейся ко мне.

Он так приторно нежен, когда проводит костяшками пальцев по моей скуле, что мне кажется, будто сейчас он достанет удавку и накинет на мою шею, чтобы проучить, но вместо этого его ладонь опускается на мое плечо и тянет на себя, вынуждая меня сесть на его колени и положить голову на его грудь.

Его сердце молчит, в то время как мое задыхается в бешеном ритме.

Не могу удержаться, чтобы не проверить свои догадки, и провожу кончиками пальцев по его коже, которая действительно оказывается гладкой на ощупь. Он делает глубокий вдох, и его гладко выбритый подбородок, мелькающий перед моими глазами, вибрирует оттого, как он сжимает челюсти, чуть ли не скрипя зубами. Алкоголь, до сих пор гуляющий в моем организме, толкает меня дальше, и вот уже я прижимаюсь губами к его щеке, быть может, просто пытаясь загладить свою вину и избежать возможного наказания.

До этого расслабленный, он напрягается и стягивает резинку с моих волос, пропуская их между пальцев и сжимая. Оттягивает чуть назад, вынуждая меня оторваться от него, и смотрит, смотрит с таким откровенным желанием, что я начинаю задыхаться от предвкушения.

Эта ночь воистину безумна, эта ночь срывает с меня страхи и обнажает первобытные желания.

Я хочу его, но стыжусь в этом признаться. То, что начиналось в ночном клубе, продолжается сейчас, витая вокруг нас острым напряжением.

– Ты пахнешь чистотой, Джиллиан, – одна его рука продолжает меня удерживать, а другая берет за запястье, и Рэми подносит его к носу, вдыхая запах жизни, скользящей по моим венам. – Действительно сложно удержаться… – его влажный язык очерчивает дорожку из вен, и я уже точно знаю – Адель ошиблась – мой вечер только начинается. Как в подтверждение этого Господин обнажает зубы и одним резким движением прокусывает мое запястье, отчего я вскрикиваю, но, удерживаемая сильной рукой, тут же затихаю, наблюдая за тем, как он прикрывает глаза, слизывая кровь и начиная дрожать, словно в экстазе.

Он так внезапно отрывается от руки и поворачивается ко мне, что я едва успеваю разглядеть его окровавленные губы, властно прижавшиеся к моим. Этот поцелуй в корне отличается от поцелуев Адель, он твердый, покоряющий, деспотический. Он отдает металлическим привкусом крови, он пугает и возбуждает меня одновременно, отчего я глухо стону, чувствуя, как кровь с запястья капает на мои оголенные бедра, едва прикрытые коротким платьем. Это платье бесстыдно задралось, и Хозяин пользуется этим, кладя прохладную ладонь на мое бедро и продвигаясь выше, на ягодицу, которую тут же крепко сжимает.

Ожидание важного события в моей жизни кружит голову, и я не произношу ни звука, пока Господин с легкостью встает на ноги, заставляя меня ухватиться за его плечи о обхватить его бедра ногами. Голова кружится еще сильнее, по мере того, как кровь с прокушенного запястья орошает его рубашку, прилипающую к телу. И я уже плохо соображаю в какой момент оказываюсь в его постели, той самой, на которой я застала их с Адель.

Он скидывает с себя рубашку, пока я сжимаю в кулаках атлас простыней и сквозь полуопущенные ресницы наблюдаю за ним. Вновь окунаюсь в дурман, какой-то полусон, но теперь не связанный с алкоголем, скорее вызванный подступающей слабостью от потери крови. Я не боюсь, потому что чувствую, что Хозяин не позволит мне умереть и прекрасно знает ту тонкую грань, когда стоит остановиться.

– Ma petite****, – обжигающе шепчет он, виртуозно справляясь с моим платьем и приступая к белью. Вряд ли я могу здраво оценивать обстановку, потому что все чаще прикрываю глаза, все больше вырываюсь из реальности, полностью полагаясь на чувства и ощущения, что он дарит мне своими умелыми ласками. Моя кожа липкая от крови, простыни подо мной постепенно намокают, и сам Господин запачкан ею. Мне даже кажется, что эта кровавая картина доставляет ему истинное удовольствие, потому что он не брезгует ею, наоборот, слизывает кровь с моей обнаженной груди, попутно прикусывая соски и заставляя меня изгибаться.

Сейчас я не принадлежу себе, сейчас я другая: порочная, откровенная, смелая. Сейчас я сама тянусь к нему и развожу ноги, желая ощутить его в себе. Умоляю прекратить эту пытку, но тут же шепчу “простите”, вжимаясь затылком в подушку и закатывая глаза от безумия, что творится со мной.

Это не я, не Джиллиан, не девочка с Изоляции.

Это я – его игрушка, любовница, его малышка – он шепчет это, наконец прекращая мои мучения и постепенно входя в меня плавным и, о боже, осторожным движением. И в тот момент, как я впервые чувствую в себе мужчину, я напрягаюсь, сжимая его член плотным кольцом мышц и не давая войти глубже.

– Посмотри на меня, Джил, – он говорит это, тяжело дыша и заботливо замирая, и я открываю глаза, наталкиваясь на его горящий желанием взгляд. – Позволь мне.

Господи, видимо, я в бреду, в лихорадке, потому что сейчас я забываю, кто он, и что он далек от идеального мужчины, с которым я могла бы насладиться первым разом. Но отчего-то именно ему я доверию, поэтому коротко киваю и вновь расслабляюсь, позволяя ему завершить начатое.

Резкая боль разрывает низ живота, и я болезненно морщусь, но не останавливаю его, не умоляю, просто закрываю глаза и сосредотачиваюсь на его плавных движениях внутри меня.

Рэми повсюду: он во мне, поцелуями на моей коже, жарким шепотом на губах, весом своего тела на моем. Он заполняет собой все пространство, не оставляя ничего, кроме себя. Только он, он, он… только постепенно нарастающая нега где-то внутри, там, где его член упирается в меня, вызывая приятно-болезненный дискомфорт.

Я схожу с ума, очевидно, но я теряю себя, совершенно забывая свою роль в его мире. Плевать, на все плевать, не хочу думать об этом сейчас.

Хочу упасть вместе с ним.

– Со мной, ma petite.

С вами…

Комментарий к Глава 5

– L’alcool laissait à découvert des vices. Voyons, ta petite est-elle vicieuse, Damien.* (фр. – Алкоголь обнажает пороки, посмотрим, насколько порочна твоя малышка, Дамиан.)

– Tu as permis moi de faire joujou à tes jouets, ** (фр. – Ты позволял мне играть с твоими игрушками.)

ma fille*** (фр. моя девочка)

Ma petite**** (фр. моя маленькая.)

========== Глава 6 ==========

Из всех комнат, в которых я побывала, почему-то именно библиотека Хозяина дарит мне чувство комфорта и защищенности, и, как только я заканчиваю с завтраком, сразу спускаюсь вниз, чтобы спрятаться за массивной дверью тихой обители. Я беру какую-нибудь книгу и, кутаясь в теплый плед, устраиваюсь в кресло, чтобы с головой окунуться в вымышленный мир, а заодно забыть события той ночи, когда я так бесстыдно отдалась Рэми. Мне до сих пор сложно поверить в это, словно это было лишь сном, но забинтованное запястье, а также общая слабость, которая все не желает отпускать меня, каждый раз напоминают мне и вызывают смущение.

Наверное, мне было бы легче, если бы я увидела Господина, его реакцию и его поведение, но, как ни странно, после той ночи мы ни разу не виделись – утром я проснулась одна, и только на следующий день узнала, что он покинул поместье. Поэтому, находясь в подвешенном состоянии и не зная, кто и что я теперь, я совершенно теряюсь и предпочитаю полное одиночество, чем общество той же Мадлен. Впрочем, на то, чтобы избегать ее, у меня есть свои причины, ведь именно она стала первой, кто пришел ко мне утром, кто увидел меня в таком состоянии и помог прийти в себя. Она не говорила ни слова, просто помогла мне подняться и подставила свое плечо, чтобы я смогла добраться до ванной и смыть с себя кровавое безумие ночи, застывшее на коже тонкой бордовой пленкой. И в то время как я лежала в ванной, то и дело проваливаясь в полудрему, она как преданный пес стояла у двери с полотенцем в руках.

Мадлен все эти дни выхаживала меня, приносила горячее вино и гранатовый сок, еду, которую я с удовольствием съедала в перерывах между сном и мыслями о произошедшем. И это стало моим проклятием, потому что я не могла, не могла не думать, не вспоминать, не цепляться за приятные моменты.

Сейчас я делаю то же самое, волей-неволей возвращаясь к той ночи и совершенно забывая про книгу в своих руках, которую открыла на полном автомате. Лишь когда за спиной открывается дверь, возвращаюсь в реальность и поворачиваю голову, надеясь, что это Мадлен, а не Рэми, вернувшийся с поездки.

Но ни одна из моих догадок не оправдывается, и я рефлекторно напрягаюсь, глядя на приближающуюся ко мне Адель.

– Bonsoir, petite*, – она бросает на меня быстрый, но цепкий взгляд, и проходит прямиком к окну, вставая ко мне спиной. Сегодня Адель одета не менее элегантно – в строгое черное платье с глубоким вырезом на спине, который позволяет проследить за ее чуть выпирающими позвонками. Красные туфли и в тон им шарфик, небрежно обернутый вокруг шеи. – Как твои дела?

– Уже лучше, – не могу ничего поделать и выпускаю обиду, тонко намекая о вечере, когда она хотела меня укусить. На этих словах она резко разворачивается и еще больше прищуривает глаза, рассматривая меня так пристально, что я неосознанно вжимаюсь в кресло, словно пытаясь спрятаться от нее.

– Ты не должна бояться меня, этого больше не повторится. Мне жаль, что я проявила слабость.

– Я не боюсь тебя, – конечно нет, если не считать того, что сейчас я чувствую себя совершенно беспомощной перед ней. В конце концов, Господина нет дома, и вряд ли кто-то решится встать между нами.

– Тогда забудем об этом? – она натянуто улыбается, садясь в кресло напротив и поправляя подол платья. Только сейчас замечаю сигареты в ее руках, которыми она тут же пользуется, поджигая одну из них и делая глубокую затяжку. Дым тонкой струйкой вырывается из ярко-алых губ, и всего на секунду красивое лицо Адель скрывается за сизым туманом. – Ты изменилась, Джил, это невозможно не заметить. Он сделал тебя своей?

При этих словах я опускаю голову и впервые радуюсь тому факту, что до сих пор не пришла в норму, иначе яркий румянец не заставил бы себя ждать. Слишком щекотливая тема, чтобы я могла обсуждать это с кем-либо.

– Можешь не отвечать, это написано на твоем лице. Знаешь, Джиллиан, ты можешь мне не верить, но как только я увидела тебя на том приеме, я поняла, что ты станешь особенной для него, – в ее голосе появляется легкая грусть, и сама она становится задумчиво-серьезной. Она выдерживает паузу, словно пытаясь подобрать нужные слова, а я задыхаюсь от предстоящего разговора, потому что, оказывается, до ужаса боюсь надежды, что он может принести с собой. Ведь если я особенная для него, вполне возможно он не убьет меня. И будто читая мои мысли, Адель возвращает меня на землю:– Только не стоит себя обманывать – ты не станешь исключением, потому что слишком чиста, в тебе нет хитрости, которая могла бы спасти тебя.

– Где-то я уже это слышала, слишком альтруистична, сострадательна, доверчива, а теперь еще и бесхитростна. Если я так безнадежна, почему он не убьет меня?

– Не знаю, – Адель пожимает плечами, при этом чуть поджимая губы, но продолжая проникновенно смотреть в мои глаза. – Быть может, потому, что, сами того не осознавая, мы ищем то, что нет в нас. То, что мы не смогли уберечь за столетия жизни, но каким-то удивительным образом сохранили в себе люди. То, что делает вас людьми – ваши чувства.

– Но разве вы не подвержены чувствам?

– Все больше безразличие и скука, – Адель окидывает библиотеку безэмоциональным взглядом. – Обрати внимание на его дом, ты не найдешь ни одной одинаковой комнаты – все они выполнены в разных стилях, потому что, когда живешь сотни лет, становится невыносимо скучно. На помощь приходит разнообразие и… игрушки.

– То есть мы, – чувствую подкатывающую злость и раздраженно захлопываю книгу, только сейчас замечая, что держала ее верх тормашками. Лощеные богачи и богачки, покупающие людей для собственного развлечения.

– То есть вы, – Адель кивает головой, а потом совершенно неожиданно подается вперед, окутывая табачным дымом и меня. Ее сигарета почти дотлевает, и серый пепел неаккуратно слетает вниз, образуя на ковре маленькую проплешину, которую она тут же топчет ногой. – Но знаешь, что самое страшное, petite, что потом вы привыкаете к нашему миру и становитесь такими, как мы. Забываете про свою человечность и теряете себя, – она бросает сигарету в стоящий на столике пустой стакан и, в то время как я смотрю на нее большими от понимания глазами, пододвигается еще ближе, почти насильно заключая мои ладони в свои. Ее шепот становится жарче, откровеннее, быстрее: – И именно в тот момент, когда вы становитесь нашим отражением, вы подписываете себе приговор, потому что, как бы мы не презирали вашу человечность, в тайне мы хотим, чтобы вы ее сохранили. Помни об этом, когда потеряешь голову от любви к нему, – последнюю фразу она выдыхает мне в губы, а потом стремительно отшатывается назад, с тревогой смотря в сторону двери. – Дамиан… – тянет она, скидывая с себя серьезность и широко улыбаясь. Встает, чтобы поприветствовать его, но остается на месте, замечая его недовольный взгляд, скользнувший сначала по ней, а потом и по мне.

Он подходит к столику с напитками, берет чистый стакан и, смотря только на Адель, наливает себе выпить. Не могу не заметить усталость на его лице, и чувствую едкое разочарование, потому что больше там ничего не нахожу. Мои иллюзии остаются иллюзиями, надежды гаснут, а мне хочется провалиться сквозь землю, чтобы не видеть въевшегося в Господина равнодушия. И, пока я пытаюсь совладать с эмоциями, Рэми делает маленький глоток, а потом, закатав рукава рубашки, устало усаживается в кресло, в котором только что сидела Адель.

– Ты устал?

– Всего лишь голоден, – на этой фразе оба они, как по команде, переводят внимание на меня, и я обхватываю забинтованное запястье ладонью, нервно сглатывая и ожидая его приказа. Но, видимо, я выгляжу слишком изможденной, потому что уже в следующую секунду он обращается к Адель:

– Принесешь что-нибудь?

– Конечно, – вижу ее недовольство, вижу, как темнеет ее взгляд, когда она склоняется к нему, чтобы оставить поцелуй на его скуле. Вижу, как он почти не реагирует, продолжая изучать меня и тем самым показывая, что хочет остаться со мной наедине. Хотя я напротив, предпочла бы сходить за кровью, чем сидеть в одной комнате с ним и ощущать на себе тяжесть встречи.

– Что она делает здесь? – Как только за ней закрывается дверь, тихо произносит он. Я же теряюсь, не желая говорить о нашем разговоре, и делаю вид, что рассматриваю обложку книги. Мне становится так тревожно, будто меня застали за чем-то секретным, неправильным, запрещенным. Словно я предала его, доверившись кому-то еще.

– Она хотела увидеть вас.

– Ложь. Ты совершенно не умеешь лгать, Джил. Адель знала, что я в отъезде, но не знала, что я вернусь сегодня, – будто предугадывая мою последующую реплику, поясняет он, а я начинаю нервно перебирать страницы книги, пытаясь придумать какое-нибудь оправдание. Да что в этом такого? Разве ей запрещено приходить в этот дом?

– Она сказала, что сожалеет о том вечере.

– Вот как? – он иронично изгибает брови, кажется, не собираясь верить, пока в комнате не разносится голос Адель, вернувшей себе манеру говорить нараспев.

– Это правда, Дамиан. Мне жутко неудобно перед Джил, а главное, перед тобой, – она откровенно фальшиво улыбается, сбрасывая с себя ту искренность, что была в ней минуты назад, и нагло садится на колени Хозяину, протягивая ему бокал с кровью. – Еще теплая, – она царапает его плечо длинными ухоженными ногтями, а я отворачиваюсь в сторону, морщась от отвращения и рассматривая бесконечные полки книг. Даже интересно, кто стал случайным донором в этот раз? Мадлен? Или тот молчаливый дворецкий? Ведь оба они, как выяснилось, люди.

Поворачиваюсь лишь после того, как слышу звук поставленного на стол стакана, и не могу удержаться, чтобы не взглянуть на него. Передергиваю плечами и поджимаю губы, рассматривая стекло, окрашенное в темно-алый. На его дне осталось еще немного крови, и я живо представляю, как через несколько минут она загустеет и превратится в отвратительно-бурую кляксу, напоминающую желе.

Мне просто нужно привыкнуть к этому, если я успею.

– Как обстановка в Совете Девяти? – Вопрос Адель заставляет меня бросить быстрый взгляд на них, но тут же опустить его, потому что ее довольно интимные ласки вызывают чувство неловкости и смущения. А она, как ни в чем не бывало, продолжает ласкать его ушную раковину языком, прикусывать мочку, гладить ладонью грудь, ерзать на его коленях. Рэми же, я это точно знаю, наблюдает за мной, пока я сконфуженно выдергиваю ворсинки из окутавшего меня пледа.

Господи, пусть он перестанет смотреть на меня, иначе я спрячусь в одеяло с головой.

– Совете Восьми, если быть точным.

– О чем ты говоришь? – ее голос резко меняет тональность и теперь в нем нет игривых ноток или эротичного подтекста, потому что они заменяются на искреннюю тревогу и даже растерянность. Я поднимаю голову, впервые видя Адель такой обеспокоенной, и перестаю дышать в ожидании подробностей и разъяснений, ведь мне так хочется узнать об их мире чуть больше, чем стены этого дома.

– Бьёрна убили.

– Этого не может быть, Дамиан. Не может, – она отрицательно мотает головой, не желая верить в случившиеся и послушно слезая с его колен, когда он жестом просит ее подняться.

– Может, как видишь. Поговорим позже, мне необходимо завершить некоторые дела. Не засиживайтесь допоздна, – он говорит это нам, но почему-то смотрит именно на меня. Проходит совсем близко, так, что я ощущаю его аромат, и оставляет нас одних, по-видимому, полностью доверяя Адель и веря, что она не причинит мне зла. И, если честно, я тоже верю в это. Даже не знаю, почему вдруг, но сегодняшний разговор определенно сделал нас ближе, либо я опять проявляю маниакальную доверчивость.

После его ухода мы молчим несколько секунд: она, переваривая полученную информацию, а я – боясь задать один из множества вопросов. Лишь когда она хочет пройти к выходу, наверняка надеясь догнать его и узнать подробности, я перехватываю ее ладонь и с мольбой заглядываю в прищуренные зеленые глаза, взглянувшие на меня с неким нетерпением.

– Прошу тебя, Адель, что такого в убийстве Бьёрна и что такое Совет Девяти?

– Это не твое дело, малышка, – она говорит это несколько раздраженно, но не пытается вырвать руку из моей хватки, все продолжая нависать надо мной. – Черт, я не должна говорить с тобой об этом, – она морщится словно от удара, передергивая плечами и закатывая глаза. Сейчас я захожу слишком далеко, пытаясь раскрутить ее на подробности, но Адель мой последний шанс, ведь Господин вряд ли станет обсуждать со мной эту тему.

– Наш сегодняшний разговор, знаешь, ты тоже не должна была говорить мне это, но сказала, почему?

– Совет Девяти состоит, вернее состоял, из девяти старейших вампиров, во главе которого, конечно, стоит Дамиан. Они создали наш мир и следят за порядком в нем. Благодаря им мы перестали бояться угроз со стороны людей, мы вообще перестали бояться, вступив на новую ступень эволюции. Только посмотри, Джил, где мы и где вы – те, кто устраивал за нами охоту, кто считал себя сильнее нас, – она говорит это с ощутимым превосходством, в ответ сжимая мои пальцы, почти до хруста, и показывая свое преимущество в силе. – Совет Девяти – это самая верхняя ступень в иерархии вампиров, они неприкосновенны, их общество священно для нас, они наши прародители и родоначальники. Именно поэтому убийство одного из них так неожиданно.

– Почему?

– Потому что это означает одно: абсолютной власти не бывает, глупышка, – она говорит это с родительской снисходительностью, словно перед ней сидит несмышленый ребенок, которым, по сути, я и являюсь на фоне их бесконечной жизни. – И это значит, что кто-то бросил вызов закону.

Адель уходит, а я закутываюсь в плед по самое горло и, глядя на затухающий закат, вспоминаю дом, где не было никаких вампиров, где жизнь текла по налаженному сценарию: работа, дом, работа. Мы радовались малому и дорожили мелочами, мы прозябали в болоте, но были точно уверены, что завтра будет так же, как вчера, а сегодня, как завтра. Здесь же я не могу чувствовать себя уверенной в завтрашнем дне, и не только потому, что мой Хозяин древний вампир, но и потому, что его власть, как оказалось, может рухнуть, как и созданный им мир.

Не жалко, если честно. Быть может, тогда не будет колоний, бетонных стен, загнанных людей, убийств ради развлечения. Быть может, тогда у нас появится возможность стать кем-то большим, чем обыкновенные игрушки. Быть может, тогда мы узнаем, что такое справедливость. Впрочем, если бы я не столкнулась с миром Рэми, то вряд ли когда-нибудь задумалась об этом, ведь Изоляция создавала иллюзию свободной жизни, когда на самом деле все мы были рабами.

Но, как сказала, Адель: абсолютной власти не бывает, так что посмотрим, насколько прочна власть Господина. Посмотрим.

========== Глава 7 ==========

Наверное, я начинаю понимать слова Адель про скуку на третий день моего вынужденного одиночества, когда так любимая мною библиотека оказывается занята Господином, решающим какие-то важные вопросы. Мне же остается собственная комната и страх сунуть свой нос в другие, расположенные по обе стороны от длинного коридора, заканчивающегося опять же дверью. Она так притягивает меня, что иногда я нахожу в себе смелость дойти до нее, чтобы просто встать рядом и, прикусив нижнюю губу от нерешительности, потоптаться на месте.

Любой шорох сгоняет меня обратно, и я опять прячусь в своей спальне, совершенно не понимая, зачем я здесь, если за все это время обо мне ни разу не вспомнили. И нет, мне не обидно, разве только чуть-чуть, потому что до ужаса хочется знать причину такого стойкого равнодушия Рэми. Быть может, как только он сделал меня “своей “, как выразилась Адель, он потерял ко мне всякий интерес и теперь уже рассматривает только как донора, но даже для этих целей меня ни разу не вызывали.

Одна Мадлен продолжает приходить ко мне три раза в день, и я даже интересовалась у нее про Адель, с которой за все это время так и не виделась. И, стоит признать, я начинаю скучать по ее обществу, по ее аристократической уверенности и размеренной речи, а еще шансу узнать что-нибудь еще. Так или иначе я продолжаю тонуть в одиночестве и от нечего делать, наконец, решаюсь заглянуть в дальнюю комнату, которая не дает мне покоя, будто за дверью скрывается еще одна тайна, которая поможет мне понять загадочный мир Господина.

Я вхожу в нее несмело, стараясь не шуметь и сразу же закрывая за собой дверь. Сейчас вечер, и через зашторенную полупрозрачной вуалью стеклянную дверь, ведущую, скорее всего, на балкон, я вижу силуэты туч, нависших над землей и готовящихся разразиться осенними слезами. Они клубятся над домом, из-за чего в комнате властвует таинственный полумрак, но даже в нем я могу рассмотреть, насколько сильно этак комната отличается от остальных. Здесь нет кричащей роскоши, и повседневная сдержанность застывает на современной мебели из белого материала. Может, поэтому спальня кажется легкой, воздушной, свежей, даже на фоне темнеющего вечера, который набирает обороты по мере того, как небо густеет серостью, а в окна начинают стучаьтся первые капли дождя.

Широкая кровать, застеленная белоснежным бельем; приоткрытый шкаф-купе с огромными зеркалами; туалетный столик с наставленными на нем баночками и пуф возле него с брошенным на нем женским пеньюаром; торшеры по углам комнаты, прикроватная тумбочка с лежащей на ней открытой книгой и белоснежный диван мягких форм, наверняка удобный и комфортный. Проявляю любопытство и, пододвинув одежду, сажусь на пуф, опираясь локтями о столик и всматриваясь в свое отражение в пыльном зеркале. Кажется, за последние дни я похудела еще больше, отчего мои скулы стали острее, а глаза на фоне бледного лица кажутся просто огромными. Если ресниц чуть-чуть коснуться тушью, а губы накрасить помадой, то я вполне сойду за куклу, ту самую игрушку, о которой говорила Адель.

В мыслях об этом провожу ладонью по глади зеркала и стираю осевшую на нем пыль. Судя по ее толщине, здесь жили не так давно, а по брошенным вещам создается ощущение, что ее хозяйка просто ушла, вышла, но так и не вернулась. Потерялась, сбежала, не смогла найти дорогу обратно, оставив после себя все, как было в последний момент ее нахождения здесь. Открытая книга, которую так и не дочитают, скинутый с плеч пеньюар, который никто уже не наденет, скомканное на спинке дивана одеяло, которым она укутывалась в особенно холодные ночи. Кто она и где сейчас я не знаю, но все же догадываюсь, с отчаянием понимая, что она была такой же, как я, игрушкой.

Все же тянусь за тюбиком туши и с надеждой открываю футляр. Так и есть, тушь чуть засохла, но еще вполне сгодится. Пару взмахов, и мои глаза приобретают выразительность, еще раз провожу кисточкой по ресничкам во внешних уголках глаз и остаюсь довольна результатом. Очередь помады, которая, на удивление, в единственном экземпляре. Она оказывается светло-розовой, едва заметной, но все равно придает живой блеск моим бледным губам.

Напоследок я распускаю волосы и провожу по ним щетинистой расческой. Они чуть вьются от влажности в комнате, поэтому красивыми волнами ложатся на плечи. Не знаю, для чего я это делаю, но отчего-то именно сейчас мне хочется быть красивее, чем она, пусть даже если ее уже нет в живых, пусть даже если меня никто не увидит, пусть даже если на самом деле это не так.

Шум дождя за окнами становится сильнее, и я отвлекаюсь от зеркала, вставая и подходя к стеклянной двери. В моей комнате нет балкона, хотя я бы очень хотела его, потому что меня все чаще тянет на улицу, которая по неясным причинам остается для меня запретной территорией. Видимо, Господин рассматривает вариант того, что я попытаюсь сбежать, таким образом нарушив контракт. Но ведь мне некуда бежать, совершенно.

Так что, Рэми, ты можешь быть спокоен.

Всего одно нажатие на ручку требуется для того, чтобы дверь поддалась, и я смогла вдохнуть свежий прохладный воздух, наполненный запахами прелой листвы. Ветер, почувствовав свободный проем, врывается в комнату, раздувая занавески куполами, а я смело прохожу вперед, вставая под крупные капли дождя и задирая голову кверху, чтобы поймать несколько из них языком. Не обращаю внимания на то, как постепенно намокают волосы и платье, прилипающее к телу, и встаю около каменных перил, всматриваясь в густоту вечера. Наверное, мой макияж безвозвратно испорчен, и теперь я похожа на заплаканную куклу, но мне совершенно плевать, потому что, несмотря на холод, не могу не насладиться открывшимся передо мной видом.

Оказывается, эта сторона дома смотрит на сад, сейчас сбросивший листву и превратившийся в уродливое сплетение веток. Деревья раскачиваются в такт ветру, а я подаюсь чуть вперед, все сильнее сжимая перила и наслаждаясь этим единением с природой. Мне холодно и мокро, но я продолжаю стоять, убирая прилипшие к щекам волосы и вновь подставляя лицо дождю.