Текст книги "Плохие Манеры (СИ)"

Автор книги: Чинара

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 39

– Я тебе противен? – прозвучавший неожиданно вопрос, застает меня врасплох.

Мы вальяжно лежим на широком диване в квартире Димы и смотрим черно-белый фильм начала тридцатых годов. Героиня картины будто зеркалит мои эмоции, вопросительно вскидывая вверх свои аккуратные брови.

Папе я сказала, что останусь у подруги, и мой создатель ни на минуту не усомнился в моих словах. От этого мне немного стыдно, но я стараюсь задобрить совесть уверениями, что не делаю ничего плохого.

Поднимаю свою голову, которая удобно расположилась на Диминой груди и смотрю в его глаза цвета замерзшего льда.

Моя рука очень нежно прикасается к его волосам, опускается к виску, подушечками пальцев поглаживает идеально гладкую щеку. Наклоняюсь вперёд и слегка целую его в губы, но напряженное тело моего экс-извращенца так и остаётся недвижимой скалой. Тогда я целую снова, ласкаю его губы своим языком и не успеваю отреагировать, как он резко меняет нас местами, и уже я лежу под его крепким телом, сжимая его в объятиях и отдаваясь жадным поцелуям и ласкам.

Когда пламя внизу живота разгорается сильнее, Дима отстраняется от меня. Садится, как самый прилежный юноша, поправляет футболку, а затем поднимает и меня, сажает к себе на коленки, заключает в теплые объятия и как ни в чем не бывало продолжает смотреть фильм.

Пламя в теле сменяется разочарованными угольками.

– Ты ее любил? – ну почему мой язык часто срабатывает быстрее мозга? Что я за бестолочь, раз задаю этот вопрос сразу после нашего поцелуя? И что хочу услышать? И хочу ли… Нет, не хочу. Я ничего не хочу знать. Но иногда бывает слишком поздно, чтобы взять свои слова обратно.

Пальцы Димы на моей талии сжимаются сильнее.

– Я не хочу тебе врать, пандочка. – в его голосе не ощущается ни капли тепла, и от этого все мое тело разом напрягается.

Вдруг я сама подтолкнула его к осознаю того, как жалко выгляжу перед его первой любовью, и сейчас он скажет, что никогда не сможет забыть эту совершенную жену своего отца? Что я всего лишь неказистая девочка, нелепая замена… Целая вереница самых пугающий и холодящих мою кровь мыслей проносится в голове за каких-то пару-тройку секунд.

– Я думал, что любил Ивлину. Очень долгое время даже не помышлял усомниться в этом. Но на самом деле, я всего лишь создал в своей голове идеал, которого никогда не было и упорно не хотел видеть правду. Тогда я был ослеплён ее внешностью и без труда наделял ее исключительно положительными внутренними качествами. Да, я любил, но не настоящую Валю, я свою любил фантазию. А такой, какой я ее считал, она никогда не была.

– Понятно, – говорю я, обнимая себя руками, а в голове больно гудит «ослеплён ее внешностью» «любил… Любил Ивлину».

Я объективна и прекрасно понимаю, что такой красивой мне никогда не стать. Даже если вместе с сестрой сяду за ежевечерние капустно-морковные салаты. И даже если натру свеклой щеки – все равно мало чем поможет.

– Окончательно это осознать мне помогла одна бойкая и бесстрашная пандочка. – он крепче прижимает меня к себе и ласково целует в висок. – Потому что в тебе я люблю не только внешность. Меня привлекает не одна твоя фигура или лицо, меня привлекаешь вся ты, Мил. Твой характер, твой ум, твоё упрямство и даже нежелание признать тот факт, что задачу ты решила с ошибками.

– И вовсе нет, – и снова мой язык впереди планеты всей. – В том уравнении вполне были возможны два варианта ответа. И не надо так улыбаться.

– Вот видишь. – снова поцелуй. Лёгкий, воздушный, и такой манящий. – Мне не надо ничего дорисовывать в своём воображении или наоборот замазывать неприятные моменты, как я слишком часто и неосознанно поступал с Валей. Для меня ты полностью идеальна. Вся, со всеми своими недостатками и достоинствами. Потому что, несмотря на то, что в минуты спора ты можешь заставить мою кровь закипеть, в то же время мне хочется тебя схватить и начать целовать. – наши губы встречаются вновь, языки переплетаются и внутри меня лопаются фейерверки. Ещё никто и никогда не говорил мне таких слов. Но самое главное, что их говорит мне именно он. Мой самый умный и красивый парень на свете.

– И я до одури хочу тебя, Мил. – шепчет его горячее дыхание мне в ухо. – Всю тебя, без остатка. Но буду ждать, сколько потребуется.

– А если сегодня? – бесполезно бороться с моим языком. Он меня не спрашивает, решает все сам.

Руки на моей талии застывают, Дима заглядывает мне в глаза, пытаясь понять, не шучу ли я.

– Ты уверена?

– Мне немного страшно, – честно признаюсь я, – Но да.

Он долгую минуту внимательно смотрит на меня, будто раздумывает над чем-то, а затем наклоняется ближе и начинается новая волна долгих поцелуев.

Димины горячие руки, блуждающие по моему телу, мои тихие стоны в ответ на его нежные ласки.

Взяв меня на руки, он идёт в спальню и аккуратно опускает меня на кровать. Снимает с меня кофту, а я помогаю ему избавиться от футболки.

*

Полностью обнаженные, мы лежим на кровати. Его глаза закрыты, но я знаю, что он не спит.

– А твой отец знает, что… – у меня скорее всего редкая сверх способность: озвучивать самые нелепые вещи в крайне неудачные моменты. И сегодня, если не ему, то себе я удачно это доказываю раз за разом.

– Нет. Только, что мы дружили с детства. Но это его не оправдывает. Он точно знает, что это дочь подруги его жены, его бывшей жены.

– Наверное, твоей маме тяжело пришлось.

– Мама сумела каким-то образом отрубить от себя всю эту историю. Она вполне дружелюбно общается с отцом, и даже здоровается с Валей, но не более. И она почему-то уверена, что я обязан поддерживать с ним связь.

– Ты из-за неё видишься со своим отцом?

– Мы с отцом сильно поругались. Сразу же после того, как он объявил мне о намерении заново жениться. Я много чего ему наговорил, и он пригрозил, что если я не буду примерным сыном, то финансовые потоки с его стороны существенно сократятся. И мне плевать, если это касается только меня. Эта квартира и машина и даже небольшой счет в банке, которого хватит года на три, все оформлено на меня. Но я боюсь за маму и сестру. Мама часто говорит, что мы живем в достатке благодаря отцу, и мне за одно только это надо быть благодарным. Так что я глотаю свою гордость и иду на выставки его молодой жены, когда барин велит.

– Твоя мама не просила бы тебя об этом, если бы знала, как тебе это все тяжело и неприятно.

– Не переживай об этом. – он целует меня в лоб и гладит по волосам. – Расскажи о своей семье.

– Однажды моя мама ушла из дома за хлебом, и так и не вернулась. Знаешь, какого это, когда ты успокаиваешь на руках маленького ребенка и волнуешься, что с твоей мамой что-то случилось. Переживаешь. А оказывается, что ты, твоя сестра и твой отец просто надоели этой женщине, и она решила пожить для себя любимой. – я никогда не рассказывала всю правду об уходе матери. Даже Илонка знала что-то про Колыму – и верила. Мне не хотелось ни перед кем казаться ущербной, я не желала ничьей жалости и всегда следовала словам баб Риты: «не выноси сор из избы». Но рядом с Димой вся правда сама выбирается из меня. Кажется, словно боль копилась долгие годы и теперь нашла наконец выход.

Он не перебивает, внимательно слушает, ласково гладит по голове и нежно целует, когда мой голос временами предательски трескается.

Мы говорим почти всю ночь, обнажая друг перед другом уже не только тела, и засыпаем под утро, крепко обнявшись.

Глава 40

– Кнопка, нам надо поговорить. – произносит папа, появившись в моей комнате. Его строгий, но одновременно смущенный взгляд, заставляет мою кровь начать превращаться в холодные кубики самой разной формы: от ужасающегося тираннозавра, решившего стать веганом, но, ожидаемо, провалившегося в своих стремлениях, до испуганной сейлор-мун, чья лунная призма дала непредвиденный сбой. – Я заварил твой любимый чай со смородиной. Жду тебя на кухне. – и выходит из комнаты.

Плечи моего создателя опущены, голос таит в себе печаль, которая неумело маскируется кривой улыбкой. Эти слишком очевидные признаки свидетельствуют о том, что нам предстоит не простой разговор. И тема его самого мало воодушевляет.

И тут на меня вдруг наваливается понимание. Пугающее. Чудовищное. Покрывающее мои щеки алыми пятнами первосортного стыда.

Он узнал!

Узнал!

Сирена в голове вопит как умалишенная.

Эрор! Эрор! Спасайся, кто может.

Но как? Как он догадался?

Вдруг звонил Кате, спросить, действительно ли я ночую у неё? А она…Она была не в курсе моих авантюрных шагов во взрослую жизнь, и сдала меня, сама того не ведая.

Да нет же, у него нет ее номера телефона.

Или он…

В голове проносится столько идей, что я, кажется, могу податься в сценаристы триллеров.

И как назло Янки сегодня нет дома. Моя чудо-женщина-мать сумела развести отца на еще большую лояльность к ее адской сущности, и теперь сестре разрешалось оставаться у этой особы не только на выходных днях, но и в будни.

Собравшись с духом, поправляю зачем-то толстовку, приглаживаю волосы, будто вид более прилежной дочери мне сможет помочь, и, склонив в раскаянии голову, иду на кухню.

Не знаю, ожидаю ли найти на столе ремень, за который схватится отец и горько скажет: «Не так я тебя дочь воспитывал!», или, может, замахнется на меня половником, в сердцах восклицая: «Развратница!»

Но застаю совсем иную картину.

На столе разложены мои любимые кушанья: творожные кольца аккуратно лежат на тарелке, варенье из инжира в корзиночке, печенья с йогуртовой начинкой – они безумно вкусные, но покупать их можно исключительно по акции, иначе кусачая цена – и две чашки с чаем, успевшим окутать кухню приятным ароматом смородины.

– Присаживайся, дочь, – приглашающим жестом папа указывает мне на стул и я, двигаясь к указанному мне месту, задаю очевидный вопрос:

– Мы что-то празднуем?

Вряд ли, узнав о лишении девственности, отцы покупают дочерям творожные кольца? – ехидно замечает внутренний голос.

Ну, а вдруг? – спрашивает в ответ моя, наверняка, более тугодумная сторона.

Первые глотки чая мы делаем в тишине. Затем папа заботливо кладет на мою тарелку творожное кольцо и, улыбаясь, говорит:

– Ты у меня такая умница, дочь. Никогда не давала мне повода беспокоиться. Я всегда был в тебе уверен, всегда знал, что ты и уроки сделаешь и бабушкам с младшей нашей поможешь.

А ты взяла и по наклонной пошла… – внутренний голос не остается в стороне, но я усиленно запихиваю кляп в его рот и, пытаясь подражать ангельскому взгляду Янки, поднимаю на папу глаза.

– Извини, если не смог дать тебе нормального детства, кноп.

– Пап, ты же ничем не болен, правда? – сериалы баб Риты усиленно маячат в памяти.

– Да, нормально все, – непонимающе хмурится папа, и я немного успокаиваюсь. Но расслабленность недолго плещется внутри, так как в следующую секунду отец неожиданно снова выдает пугающие реплики, – Иногда, дочь, в жизни каждого происходят изменения. Это вполне нормально. Люди порой расстаются, – он узнал о нас с Димой и хочет, чтобы мы перестали встречаться? Но как, почему? – Я долго думал, и считаю, что это пойдет на пользу вам обеим. Поверь, мне данное решение тоже далось не легко. – обеим? О чем он вообще говорит?

– Пап, я совсем не могу понять, что ты имеешь в виду?

– Твоя мама попросила забрать Янку к себе. И я дал согласие. Ее муж все устроит, и Янка сможет пойти в школу в Англии. Она у нас тоже неглупая девочка, быстро освоится.

– Папа, – я вскакиваю с места. В теле нет больше ни тревоги, ни смущения, одна клокочущая внутри волна возмущения, – О чем ты говоришь? Зачем отдавать этой недалекой нашу Янку?

– Не говори так о маме. Они смогут дать ей лучшие условия, чем я, дочь. Не кипятись ты так сразу. Я и о тебе подумал. У тебя больше свободного времени появится. Ты у меня девушка молодая, а редко куда выходишь, чаще с сестрой сидишь, будто я не знаю.

– Меня устраивает сидеть с сестрой! – зло отвечаю я. – Мелкая обидится на тебя, если ей такое предложишь! Она тебя точно не простит!

Папа поднимает на меня глаза, в которых плещется грусть, бьющая меня прямо в сердце, и слегка улыбнувшись, очень тихо произносит:

– Она сама меня об этом попросила, кноп..

Глава 41

– Антон, немедленно отойди от салата! – долетает до нас крик тёти Дины, несмотря на то что мы сидим в комнате Ника за плотно закрытой дверью.

– А я ещё в детстве говорил, что его надо проверить на наличие глистов, – философски замечает мой лучший друг, почесывая свой подбородок, – Существенная экономия семейного бюджета могла бы быть. – уверенный голос на миг отгоняет неприятные мысли, и я широко ухмыляюсь.

– Я серьезно. Ты же знаешь, сколько он жрет. Не пойму, где напутали, но он должен был родиться предводителем саранчи.

– Ты за эту саранчу любому морду набьёшь.

– Это не отменяет того, что я не могу глаголить истину. – Ник тянется к своему телефону, берет его в руки, а затем что-то спешно начинает печатать. – Если согласишься на эту ересь, я тебя на собственном костре разочарования сжигать буду. Как Филипп Красивый сжигал Жака де Моле.

– Думаешь мне самому приятно на такое соглашаться? – зло закрываю глаза. – Да я послать был готов и его, и ее этот…

– Не надо посылать своего отца в лунные долины, друг мой. Почему у тебя мозги всегда отключаются в важные тактические моменты? Ты точно лучший студент в универе? Может Киринов питает слабость к твоим волосатым ногам, потому и прикрывает, когда тупить начинаешь?

– Да пошёл ты! – он ловит, кинутый в него мяч, как раз в ту минуту, когда дверь в его комнату открывается, и на пороге появляется фигура тети Дины.

– Мальчики, все за стол! – улыбаясь, говорит она нам и снимает с себя фартук, на котором красными нитками вышиты томаты. – Димочка, мы очень рады, что ты сегодня ужинаешь вместе с нами. Давно тебя не было видно, мы с дядей Валерой соскучились.

– Мам, а ты уверена, что оставлять своего младшего сына один на один с едой, верное решение? – скрывая ухмылку, серьезно интересуется Ник.

– Можно подумать, сам ты питаешься, будто фитоняшка? – сразу огрызается появившийся за спиной матери Тоха. – Ты, между прочим, весишь больше меня.

– Фитоняш. – поправляет его старший брат, вставая со своего места. – Я выше тебя, и у меня кость тяжелая. А у тебя, Тох, сам знаешь, жировые отложения в местах, характерных для женского пола…

– Да я тебе сейчас, Николос!

– Мальчики, немедленно прекратите! – очередной раунд боев братьев Авериных останавливает уверенный голос их матери. – Ники, хватит дразнить брата! Я вас не так воспитывала! Вы должны быть друзьями и опорой друг для друга! – Тоха самоотверженно показывает брату язык, стоя за спиной тети Дины.

– Мам, мы же шутим. Ну чего ты? – мой друг обезоруживает свою родительницу одним ласковым объятием, и та мгновенно тает. – И тебя я люблю, мой маленький бегемотик. – фраза к брату звучит скорее для усыпления бдительности тети Дины, так как левой рукой он молниеносно отвешивает тому щелбан.

– Алло, гараж, вы есть идете? – доносится до нас звучный бас дядя Валеры, – Я тут помру, пока вас дождусь! Димка, беги от них ко мне, они пока разбираться будут, мы с тобой хоть поедим нормально.

Раньше я часто зависал у Авериных, а братья у меня. Тогда я не видел разницы в наших семьях. Мы тоже собирались вечерами, у нас тоже были свои шуточки и игрища. Но с уходом отца все как-то резко изменилось. Да, мы с матерью создавали все возможные условия для мелочи, чтобы она не чувствовала недостатка любви или внимания, но, как бы я сам не скрывал от себя, мне самому не хватало отца.

Я ненавидел его всем сердцем и считал первосортным говном. Но что-то в груди ныло, будто кислотой жгло, когда дядя Валера шутил за столом над своими сыновьями или надо мной, когда тетя Дина смешно фыркала и ругала своего супруга.

Первое время после развода я часто пропадал у них. Они словно дарили мне все те эмоции, которых мне отчаянно не хватало, и всегда вели себя со мной так, будто я их родной третий ребенок.

Но однажды мне стало стыдно. Стыдно перед матерью.

Получалось, словно я бежал из дома и находил себе утешение, оставляя ее одну. И, ясно осознав это однажды, я стал приходить к Авериным намного реже. Вместо этого старался все свободное время развлекать двух своих женщин: одну маленькую и одну большую, которая всегда умело держала ради меня лицо.

– Что у тебя нового, Димка? – спрашивает дядя Валера, пока тетя Дина накладывает мне рагу. И она с гордостью, вместо меня, отвечает своему мужу:

– Димочка у нас, как и всегда, один из лучших студентов!

– Скажете тоже, теть Дин, – слюни от ароматов, исходящих от приготовленных блюд, собираются во рту.

– Не то, что твои оболтусы. – ухмыляется ее супруг, хотя братья учатся хорошо. – Двух троглодитов вырастила.

– Они такие же твои, как и мои. – ласково кидает в него тетя Дина. – Димочка, возьми еще салата, а-то сейчас Антошка все съест.

– Ради правды, стоит отметить, что троглодит у вас один. – ухмыляется Ник. – А вот с первым ребенком вам несказанно повезло. Такой красавчик, к тому же умненький.

– Когда я открою свой ресторан, – с набитым ртом грозится Тоха. – То буду считать ваши порции! Помяните мое слово.

Я громко смеюсь вместе со всеми, а затем мои мысли вновь возвращаются к недавнему разговору с отцом.

– У Вали скоро день рождения, ты знаешь. Она хочет устроить особенный маленький праздник только для самых близких. – говорил мне отец, сидя на кожаном кресле в своем кабинете.

– А я тут причем?

– Ты ее лучший друг с самого детства и лучше многих знаешь ее вкусы и предпочтения. Она будет очень рада, если именно ты организуешь для нее праздник.

– Это тупая шутка? Я тебе не фея-крестная. И в этом участвовать не…

– Ты мне тут не дерзи. Тебе на карту каждый месяц капает приличная сумма. Считай, что в этом месяце будешь отрабатывать. Встретишься с Валей и обсудишь детали. И смотри не подведи меня.

Глава 42

– Зачем тебе это? – спрашиваю у Вали, когда она опускается на стул напротив меня и просит официанта принести ей лавандовый латте и малиновый чизкейк.

Я не полный идиот, чтобы верить в то, что идея нагрузить меня организацией ее дня рождения зародилась и расцвела в голове моего отца. Он из тех мужчин, которые далеки от праздников и воспоминаний о том, какие цветы любит женщина. Он, как я помню с самого детства, принадлежит к касте, которой надо открыто и заблаговременно сообщать о своих желаниях. Именно так поступала мама за нашими семейными ужинами, и, думаю, так же ведет себя Ивлина.

Валя неторопливо поправляет свои волосы, в которые я когда-то мечтал зарыться и без конца вдыхать ее запах, а потом поднимает на меня свои огромные бездонные глаза. Смотрит тепло и с примесью такого неподдельного удивления, что я вспоминаю кинутую однажды Ником фразу: «даже Станиславский мог бы крикнуть ей: «верю!». Но как жаль, что талант не отменяет сучьей натуры. Занавес, господа слепцы».

– Я не понимаю, о чем ты, Димочка. – нежная улыбка появляется на ее лице, а затем Ивлина начинает слегка покусывать свою нижнюю губу.

Сложно сосчитать, как часто я когда-то представлял ее рот на своём члене, пока дрочил в ванной.

Раньше один мимолетный взгляд на ее пухлые губы мог привести меня в полную боевую готовность. А сейчас я не испытываю ровным счетом ничего, разве что – брезгливость. Картина того, как мой отец ее драл, оказалась для меня невыносимо горькой, но в то же время удивительно действенной пилюлей, вмиг вытравившей из моего организма вирус, которому я не смел сопротивляться много лет.

А ведь она наверняка ему сосет.

Эта мысль вызывает незапланированный рвотный позыв, и я опускаю глаза к своему кофе.

Отвратительно.

И даже парадоксально.

Как порой то, что казалось тебе верхом блаженства и неизменным недосягаемым идеалом, оказывается вдруг протухшей вонючей лужей, которую хочется обойти за километр.

– У меня большая загруженность в универе. Помочь тебе с организацией твоего дня рождения я вряд ли смогу. Думаю, ты сама прекрасно справишься. – спокойно говорю я. Мы оба знаем, зачем встретились, поэтому я предпочитаю сразу расставить все точки над "i", чем вести никому не нужный диалог. И где-то в глубине души наивно надеюсь, что ее совесть поможет ей достойно принять мой отказ.

– Ну, Димочка, а если чуточку? Я без тебя совсем не справлюсь. Ты же мой самый лучший друг, и даже намного больше чем друг… Ты всегда мне ближе всех вокруг, разве ты не знаешь? – ее ладонь опускается на мою руку. Я наблюдаю за тем, как она начинает нежно гладить мою кожу. Этот жест с этой фразой о том, что ближе меня нет никого в целом свете она всегда умело применяла, если я не сиюминутно соглашался на какие-то ее прихоти. Также, как и сейчас, смотрела мне в глаза и плавила мои внутренности, волю, сметая любые сомнения.

Но это было когда-то. Ощущения, словно очень давно, не несколько лет назад, а несколько жизней.

Наклоняюсь к ней через стол и ласково говорю:

– Валюш, хочу, чтобы ты мне отсосала. – ее глаза на секунду расширяются, но я не вижу на прекрасном лице ни тени смущения или банального возмущения. Уголок губ трогает улыбка. Довольная. Мне уже заранее известен ответ, но я должен пойти до конца. Разбить последнее стекло на пути к воздуху, – Прямо здесь, в туалете, встанешь на коленочки?

Она улыбается уже чуть шире. Мне никогда не понять, как ей удаётся так умело сочетать невинность с пороком, но, облизнув губы, моя искорёженная мечта, согласно кивает.

– Это неверный ответ. – достаю из кармана удачно завалявшуюся наличку, оставляю на столе сумму, которой с лихвой хватит не только оплатить счет, но и на чаевые официанта, и встаю с места. – Передай, пожалуйста, моему отцу, что манеры его жены вынуждают меня отказаться от заманчивого предложения.

Секунда. Ровно столько требуется девушке, которой я грезил, чтобы из милой феи превратиться в стерву.

«Неужели ты не видишь ее настоящую? – кажется Аверин старший прочно засел в моей голове со своими репликами относительно Вали.

Теперь отчётливо вижу – так я мог бы уверенно ответить, если бы Ник был сейчас рядом.

– Ты можешь сильно пожалеть, Димочка. – девушка спокойно делает глоток кофе и хмурит свой маленький носик. – Не боишься потерять все дорогие игрушечки и шуршащие бумажки, которыми так привык разбрасываться? – ее взгляд, как бы намекая, останавливается на оставленных мной на столе деньгах. – Папочка может закрыть золотые краники.

– Можешь ему в этом помочь, если желаешь, отговаривать не стану. – разворачиваюсь, чтобы уйти, как мне летит в спину:

– А о Вере с Лизочкой ты подумал? – последняя надежда, что она не такая сука, рассыпаетесь, чувствую ее хруст под обувью. Я реально дурик, как часто любит повторять Ник. К счастью, награждает меня данным званием он исключительно наедине.

Поворачиваюсь, чтобы ответить единственное, что давно хотел ей сказать:

– Моя мать для тебя не Вера, а Вера Игоревна. И если ты ещё раз ей позвонишь, я найду интересные темы для диалогов с отцом.

– Ты мне угрожаешь? Ты мой лучший друг, и так со мной разговариваешь?

– Мы с тобой давно не друзья. И, наверное, никогда ими не были. А теперь, пока, Валя.

– Дима! – разъярённо кричит она мне вслед, но я уже открываю двери кафе и жадно вдыхаю холодный воздух улицы.