Текст книги "Измена. Серебряная Принцесса (СИ)"
Автор книги: Чинара
Соавторы: Стеффи Ли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)
Глава 17
В прихожей нашего загородного дома царит полумрак. Ненавязчиво пахнет апельсиновым пирогом. Захлопываю бедром входную дверь, скидываю с ног туфли, а следом выпускаю из рук бумажные пакеты с логотипами известных брендов. Они плавно шлепаются на пол, а мне на плечи опускается усталость.
Мечтаю запереться в своей комнате, набрать теплую ванную, кинуть в воду ароматный шарик с ароматом ванили и пачули и растворить с кожи все его сегодняшние прикосновения и взгляды.
Из дальней гостиной едва уловимо доносятся звуки музыки. Констанция слушает оперу, которую, несмотря на все старания Зинаиды Львовны, я так и не сумела полюбить.
Взгляд снова падает на покупки, свидетельствующие, что я ходила по магазинам. И доказывающие, насколько я не идеальная дочь.
Если мачеха неожиданно решит начать расспрашивать – у меня могут возникнуть трудности. В памяти царит хаос. Я бесцельно заходила в бутик, хватала с вешалки первую попавшуюся кофту и шла на кассу. Не смотрела ни на размер, ни на ткань, ни на выбранную модель.
Мысли блуждали совсем в другом месте, и контроль над ними до сих пор не восстановлен полностью. Они пренебрегают моими протестами и так или иначе кружатся вокруг фигуры мудака, о котором следует перестать думать.
Сознание охватывает стыд и злоба от осознания собственной слабости – я даже не могу контролировать то, что творится в собственной голове.
Все ещё зачем-то пытаюсь найти объяснение поступкам и резко изменившемуся поведению Андрея. Хотя зачем прилагать усилия, когда он довольно ясно выразил свою позицию. Отрыто ее показал…
Смотрю на небольшой кружок часов, который держит в руках греческая нимфа, стоящая на комоде. Стрелка медленно движется к шести.
Папа, скорее всего, ещё не вернулся и приедет только часа через два. Есть возможность незаметно подняться к себе, а потом сослаться на усталость и провести остаток вечера в одиночестве.
Никого не хочется видеть.
Крадучись поднимаюсь вверх по лестнице, затаскиваю пакеты в комнату, и понимаю, что хочу пить. В горле так сухо, словно в него насыпали песка. Я не ела с самого утра, но до сих пор нет никакого желания. Мой организм настолько перенасыщен эмоциями, что они с легкостью затмили всякую потребность в пище.
Спустившись обратно на первый этаж и зайдя на кухню, двигаюсь практически беззвучно. Останавливаюсь возле белоснежного стола, достаю с верхней полки стакан, беру в руки графин вытянутой формы. Наблюдаю за тем как прозрачная жидкость мерно перетекает из одного сосуда в другой, как вдруг за спиной раздается вопрос:
– Ты голодна?
Я ошиблась, предполагая, что Констанция безучастно останется сидеть в гостиной.
– Нет.
– Как сходила за покупками?
– Нормально.
Желая избежать дальнейших расспросов, поднимаю стеклянный стакан и начинаю жадно пить.
Она молча кивает. Ничего больше не говорит и не спрашивает. На ней длинный серый шелковый халат. Гладкие серебристо-светлые волосы уложены в идеальный пучок с помощью китайской палочки для волос.
Отвернувшись, мачеха собирается выйти из кухни, как накатывает мысль, что я так и не поблагодарила её. Пару раз пыталась, но отчего-то все время откладывала. Не решалась. Стопорилась.
Однако совесть непреклонно толкает – должна.
Выпив последнюю каплю, опускаю пустой сосуд на столешницу и тихо кидаю:
– Спасибо.
Констанция изящно поворачивается в мою сторону, изумленно скинув брови.
– Спасибо, что заставила переодеться в тот день, когда я поехала на съемки.
Произошедшая сцена всплывает в голове.
– Смени наряд, – презрительно кинула она, зайдя следом за мной в комнату, когда я поднялась, чтобы взять другую сумку.
Её слегка приказной тон разозлил. То, что она вошла, не постучавшись – возмутило. И я готовилась ответить, что это только мое дело – как выглядеть и во что одеваться. Но мачеха, усмехнувшись, опередила:
– Ты собралась на траур? Хочешь дать людям повод понять, как сильно страдаешь и всячески просишь себя пожалеть. Не смотри так удивленно, я не вчера родилась. Возможно, ты добьешься своего, и кто-то тебя и пожалеет. Но ответь себе, ты этого хочешь? Жалости и насмешки? Что ж, тогда дело твое. Кто я такая, чтобы тебе мешать.
Еще раз усмехнувшись, она вышла из комнаты, а я осталась наедине со все ещё звенящими в комнате словами. Внутри бурлил гнев. Отчаянно хотелось кричать. И что-нибудь с грохотом разбить. Но я так ничего и не сломала, а через минуту, когда снова вышла из своей комнаты – на мне были светлые брюки и легкая кофточка.
–Я тебе не враг. – вновь приблизившись на пару шагов, устало произносит мачеха.
При отце она всегда ходит на каблуках и сейчас редкий случай, когда она стоит босиком. Первый раз с того времени, как я ее знаю, мне кажется, что она выглядит уязвимой.
Наверное, именно это внезапное открытие побуждает спросить:
– Тебе когда-нибудь изменяли?
Жду, как она гордо скажет: «Никогда». Я почти уверена именно в таком ее ответе. Уверена, что на ее губах мелькнет победная улыбка женщины, которая исключительно сама бросала мужчин.
Но вместо этого она опускает глаза, в которых на миг появляется что-то, что я элементарно не успеваю поймать. Мне показалась горечь, но я не могу быть уверена.
Мачеха легко усмехается и говорит:
– Да. Мне изменяли, Сев. За неделю до свадьбы, – голос не содержит ни одной эмоции, – А потом изменщик пригласил на свою свадьбу с той, ради которой бросил меня.
На миг воцаряется тишина. Я оглушена ее признанием. И уверена, что все сказанное – правда.
– Ты же не пошла, да? – шокировано спрашиваю, неумышленно перейдя на шепот.
Образ мачехи, ее величественная осанка и сталь, которая чаще всего мелькает в глазах, совершенно не соответствует образу женщин, которым, в моем представлении, можно изменять или которых можно бросать…
– К сожалению, даже самые близкие люди порой поступают совсем не так, как нам бы того хотелось. – с усмешкой говорит вторая жена моего отца и поднимает глаза, – Ты точно не голодна? Есть твои любимые блинчики со сгущенкой.
Сегодняшний наш разговор отличается от всех предыдущих. Словно в нескольких местах посыпалась какая-то внутренняя стена. Констанция неожиданно не вызывает жесткого отторжения. Она вдруг кажется таким же простым человеком из плоти и крови, какими являются и все остальные жители планеты Земля. Мне даже хочется спросить у нее, когда это произошло, сколько на тот момент ей было лет и что стало с тем изменником…
Но тут перед глазами встает образ мамы.
Образ с портрета, который висит в кабинете отца. Меня тут же пронзает жгучий стыд, будто неумышленно предала ее в эту секунду. И если продолжу общение с мачехой, то лишь сильнее увязну в измене.
– Нет. – быстро отвечаю. – Ничего не надо. Я устала и просто хочу полежать.
Констанция внимательно смотрит, но к счастью, не предпринимает попыток продолжить беседу.
– Отдыхай, – говорит она.
Кивнув, я спешно выхожу из кухни, как застигнутый за на месте преступления разбойник, и стремительно несусь в свою комнату.
Глава 18
Расслабляющая ванная не справляется с теми задачами, которые я на нее возлагала. Мысли не затухают ни на минуту. И не превращаются в приятную мягкую вату. Они все так же крутятся вокруг Андрея и его странного поведения, словно кольца вокруг Юпитера.
Задержав дыхание, погружаюсь полностью под воду, медленно считаю до десяти – обычно это помогает успокоиться и сконцентрироваться исключительно на счете. Но и здесь меня встречает провал.
Одевшись в любимую шелковую пижаму цвета карамельного зефира, беру в руки ноутбук и забираюсь на постель. Выключаю в комнате основной свет и остаюсь только с маленьким танцующим пламенем, которое испускает свечка в стеклянной бутыли, стоящая на прикроватной тумбочке.
Я сделала, как и планировала, сослалась на сослалась на усталость, так что никто больше сегодня меня не беспокоил и не пытался ненароком уличить во лжи, расспрашивая о том, как именно я провела свой день.
Открываю на рабочем столе папку «Мама», и в ней, среди множества сохраненных роликов и полноценных фильмов, нахожу одну из своих любимых картин. В ней мама играет роль роковой красавицы. Невинной и одновременно до безумия соблазнительной.
Два друга влюбляются в нее, познакомившись при различных обстоятельствах. Ни один из них до определенного момента и не подозревает, что им нравится одна и та же девушка.
Из-за несчастного случая и чувства долга она остаётся с тем, кого сама не любит, второй же уезжает. А через много лет возвращается в родной город и они встречаются вновь…
В фильме настолько прекрасно показана любовь, и вместе с тем столько нерва, эмоций и неожиданных поворотов сюжета, что, сколько бы я не смотрела, всегда смотрю с замиранием сердца.
А ещё любуюсь мамой.
Ей невозможно не любоваться. Настолько красивой она была. Настолько потрясающе сумела она изобразить слабую и вместе с тем безмерно сильную личность в одном лице.
И то, как они с актером Олегом Лиловым смотрят друг на друга в некоторых из сцен, вызывает на коже буйство мурашек.
Я порой задавалась вопросом, интересно ревновал ли её папа к партнерам по фильмам, потому что в мамину игру невозможно не поверить. Но я никогда не решалась спросить у него об этом вслух.
Мне казалось, что это будет выглядеть неправильным, словно я подозреваю в чем-то постыдном собственную мать. А это совсем не так.
Я в ней ни капли не сомневаюсь, всецело боготворю её, хоть и совсем не помню. Её не стало, когда мне исполнилось пять, и как бы я не старалась воскресить в памяти те редкие мгновения наших свиданий – толком ничего не выходит.
Практически сразу после родов её пригласили в один серьезный проект, и она не смогла отказаться.
Я её, конечно, понимаю. Не всегда выпадает шанс сыграть столь значимую историческую роль в работе культового режиссёра. К тому же это был совместный с другими странами проект. И по итогу он имел колоссальный успех. После той картины маму, как рассказывала бабушка, буквально завалили предложениями, и несмотря на то, что она страдала из-за частой разлуки со мной и папой – отказаться не могла.
– Она бы совершила серьёзную ошибку, – говорила всегда бабушка, – Если бы на пике славы заперлась в этом особняке, Северина. Ты должна это понимать. Она это все делала и ради тебя, в том числе. Чтобы быть для тебя достойным примером.
Я не могла не верить.
Бабушка поселилась в нашем доме через год после того, как мамы не стало. И на какое-то время заведовала хозяйством именно она. Ей не нравилось обращение «бабушка» и с некоторых пор я обращалась к ней более уважительно, называла Зинаида Львовна.
Она лично занималась моим воспитанием, работала над этикетом.
Вначале часто расстраивалась из-за провалов, которые то и дело находила, не раз говорила, что мама в моем возрасте была намного лучше воспитана и таких ляпов в поведении не допускала. Тихо добавляла, как сильно огорчится папа.
Слезы наворачивались на глаза. Но чаще мне удавалось их удержать.
Я старалась, старалась изо всех сил, и если допускала ошибку, мне самой было тяжелее всего. Потому что я подводила не только бабушку, но и маму, которая наблюдала за мной с небес, а ещё папу, сильно изменившегося после её ухода. В его глазах будто поселилась грусть, и она не исчезала, даже если его губы искренне улыбались.
А мои промахи, получается, только усугубляли его хандру, и я не могла себе их позволить. Не могла. Не имела право.
Для меня нанимали лучших учителей и большую часть дня я проводила за уроками. Когда они хвалили меня при папе, моему счастью не было предела. Но, возможно, они делали это из желания угодить отцу, так как бабушка всегда оставалась более объективной, и безжалостно находила пункты, по которым я оступилась.
– Твоя мама даже в мыслях не допустила бы такую ошибку, Северина. Будь внимательнее, девочка. – строго говорила она, и мне приходилось опустить глаза.
Так мы и жили, пока несколько лет назад во время ужина отец не объявил о намерении повторно вступить в брак. Бабушка его сухо поздравила и продолжила есть. Но когда он следом назвал имя своей будущей жены, вилка выпала у нее из рук, и женщина побледнела.
Первый раз я видела, чтобы Зинаида Львовна так сильно поменялась в лице.
– Это какая-то шутка, Вячеслав? – спросила она.
– Никакой шутки, – голосом, предупреждающим, что дальнейшие вопросы излишни, ответил папа.
Больше они не обменялись ни единым словом, но позднее я слышала, как из папиного кабинета доносились звуки разговора на повышенных тонах.
А через пару недель бабушка от нас уехала.
Она предлагала мне поехать вместе с ней, но я не могла оставить папу.
До отъезда бабушка рассказала о том, какой коварной девушкой является моя будущая мачеха, которая к тому же приходилась нам дальней родственницей. Она предупредила, что та постарается убрать из дома все следы мамы, словно это мусор, который немедленно следует выкинуть из дома. И оказалась права.
После того, как папа женился на Констанции, и она въехала в наш дом, то почти сразу же попыталась внести некоторые изменения в дизайн интерьера, а также сменить в некоторых комнатах мебель.
Я же прекрасно знала, что всем этим занималась в свое время мама. Знала, что это она выбирала цвет обоев и тщательно подбирала практически всю мебель, которая имелась.
Тогда впервые я испугалась, что тень мамы, которую я берегла сильнее, чем все драгоценности вместе взятые, может вдруг взять и исчезнуть. Исчезнуть из-за прихоти вредной женщины, желающей отобрать у меня не только отца, но и память о маме. И тогда первый раз я устроила что-то вроде истерики.
Нет, я не кидалась посудой и не билась ногами об пол, не кричала – бабушка все же не так меня воспитывала, это было бы недостойным поведением для наследницы драгоценного рода.
Все, что я могла себе позволить – это слезы и отказ от еды.
Папа сразу же встал на мою сторону и в доме все осталось таким, каким и было прежде, до того, как в нем появилась Констанция.
Глава 19
Фильм приближается к финалу. Главные герои страстно целуются и, наконец, обретают свое счастье.
Я блаженно улыбаюсь, в тысячный раз любуясь моей совершенной мамой, затем выключаю ноутбук, осторожно убираю его на пол и, накрывшись одеялом, поворачиваюсь на левый бок.
Свечка давно погасла, комната погружена в темноту, и лишь свет бледной луны слабо освещает очертания предметов вокруг.
Всячески пытаюсь удержать в голове мысли о маме, но они проворно ускользают, услужливо уступая места другим воспоминаниям.
Раздраженно закрываю глаза, желая провалиться в сон, в котором можно будет спрятаться. Скрыться и не думать. Но вместо этого оказываюсь в прошлом.
Воспоминание стремительно накрывает глаза вместе с одеялом, под которым я тщетно пытаюсь от него утаиться.
Мы познакомились с Андреем в мой первый день учебы. Тогда я даже не предполагала, что от одного взгляда совершенно незнакомого парня сердце может вмиг полностью расплавиться и тут же восстановиться, чтобы сладко воспарить.
Здание Малахитового Дворца, по праву считающееся шедевром мировой архитектуры, мгновенно приковывало к себе взгляд.
Когда мы с Улей первый раз зашли в двери центрального корпуса, я заворожено крутила головой по сторонам, пытаясь охватить и общую монументальность, и элегантные узоры, так тонко вплетенные в пространство. Хотелось низко поклониться мастерам, создавшим уникальное по красоте строение, в котором больше столетия получают знания поколения за поколениями.
Старшекурсники привычно шли по малахитовому коридору, смеясь и беззаботно обсуждая какие-то свои дела. Для них обстановка была давно не нова и, видимо, они успели привыкнуть к этим утонченным росписям, от которых мне никак не удавалось оторвать взгляд. У меня буквально кружилась голова от восторга.
Как будущий архитектор я довольно много литературы прочитала о том, кто и как планировал и строил Дворец, и теперь была счастлива учиться в нем. Это была моя давняя мечта.
– Сева, ну чего ты опять застряла? – с недовольством выдала подруга и потянула за руку, пытаясь оттащить меня от витражной мозаики из стекла. – Такими темпами мы никогда не дойдем до нужной нам аудитории?
– Да-да, я сейчас. Но согласись, что здесь очень красиво? – не в силах сдержать восхищение, спросила я.
– Ну-у, не знаю. По мне так, тут до жути старомодно и весьма уныло. Неужели у них совсем бабла нет, чтобы хотя бы слегка обновить этот допотопный интерьер?
– Уля, ты чего... – ошеломленно ответила я. – Это же совместная работа Золотейского Константина и Медного Виталия. Малахитовый Дворец является объектом культурного наследия. В его стенах пару лет назад была проведена существенная реставрация. И, как мне кажется, проведена она вполне неплохо. Ты, правда, находишь, что здесь… уныло?
Реакция подруги удивила и очень расстроила.
Я знала, что она поступила в Малахитовый только ради меня – она сама не раз об этом говорила. На самом деле Уля еще со школы мечтала попасть в Алмазный и почему-то была уверена, будто я тоже желаю обучаться в нем, но Алмазный никогда меня не привлекал. И я всей душой хотела, чтобы ей понравилось учится во Дворце так же сильно, как и мне.
Но осознание, что даже здание видится ей отталкивающим, наталкивало на мысль, что из-за меня подруга вынуждена обучаться четыре года в неприглядном для себя месте. На душе сразу же стало грустно и я почувствовала себя перед ней ужасно неловко.
– Да мне вообще побоку, как выглядят стены, и вся эта мазня на потолке. Я просто не понимаю, что ты тут такого нашла. У вас дома все в разы круче.
– Не знаю, могу ли я с этим согласиться… – смущённо пожала плечом.
– Зато я знаю. Все, почапали. У тебя будет ещё полно времени, чтобы все здесь осмотреть и как следует пощупать.
– Я щупать ничего не собираюсь.
– Ну тогда я пощупаю за тебя, – шутливо отвечала она, улыбаясь проходящим мимо нас парням.
В аудитории, в которой должна была пройти первая ознакомительная пара, оказалось многолюдно и шумно.
– Ну вот, так и думала. Из-за тебя нам теперь топать на самый последний ряд, Сев! – расстроено сказал Уля.
И я ощутила новый укол совести.
– Прости, пожалуйста. Я больше не буду нас так задерживать. Сама не понимаю, что на меня нашло.
Мы молча поднялись к дальним рядам, где еще оставалось несколько свободных мест, и Уля устроилась рядом с парнем, с которым сразу же завела знакомство.
Она сама по себе очень общительная и компанейская. Я ей даже немного завидую, потому что, как бы не представляла себя мысленно такой же, быть столь раскрепощенной в жизни не могу. Никак не получается. Меня сдерживает целый букет страхов. И главный из них заключается в том, что я отчаянно опасаюсь сделать что-то не так. Малейшая оплошность вызывает внутри неистовую панику.
Папа часто говорит, что я его идеальная серебряная девочка, и я изо всех сил стараюсь никогда его не подводить. Я всегда отчетливо помню, что мне нельзя расстраивать отца и бабушку. Нельзя их подводить. Ни в коем случае.
А чтобы не возникало искушения сделать неверный шаг, я предпочитаю этот шаг и вовсе не делать. Потому придерживаюсь хорошо известных мне правил поведения в обществе и стараюсь держаться в тени.
Знаю, что есть немало драгоценных детей, далеких от правил аристократии и втайне души восхищаюсь Виолой Золотовой за ее храбрость красить волосы в любой цвет и являться на светские приемы с красными локонами. Но также я знаю, каким скверным находит ее поведение мой отец, а мнение папы для меня важнее всего.
– Сев, познакомься, это Макар Рыбацкий, и он тоже будет учиться в нашей с тобой группе.
– Привет. – тихо здороваюсь, поворачивая голову на русоволосого парня с пирсингом в ухе.
Он кивает и приветливо улыбается.
– Привки! А полное имя как?
– Северина.
Какая-то мысль касается его лица и брови юноши удивленно поднимаются вверх.
– Погоди, ты и есть та самая Северина Серебряная, поступившая в Малахотивый?
– Да. – смущённо отвечаю, чувствуя, как на шее появляются алые пятна.
– Тебе не светит, – усмехается ему Уля. – Так что побереги свои сети для другой рыбы.
– Да я не в этом смысле… – краснея, отвечает ей наш новый знакомый.
А я только хочу уточнить у подруги, что именно она имела в виду, говоря про сети, как дверь в аудиторию звучно хлопает. Шум на миг прекращается и все головы разом поворачиваются в сторону вошедших внутрь студентов. Ими оказываются два старшекурсника, а вовсе не профессор, которого все ожидали увидеть.
Глава 20
– Добро пожаловать в мир Малахитового Дворца, новички. – громко обращается к аудитории один из парней.
Высокий, темноволосый, в джинсовой куртке и штанах болотного цвета.
– Я Мельников Василий. А рядом со мной Савельев Станислав. Третий наш товарищ застрял в коридорной пробке воздыхающих фанаток, но тоже скоро должен подойти. А ваш профессор, Степан Алексеевич, немного задержится, однако волноваться причин у вас нет. Вы в надежных руках. Он поручил нам начать приветственную лекцию.
– Это не удивительно, – нарочито помпезно добавляет второй, русоволосый, поправляя рукава своей голубой рубашки. – Мы трое олицетворяем весь свет Малахитового. Даже формальное, как сейчас, знакомство с нами уже большое достижение в вашей жизни.
По рядам первокурсников разносятся смешки. Старшекурсникам как-то сразу удается расположить к себе слушателей.
Дверь аудитории снова тихонько открывается и внутрь по-шпионски просачивается худощавый парень.
Оба оратора тут же поворачивают на него головы.
– Это не наш третий, – огорченно констатирует Василий.
– Это их потерявшийся, – кивая головой в сторону притихших первокурсников, отвечает ему Савельев. – Чувак, там на последних рядах вроде оставались еще места, – а это он уже подсказывает тому самому опоздавшему, который тщетно пытается вклиниться к какой-то девушке на средних рядах. – Но я тебя понимаю, я был бы тоже не прочь посидеть у нее на коленочках. Для такого дела лучше приходи в следующий раз пораньше.
Я точно знаю, что две скамейки свободны справа от меня, и еще одна одним рядом ниже. Тоже с краю.
Но парень почему-то пропускает первое попавшееся на его пути незанятое место и выбирает тот ряд, на котором расположились мы с Улей.
К счастью, садится не вплотную, оставляя пустовать стул между нами.
Резинка, которую я еще утром в спешке забыла снять, а теперь нервно мну в руках, вдруг выскальзывает из ладони и падает.
Мысленно ругая себя за неловкость, сползаю немного вниз и забравшись головой под стол, пытаюсь дотянуться до фиолетовой пружинки.
Слышу, как дверь аудитории снова хлопает.
– А вот и наш прославленный третий, – громко оглашает Мельников.
– О, ну наконец-то есть на что посмотреть, – доносится до меня заинтересованный шепот Ули, а следом за ним идет обращение уже непосредственно ко мне, – Сева, ты чего там копаешься?
– Я резинку уронила. – кряхчу в ответ.
– Да и забей на нее. – советует подруга и практически ложится на меня, тихо уверяя, – Вставай уже, давай, оцени жеребчика.
– Зимний Андрей, – звучит голос второго парня, – Свет и надежда режиссерского факультета. Девочки, не ведитесь на его кривые улыбочки, это не показатель того, что он согласится вас снимать в своих фильмах.
Наконец, мне удается дотянутся до резинки и вернуть ее обратно на запястье. Осторожно выползаю обратно, стараясь не удариться головой об стол и первым делом смотрю на Улю.
Она выглядит крайне заинтересованной.
Мне знаком этот ее взгляд. Так она смотрит на тех, на кого положила глаз. И я не могу вспомнить ни одного случая, чтобы «жертва» ушла от нее, не потеряв голову. Уля умеет очаровывать, завлекать и порабощать мужские сердца.
В школе она на спор отбила чужого парня, просто потому что его девушка случайно вылила на ее новые белые туфли вишневый компот, чьи следы потом удалось полностью стереть влажной салфеткой.
Я тогда долго уговаривала подругу этого не делать, ведь Яна Жердева не раз перед ней извинилась. Одноклассница точно не специально выронила из рук пластиковый стаканчик, но Уля не стала меня слушать.
Наоборот, она обиделась, гневно назвала предательницей и почти неделю со мной не разговаривала.
А потом приехала ко мне в гости и со слезами на глазах долго говорила о том, насколько сильно ее ранила моя позиция и тот факт, что я не встала на ее сторону. Не поддержала. А только обвиняла.
Она так горько и долго рыдала, что я совершенно растерялась. У меня у самой на глазах выступили слезы. На душе стало ужасно. Гадко. По-настоящему плохо.
Должно быть, я, правда, повела себя как-то неправильно. Возможно, высказалась слишком резко. Использовала не те выражения, раз это так сильно ее задело.
Но я совсем не хотела обидеть Улю. Не намеревалась расстраивать и тем более, у меня и в мыслях не было, будто она посчитает мои слова предательскими. Я лишь пыталась высказать свое мнение о том, что так поступать не очень хорошо…не правильно.
Уля в тот день прекратила плакать только после того, как я перед ней не единожды извинилась.
Поворачиваю голову на кафедру, на спорящих о чем-то старшекурсников.
– Зимний, мы тут для дела, – буравит своего приятеля взглядом Мельников.
Тот никак не реагирует.
Он успел вальяжно устроиться в преподавательском кресле и теперь сидит, уткнувшись в телефон.
Я намеревалась скользнуть по нему быстрым взглядом и вернуться к наблюдению за двумя другими парнями, но глаза завороженно останавливаются на студенте.
Взъерошенные светло-русые волосы, правильные черты лица. Широкие плечи и… мне становится мучительно интересно, какого цвета у него глаза.
Не успеваю даже толком об этом подумать, как он вдруг резко поднимает голову и взглядом упирается в меня.
Я едва заметно вздрагиваю. Проглатываю нервный вздох, но не могу отцепиться от настойчивых глаз. Не могу отвернуться. Тело будто перестало меня слушаться.
Внутри неведомым цветком расцветает жгучее, тягучее волнение.
А он между тем продолжает таранить потоком обжигающего интереса.
Смущает. Будоражит, бьет дикой волной своей силы.
Я, должно быть, краснею, бледнею и снова краснею до самых кончиков волос. Понимаю, что надо немедленно перестать пялиться на него в ответ, прервать плавящий внутренности зрительный контакт.
Это, в конце концов, совершенно неприлично.
Нельзя так откровенно разглядывать незнакомцев. Тем более, когда эти незнакомцы застукали тебя за этим самым занятием. Воспитанным людям следует спешно заверишь сеанс.
Но я не могу. Я не в состоянии. Я поймана в капкан.
Его энергия поглощает меня. Тянет на себя. Заставляет смотреть, забывая дышать. Будит внутри пугающую уверенность продолжать эту пытку.
Сердце так сильно колотиться в груди, что боюсь, его стук слышат все в аудитории…
– Эй, – вздрагиваю, чувствуя, как кто-то прикасается к моему плечу.
Это Уля дергает за руку, помогая вернуться в реальность.
Пару раз взволнованно моргаю и спешно поворачиваю голову в ее сторону. Я ей, конечно же, благодарна. Она вытащила меня из плена безумия...
Но вместе с тем где-то глубоко внутри испытываю странное колкое разочарования.
Что со мной?
Почему так хочется снова взглянуть на него?
Узнать, смотрит ли…
Нет-нет, нельзя. Лучше вообще затаиться. Страшно подумать, что он мог обо мне подумать.
– Эээ, Зимний, ты куда? Алексеич вообще-то просил именно тебя ввести в курс дела новеньких. – громко обращается к своему другу Савельев.
Наверное, он решил уйти... – вспыхивает в голове мысль.
Неужели это из-за меня…?
Это предположение ощущается ядом, но я все еще не решаюсь посмотреть вниз. Не хочу видеть, как он уходит.
Совершенно не понимаю себя и не знаю, как унять возникшую в теле дрожь.
Схватив черную гелевую ручку начинаю рисовать в уголке тетради узоры. В них нет ни смысла, ни красоты, но в голове царит такой хаос, что из меня вряд ли сейчас получится потомок Микеланджело.
– У тебя выйдет не хуже, Вась. Уступаю. Вещай, а я с удовольствием послушаю. – отвечает пронзительный низкий голос.
Его звук, словно стрела, летящая прямиком в меня. Попадает точно в цель. Тянет мою голову вверх, и мы с Зимним снова встречаемся взглядами.
На его губах тут же расцветает улыбка, и на моих, следом, зажигается ответная. Смущенная, неловкая, но очень искренняя.
Испытывая тотальный стыд, пытаюсь стереть ее с губ, но ничего не выходит. С замиранием сердца наблюдаю, как старшекурсник быстро поднимается вверх по лестнице.
Перепрыгивает через ступеньку. Одну. Вторую.
Все проделывает грациозно. Словно опасный хищник. Абсолютно уверенный в себе и в каждом своем шаге.
Мельников, смирившись, начинает что-то рассказывать. Что-то, что касается университета и его правил. Что-то, что наверняка важно и следует обязательно записать. Но я улавливаю только обрывки фраз, словно парень говорит где-то очень далеко от меня, в другой вселенной.
В той, где нахожусь сейчас я, существуют лишь один человек, помимо меня. Его зовут Андрей Зимний. И совсем скоро он доберется до своей цели.
Уля, дергающая слева за руку, тоже что-то шепчет. Я ей зачем-то киваю, но опять же с большим трудом различаю слова.
Звуки полностью возвращаются лишь тогда, когда он останавливается напротив нашего ряда.
– Ты не пересядешь? – невозмутимо и вежливо обращается к тому самому студенту, который опоздал и сел справа.
Вроде задаёт вопрос, но при этом интонация уверенно сообщает, что он не оставляет первокурснику выбора.
Секунда.
Пульс стучит в висках.
Парень быстро кивает, мычит: «без проблем» – забирает свой рюкзак и ускользает на другой ряд.
Зимний вначале садится на его место, и я убеждаю себя в том, что он там и останется.
Пожалуйста. Только бы он не приблизился.
Иначе… иначе он сможет услышать, как сильно грохочет мое сердце. А это так стыдно.
Но в следующую секунду он оказывается на свободном стуле рядом со мной. Бок о бок. Его близость странно действует на разум.
Радует, пугает, смущает – все одновременно и разом.
– Привет, – бархатный голос звучит прямо над ухом.
Стараясь побороть робость и утихомирить стайку мечущихся в животе бабочек, слегка поворачиваю на него голову. Встречаю пронзительный взгляд. Растворяюсь в серо-голубом тумане. И все в мире вдруг становится удивительно правильным. Таким, каким не было никогда до этой самой секунды.
