Текст книги "Hospital for Souls (СИ)"
Автор книги: Анна Элис
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)
У Чонгука на лице россыпь из маленьких неглубоких шрамов. Юнги никогда прежде не замечал их, как и крохотные тёмные родинки, раскиданные под бровью, на щеке, около носа. Нереально красиво. Изумительно. Юнги вглядывается в каждый сантиметр чонгуковой кожи и выглядит в это время, наверное, на всю башню поехавшим, но ему сейчас совсем не до этого – он сосредоточен только на том, что видит перед собой. А видит он рубцы, оставшиеся после давнишних избиений, – они есть и у него самого, – видит корочки на губах от ещё не до конца заживших ран, видит всю боль, усталость, смирение. И не может понять, как не влюбляться в него ещё сильнее, не тонуть в своих чувствах к нему, не умирать морально из-за его молчания. Наверное, с такой выдержкой просто нужно родиться.
– Прости меня, – шепчет Юнги, чуть заметно мотая головой и часто моргая, потому что от вселенской обиды на себя самого глаза начинают слезиться. – Мне так жаль…
Юнги считает это позорным – заплакать перед Чонгуком. Он ведь взрослый, сильный человек, переживший и не такое. Но правда в том, что Юнги не почувствовал бы такой же душевной боли, как сейчас, даже если бы кто-то избил его до полусмерти. Это всё рано или поздно прошло бы, затянулось и отпустило. Любовь же к Чонгуку, стыд перед ним за уже неоднократный секс с Намджуном, все до последнего чувства и эмоции, зарождающиеся внутри, когда только думаешь о нём, не отпустят никогда.
– Я всё понимаю, – губами произносит Чонгук и осторожно берёт ладонь Юнги в свою.
Юнги было бы легче всё это вынести, если бы Чонгук просто бросил его здесь и ушёл. Сказал «Знаешь, Юнги, задолбали меня эти твои глупые оправдания. Засунь их себе в задницу», скрылся за дверью и пропал без вести. Юнги бы справился. С парой бутылок виски в обнимку, с десятком истерик, с сотнями громких ночей с Намджуном, но он бы справился. А сейчас как ему быть? Принять чонгуково «Я всё понимаю», уверить себя в том, что Чонгук готов простить всё, что угодно, невозможно без ментальной гибели.
– Это так больно, Чонгук… – Юнги еле держит себя в руках, чтобы не разреветься перед ним, и сильнее сжимает его ладонь под столом, умоляя поддержать. – Мне так больно…
– Да, – кивает тот, смотря в глаза всё с тем же пониманием. – Я знаю, Юнги.
Юнги верит. Его словам, его молчанию, которое вновь наступает как-то резко, его взгляду. И он благодарен Чонгуку за то, что тот сейчас рядом, что держит его, не ослабляя хватку ни на секунду, что не уходит. Желание услышать от него «Я тоже люблю тебя» душит, возможность двинуться вперёд и поцеловать его прямо сейчас сводит с ума, но Юнги держится, хоть и с большим трудом, и делает это только потому, что совсем скоро они с Чонгуком смогут остаться наедине. Может быть, они выкурят пару сигарет, может, поговорят о том, что происходит между ними. Может быть, просто обнимут друг друга и простоят так целую вечность. Юнги неважно, ему любой вариант подходит. Лишь бы только Чонгук его не прогнал. Лишь бы не отказал в рисунке на теле, который навсегда останется на коже и будет напоминать ежедневно, как много Чонгук значит для него.
– Мне очень не хватает тебя, – бормочет под нос Юнги, опуская глаза: боится, что Чонгук ему не ответит.
– Юнги…
– Эй, ты, – обрывает его Намджун, отставив кружку и указав на Юнги пальцем. – Отсел от него. Быстро.
– Собаку себе заведи, – с неприязнью в тоне отвечает Чонгук, не отпуская руку Юнги.
– Чонгук, не трать на него нервы, – устало выдыхает Сокджин.
– Я сказал отсел, – более грубо повторяет Намджун. – Или тебе нужна демонстрация способностей?
– Да что ты ему сделаешь? – усмехается Сокджин.
– Убьёт меня. Загадка лёгкая, – Чонгук бесстрашно смотрит Намджуну в глаза.
– Проверить хочешь? – у Намджуна на губах появляется злая улыбка.
– Да прекратите вы все! – Юнги опять не выдерживает первым. Он поднимается на ноги, шагает к Намджуну и в недоумении раскидывает руки в стороны. – Ты можешь хоть один день прожить без конфликта? – Юнги заметно повышает голос, от чего Сокджин с Чонгуком, переглянувшись друг с другом, сильно напрягаются. – Срываешься на всех подряд, орёшь, что-то кому-то доказываешь. Ты как…
– Боже, малыш, – Намджун резко хватает его за талию и прижимает к себе. – Меня так заводит, когда ты злишься…
А потом целует. На глазах у Сокджина и… Чонгука. Юнги не сразу понимает, что происходит, не успевает оттолкнуть его и даже прикрыть веки – настолько Намджун застаёт его врасплох. Поцелуй грубый, требовательный, объятия такие крепкие, что дышать нечем, а в голове как назло пустота и вакуум, какая-то чёрная дыра, за теменью которой ни черта не видно. Пять секунд это длится или десять, Юнги упускает. И приходит в себя только тогда, когда слышит удаляющиеся шаги за спиной и оглушающий звук захлопнувшейся двери. В этот же самый миг хватка Намджуна ослабевает, а сам он позволяет Юнги отскочить в сторону и начать пятиться от него, пряча глаза. Юнги очень напуган. И вновь покалечен. Хочется верещать во весь голос «Да сколько можно?», но услышит ли это кто-нибудь?
Намджун, как ни в чём не бывало, тянется к кружке с кофе, делает из неё глоток и, раскрыв окно, берёт в руки пачку сигарет, валяющуюся на подоконнике. Юнги всё ещё больно от его прикосновений: грудная клетка дико ноет, а искусанные губы немыслимо жжёт. Вот только что такое физическая боль рядом с душевной?
Осознание произошедшего накатывает на Юнги сразу, стоит только поднять голову и бегло осмотреть помещение.
Они здесь только втроём. С Намджуном и Сокджином.
Недавнее «Мне так больно» и «Я знаю, Юнги» отдаётся в памяти глухим эхом.
========== Part 20 ==========
Такси, на заднем сиденье которого располагается взвинченный Юнги, останавливается в безлюдном дворе, прямо около входа в тату-салон с красующейся на вывеске буквой «W». Название так себе и совсем не отличается оригинальностью; Юнги, заплатив водителю и выскочив из машины, надеется, что владелец назвал свой салон именно так не потому, что является фанатом одноимённой дорамы. Для клиентов, которыми наверняка обычно являются брутальные парни, помешанные на метале и хардкоре, это точно стало бы поводом передумать и не входить сюда никогда. Для Юнги же, который ни за что в жизни не приехал бы сюда, если бы не Чонгук, и который открывает сейчас дверь, чувствуя накатывающую панику, в общем-то, это не имеет никакого значения.
На самом деле Юнги старается думать о чём угодно, только не о том, что его ждёт в ближайшие пару часов, поэтому и строит наидебильнейшие теории относительно названия. Это проще, чем размышлять над тем, что опять сделал Чонгуку больно, что вновь опроверг свои же собственные слова, не оттолкнув Намджуна и позволив ему себя поцеловать. Юнги, по правде говоря, не верит в то, что после всего, что Чонгук этим утром услышал и увидел, он захочет с ним связываться и ему помогать. «У тебя хватило наглости сюда заявиться?» – вот что следует ждать от него, и да, Юнги согласен, такая реакция на его приход в салон была бы абсолютно нормальна. Ведь он ранит Чонгука ежедневно, давит и давит на больные места, будто наплевав на его чувства, и не делает ничего, чтобы тому стало хоть чуть-чуть легче. Напротив, умудряется доканывать своим присутствием вместо того, чтобы отпустить, а вдобавок эгоистично преследует. Когда-нибудь Чонгук точно не выдержит и потребует у Юнги избавления от своего общества, но пока этого не случилось, Юнги будет ненавязчиво пытаться быть рядом и оберегать его хотя бы от маленьких проблем.
Внутри тихо. Юнги приподнимается на носочки, пытаясь заглянуть за стойку администратора, вертит головой из стороны в сторону, и, так никого не обнаружив, решает просто подождать, пока кто-нибудь соизволит прийти и посмотреть, кто вошёл. На стенах висят рисунки и фотографии людей, которые, по всей видимости, делали тату в этом салоне, а в углу стоит стеклянный стеллаж с кучей различных украшений для пирсинга. Юнги подходит именно к нему и нагибается почти к самой нижней полке, начиная увлечённо рассматривать серёжки-кольца и раздумывая над тем, что, кажется, свои Чонгук тоже покупал здесь, и совсем не замечает, как кто-то бесшумно подбирается к нему со спины и останавливается на расстоянии вытянутой руки.
– Нравится? – слышит Юнги мужской голос и слегка вздрагивает, испугавшись. – Могу проколоть.
– Что проколоть? – напрягается тот, стоя всё в том же положении.
– Что скажешь, то и проколю, – смеётся обладатель хриплого голоса и, протянув свою руку и остановив её около левого уха Юнги, представляется: – Шин Хосок.
Что-то подсказывает Юнги, что тот, кто вот так сходу готов каждому вошедшему сюда что-нибудь проколоть, не очень-то хороший человек. Юнги и так на взводе, ведь в этом месте его ждёт физическая боль и страдания, и ему, по-хорошему, должны бы ромашкового чая предложить или таблетку успокоительного. Никак не пирсинг. Но ругаться с коллегой Чонгука совсем не хочется, устраивать сцен, как последняя истеричка, – тем более, поэтому Юнги, наконец, распрямляется, чтобы ответить на рукопожатие Хосока и познакомиться, однако, повернувшись к нему лицом и бегло осмотрев его с ног до головы, лишь приоткрывает рот, не с состоянии даже имя своё произнести.
– Ого, – всё, что может выдавить из себя Юнги.
Потому что Шин Хосок в грёбанной белой майке и рваных джинсах, и тело его от шеи до кончиков пальцев рук в татуировках. Потому что у него влажные чёрные волосы, необычного цвета линзы, а губа, нос и бровь проколоты. Юнги не то чтобы не фанат подобного, просто до этого момента он видел таких людей только на фотографиях в интернете. А сейчас перед ним стоит Шин Хосок, у которого даже через дырки на джинсах видны цветные рисунки, и Юнги неспособен перестать думать о том, что выдержать столько сеансов сможет только очень сильный человек.
– Да, я такой, – нагло усмехается Хосок, жуя жвачку. – А ты Мин Юнги, верно?
– Откуда ты…
– Это всё Тэхён, – тот, развернувшись, начинает шагать к стойке. – Он мне все уши прожужжал про своего друга с синими волосами, – Хосок открывает ноутбук и щурится, выискивая какую-то информацию на экране. – Рад наконец познакомиться с тобой.
– Не могу пока сказать то же самое, – косится на него Юнги, пряча руки в карманах брюк. Хосок, подняв на него взгляд, смеётся. – Я пришёл…
– К Чонгуку. Я знаю, – Хосок отрывается от ноутбука и деловито ставит руки на талии. – Сейчас я его позову, – подмигивает и расплывается в какой-то очень коварной улыбке, от которой Юнги становится немного не по себе. – Господи! – громко орёт Хосок, заставляя Юнги удивлённо раскрыть глаза. – Какой же ты красивый, Мин Юнги!
– Ты что, блин, делаешь? – шипит Юнги, чувствуя себя жутко неловко.
– Чонгука зову, – как ни в чём не бывало лыбится Хосок, подпирая бедром стойку. – О, а вот и он.
По позе застрявшего в дверном проёме Чонгука и выражению его лица, как и всегда, невозможно понять, о чём он там думает. Наверное, о том, что они оба – и Хосок, и Юнги – идиоты, или о том, что это совсем не смешно – орать на весь салон вместо того, чтобы скинуть сообщение. Юнги хочется сказать ему, что он здесь ни при чём, что это у Хосока какие-то странные методы позвать человека, но Чонгук вдруг кивает ему, зазывая с собой в кабинет, и у Юнги неожиданно вылетает из головы каждый до последнего аргумент.
Страх. Юнги испытывает его с новой силой, когда Чонгук закрывает за ним дверь и приглашает присесть на специальное кресло, на столе рядом с которым уже лежит машинка и чёрная краска. Ещё не поздно отказаться, проносится в голове у Юнги, это последний шанс, чтобы рассказать Чонгуку о том, что прямо сейчас он, Юнги, не готов ко всему этому. Что он делает татуировку впервые, что никто не объяснил ему, как вести себя и как морально подготовиться. Что ему в данный момент просто необходимо банальное «Я с тобой. Я не сделаю больно». Но Юнги почему-то продолжает об этом молчать.
У Чонгука в руках тот самый эскиз, и он смотрит на него внимательно, будто раздумывает, достоин ли этот рисунок того, чтобы навсегда остаться на Юнги. Его сейчас можно сравнить с медиками, которые боятся лечить своих родных и близких, потому что не хотят сделать хуже: это и видит Юнги во взгляде Чонгука – тот словно ведёт беседу с самим собой о том, что у Юнги должна быть самая красивая татуировка, что с ним должен работать самый лучший на свете мастер. Чонгук никогда не считал себя талантливым художником и татуировщиком, и поэтому, наверное, в эту самую секунду он так сильно сомневается в том, что именно его эскиз должен оказаться на теле Юнги и именно он должен перенести его туда.
– Никто не сделает это лучше тебя, – твёрдо произносит Юнги.
– Хосок сделает лучше, – отвечает Чонгук, направляясь к нему, и, останавливаясь в шаге от кресла, поднимает на него взгляд. – Если ты хочешь, мы можем…
– Нет. Набей сам, – мотает головой Юнги, аккуратно подхватив его свободную ладонь своей. – В этом весь смысл.
Чонгук тяжело вздыхает, смотря ему в глаза долго-долго, кивает, соглашаясь с его словами, и вновь переводит внимание на эскиз, не вырывая из руки Юнги свою. Держать его, находиться с ним близко – это именно то, что Юнги было нужно, чтобы немного успокоиться. Ему уже не так страшно, его не потряхивает от сдающих нервов, и это удивительно, что Чонгук может поспособствовать его расслаблению, просто стоя рядом и даже ничего не говоря. Наверное, так проявляется связь предназначенных.
– Где будем делать? – Чонгук плавно отступает к своему рабочему столу и, включив всю технику, присаживается на стул.
– На шее, – тут же отзывается Юнги. – Сбоку.
– Уверен? – Чонгук смотрит на него с опаской, и интонация у него такая, будто он хочет переубедить.
– Я хорошо подумал.
– Смело, – бубнит Чонгук, и Юнги улыбается, впервые услышав от него какой-никакой комплимент. – Тогда сделаем поменьше?
– Что? – Юнги морщит лоб и отрицательно мотает головой, наблюдая за тем, как Чонгук меняет в программе масштаб. – Нет, оставь как есть. Пусть рисунок переходит на ключицу. Будет красиво.
– Как пожелаешь, – Чонгук запускает печать эскиза на трансферном принтере, а затем, поднявшись на ноги, выключает в кабинете свет, оставляя гореть только яркую напольную лампу, стоящую около кресла Юнги. – Освобождай шею.
А вот к этому Юнги точно был не готов.
– Я не буду раздеваться, – мычит он. – Здесь… холодно.
Да, именно из-за этого. Не из-за того, что стесняется своего тела и кожи, «раскрашенной» не очень нежными прикосновениями Намджуна.
– Я не просил раздеться, – строго говорит Чонгук, продолжая ходить по кабинету и подготавливая всё необходимое. – Я просил освободить шею.
– Хорошо, – становится немного стыдно.
Юнги закидывает ноги на подставку, расстёгивает половину пуговиц своей рубашки и приспускает ткань со своего плеча, оголяя и его, и полностью шею с ключицей. Кресло действительно холодное – это чувствуется спиной даже сквозь одноразовую простынь, – а свет от лампы, направленный прямо на лицо, страшно слепит. Юнги располагается полулёжа, уставившись в стену, сжимает пальцы в кулаки и глубоко дышит грудью, настраивая себя сам не знает на что. Возможно, когда Чонгук вернётся и усядется рядом, ему станет полегче, но пока ему очень и очень тревожно. Пока он совсем не может собраться и перестать думать о предстоящей боли на своей чувствительной коже шеи.
– Я сначала переведу, – Чонгук подходит к стулу на колёсиках, стоящему около кресла, настраивает его повыше, усаживаясь, и подъезжает к Юнги максимально близко. – А потом…
Юнги думает, что, скорее всего, выглядит сейчас не лучшим образом. У него ведь съехавшая с плеча рубашка, искусанные от напряжения губы, уменьшенные от яркости лампы зрачки. И из-за того, что свет направлен именно на него, всё перечисленное наверняка очень хорошо видно Чонгуку. Чонгуку, который зависает с распечатанным эскизом в руках и, кажется, прекращает дышать. Смотрит только на его острые ключицы, вздымающуюся от волнения грудь, на губы, по которым Юнги уже второй раз проводит языком, – тоже из-за волнения, – и у него самого учащается дыхание, а челюсти сильно сжимаются. Юнги отворачивается от него, чтобы не видеть в его глазах желание, которое и им самим овладевает, и старается убедить себя, что раз Чонгук близко, значит, самое время взять себя в руки, а не наоборот.
– Что-то не так? – чуть ли не заикаясь, уточняет Юнги, отводя от него взгляд.
– Всё не так, – еле слышно отзывается Чонгук.
– Мы можем перенести, – Юнги не знает, что ещё предложить. – Остынем оба и…
– Остынем? – с отчаянием в голосе спрашивает Чонгук. Юнги поворачивает к нему голову. – Ты сам в это веришь?
– Нет, Чонгук. Я не верю, – честно говорит Юнги. – И я сомневаюсь, что то, что я чувствую к тебе, когда-нибудь пройдёт.
Вновь повисает молчание. Долгое, напряжённое. Юнги много чего хочет добавить к своим словам, и он, как ни странно, вновь готов признаться Чонгуку в любви, но тот, нехотя оторвав от Юнги взгляд, наклоняет лампу ещё ниже, двигается ближе к нему и, осторожно отвернув его голову от себя за подбородок, распыляет на кожу антисептик, а потом прикладывает эскиз. Юнги воспринимает это как «Помолчи, пожалуйста. Давай не сейчас» и разочарованно прикрывает глаза. Ничего нового. Очередной игнор вместо выяснения того, что между ними на самом деле происходит.
– Если отбросить пафос и сказать всё, как есть, то… – хрипит над ухом Чонгук, аккуратно снимая бумагу с кожи. – У меня нет никого дороже тебя, Юнги, – Юнги сглатывает, резко распахнув глаза, и прикусывает изнутри губу. – Запомни это. Я не буду повторять.
Сердце колотится слишком громко. Юнги, ощутив, что кожи уже ничего не касается, неспешно поворачивается к Чонгуку, смотрит на него, опустившего взгляд на тату-машинку, которую он подготавливает к работе, и чувствует, что после таких слов готов справиться с чем угодно. С любой болью, любыми проблемами. Никогда до этого момента Чонгук не заявлял о своих чувствах вот так, прямо в глаза. Он лишь доказывал их действиями. Он и сейчас доказывает, исполняя прихоть Юнги и делая всё в точности так, как тот скажет. Разве можно обвинять его в присущем ему молчании? Разве можно ему не верить?
– Спасибо, – искренне шепчет Юнги, протягивая к нему руку и легонько касаясь своими пальцами его руки. Он дотянулся бы и до лица, но тогда, возможно, не смог бы остановиться на одном только прикосновении.
Чонгук коротко кивает и разворачивается к нему, приблизившись к шее и остановив руки с машинкой навесу. Кажется, он тоже очень сильно волнуется. И это странно – видеть Чонгука таким эмоционально нестабильным и понимать, что ты и есть тому причина. Ведь мало того, что тот прямо сказал о своих чувствах, переступил, можно сказать, через свои принципы, так ещё и собирается часть этих чувств навсегда отдать Юнги со своим рисунком. Это слишком ответственный шаг.
– Приятного будет мало, – прямо говорит Чонгук, на секунду включая устройство, и Юнги немного пугается от этого звука, но потом всё же настраивает себя окончательно и громко выдыхает.
– Тебя не будет отвлекать, если я в процессе буду смотреть на тебя? – осторожно интересуется.
– Мне нужно, чтобы в процессе ты не двигался, – серьёзно отвечает Чонгук, снова отворачивая его от себя.
– Тогда расскажи мне что-нибудь, иначе я… о боже, – приятного действительно мало. Юнги чувствует, как Чонгук ведёт иглой по коже, как все мысли заполняет более-менее терпимая боль, и очень хочет зажмуриться. Это ведь только начало, напоминает он себе, ещё работы непочатый край. Как же я вынесу? – Расскажи, откуда Хосок знает Тэхёна. Или… я не знаю, о чём-нибудь другом.
– Они соулмейты, – у Чонгука в голосе спокойствие.
– Ч-что? – заикается Юнги, стараясь, как Чонгук просил, не двигаться. – Соулмейты?
– Тебе объяснить, кто такие соулмейты?
– Нет, просто… – Юнги снова сглатывает и устремляет шокированный взгляд в потолок. – Когда они узнали?
– Я познакомил их несколько дней назад, – продолжая набивать рисунок, начинает Чонгук. – Хосок довольно нетерпеливый парень. Мы знакомы много лет, и, сколько я его помню, каждый раз, после встречи с посетителем, он бежал к зеркалу и проверял, не появилась ли у него вторая точка. А потом я привёл Тэхёна, который очень хотел проколоть себе уши, и у Хосока случился сердечный приступ. В хорошем смысле, – поправляет себя Чонгук. Юнги улыбается. – Тэхён пока боится его. Точнее, боится открыться.
– Из-за Намджуна, – Юнги прикрывает глаза.
– Да, – Чонгук медленно ведёт иглой вниз, по ключице, дышит практически в кожу, а Юнги чувствует, как кружится голова от таких контрастных эмоций. А ещё неожиданно покрывается мурашками, когда, чуть опустив голову, случайно утыкается носом в чонгукову щёку. – Я же просил, – Чонгук аккуратно поворачивается к нему лицом, и их лбы практически сталкиваются. – Не двигайся, – говорит прямо в губы.
Не могу, хочется ответить Юнги, но силы на то, чтобы открыть рот и произнести хоть что-то, мгновенно куда-то испаряются. Зато сил на то, чтобы протянуть руку к лицу Чонгука, зажать пальцами его подбородок и начать невесомо вести носом по его щеке, улыбнувшись от того, как тот прикрывает глаза, у Юнги хоть отбавляй. Не выходит рядом с Чонгуком забывать о нежности. Не получается его слушаться. Юнги мягко касается носом его кожи, дышит им, а сам падает куда-то быстро, тонет. Теряется в ощущениях. Юнги думает, что умрёт, если дотронется до него сейчас губами. Воспламенится, точнее, а потом за мгновение сгорит. Поэтому не переходит грань, не приближается, чтобы поцеловать, а продолжает терять контроль вот так – лишь задыхаясь от того, что может чувствовать его настолько близко, и того, что его не отталкивают.
Юнги сложно выносить это, не имея возможности сдаться. Он хочет ощущать Чонгука не только сейчас, но и в любой другой момент, в любую минуту, секунду. Хочет знать, что Чонгуку попросту необходимо прикрывать глаза, потому что он тоже не может с собой справляться. Но так же, как и он, боится потерять то, что между ними уже есть, поэтому страшится даже подумать о том, что пора прекратить разыгрывать эту драму и спросить у него в лоб, взаимны их чувства или нет.
– Если будешь отвлекать меня, я закончу только к утру, – шепчет Чонгук, не открывая веки.
– Прости, – выдыхает Юнги, едва задевая его нижнюю губу большим пальцем.
Отстраняться не хочется, но Чонгук прав: им не стоит здесь задерживаться. Намджун будет вне себя от злости, а когда он в таком состоянии, страдает, как правило, только один человек – Чонгук. Поэтому Юнги с недовольным мычанием отворачивает от него голову, пытаясь скрыть свои горящие щёки, зажмуривает глаза, вновь почувствовав неприятную боль в области шеи, и старается просто молча лежать, не донимая Чонгука вопросами и не прося его что-нибудь ещё рассказать.
Юнги знает, что Чонгуку тоже тяжело видеть его перед собой, касаться его шеи, пусть и через перчатки, и тормозить и себя, и свои желания, чтобы не сорваться и не сделать то, что хочется. Но Юнги не должен позволять ему этого, потому что, если им обоим снесёт сейчас крышу, отвечать в итоге вынужден будет лишь один из них. И это больно, больнее, чем иглой тату-машинки по ключице или ногтями Намджуна, впивающимися в кожу в пиковые моменты, и от этого никуда не сбежать – не потому, что тебя при любом раскладе из-под земли достанут, а потому, что из-за того, что ты волнуешься за чужую судьбу больше, чем за свою, ты сам не можешь сдвинуться с места.
Юнги готов пожертвовать всем, что есть, только бы у него никогда не забирали чувства к Чонгуку.
Но Чонгуку сейчас об этом знать необязательно.
*
– Живой? – смеётся Хосок, когда Юнги, который, по всей видимости, отлежал себе все конечности за эти несколько часов, очень медленно и нехотя выползает из кабинета Чонгука.
– Не уверен, – тот, придерживая плёнку на татуировке, пытается сделать круговое движение головой. – Шею вообще не чувствую.
– Да ладно тебе. Скоро заживёт, – Хосок запрыгивает на стойку, усаживаясь поудобнее, и кивает на коробочку, которую Юнги держит в руке. – Только накладывать не забывай.
Юнги опускает на неё взгляд и вспоминает, как вместо того, чтобы ответить на «Я не знаю, как благодарить тебя. Это много для меня значит», Чонгук молча протянул ему мазь, подробно объяснив, как её накладывать, в каком количестве и через какой промежуток времени. Юнги счёл его хриплый голос за усталость и решил не доставать его своим присутствием, поэтому просто вышел, посмотрев на прощание на его спину и ещё раз прошептав «Спасибо». Чонгук ничего не ответил.
– Сколько с меня? – переходит к делу Юнги и тянется к заднему карману за карточкой, но Хосок вдруг громко усмехается. – Что?
– Не парься, друг, – Хосок соскакивает на ноги, хватает пачку сигарет, валяющуюся рядом с ноутбуком, и направляется в сторону выхода, напоследок указав Юнги на дверь в кабинет Чонгука. – Кое-кто об этом позаботился.
В салоне вновь становится тихо. Юнги стоит посреди пустого холла в полном недоумении и понятия не имеет, какого чёрта Чонгук себе позволяет. Они не пара и вроде как даже не друзья. Всего лишь непризнанные друг другом соулмейты. Кто давал Чонгуку право платить за него, работать себе в убыток? Юнги не нужны такие подарки, особенно сейчас, когда у него, Чонгука, и его семьи такие тяжёлые времена.
Ноги сами ведут в сторону чонгукова кабинета, а пальцы со злостью сжимают коробочку с мазью в руке. Юнги буквально влетает в маленькое тёмное помещение, намереваясь устроить Чонгуку разнос, но тот никак не реагирует, продолжая делать что-то с тату-машинкой, и даже не поворачивается к нему лицом, будто показывая, что ему нечего сказать в ответ.
– Зачем ты это делаешь? – не выдерживает Юнги, подходя к нему со спины. – Я в состоянии заплатить за себя.
Ответа не следует. Чонгуковой выдержке можно только позавидовать: любой другой на его месте уже вспыхнул бы и закричал, мол, я всё для тебя сделал, ну что тебе ещё надо? Но не Чонгук. Юнги страшно бесит это его спокойствие и отсутствие реакции и эмоций. Чонгук вообще человек? Если да, то что с ним не так? Где его чувства?
– Чонгук, – вновь зовёт Юнги. – Ты сейчас в полной заднице, тебе негде и не на что жить, а ты… – он запинается и с каким-то странным отчаянием смотрит на коробочку, зажатую в пальцах. – Ты даже мазь мне купил. Вы ведь не выдаёте их каждому клиенту после сеанса. Не выдаёте же? – тишина. – Чёрт… – Юнги зажмуривает глаза и морщит лоб, не зная, что ему со всем этим делать. – Ты…
– Это мои проблемы, – еле слышно произносит Чонгук. – Не твои.
– Но ты не должен…
– Я должен, Юнги, – Чонгук откладывает машинку на стол и разворачивается к нему, заглядывая в глаза. – Я до конца своих дней тебе должен. За то, что ты оттаскивал меня с проезжей части, на которой меня бросали без сил, за то, что ты спасаешь меня от Намджуна и терпишь всю эту невыносимую боль. За то, что оно, – Чонгук подхватывает свободную ладонь Юнги и прижимает её к своей груди. – Теперь не только кровь качает, – Юнги смотрит на свою руку, зажатую чонгуковой, и чувствует ей каждый удар его сердца. – Татуировка – это меньшее, что я могу для тебя сделать.
Юнги очень хочется сказать, что ему ничего за это не нужно. Что он и дальше будет оттаскивать, спасать, терпеть, и что это всегда будет совершенно бескорыстно. Но вместо этого он убирает ладонь с его груди, кладёт её тому на шею, делая шаг вперёд, и тянется губами к его щеке. Юнги мог бы поцеловать его по-настоящему, но сейчас хотел поблагодарить именно так – вновь задержавшись на том же самом месте, которого уже касался недавно, вновь захлебнувшись своими чувствами.
Юнги нравится прижиматься к Чонгуку, нравится ощущать, как подрагивают его опущенные ресницы. У Чонгука всё так же громко стучит сердце, а сам он практически не дышит; Юнги легонько улыбается, вставая на носочки и надеясь, что Чонгук чувствует кожей его улыбку, обвивает его руками за шею очень крепко, прислоняясь к его щеке своей, и выдыхает шумно, прикрыв глаза. Им обоим сейчас это нужно – забыться на какое-то время в объятиях друг друга, отпустить боль, вспомнить, что такое умиротворение. И они оба не упускают шанс: Чонгук обнимает Юнги за талию слишком отчаянно, а Юнги держит его так сильно, как только может, и ни один из них не предпринимает попыток всё это прекратить и сбежать к тем, с кем они сейчас должны находиться рядом.
– Прости меня, – шепчет на ухо Чонгук, так и не открыв глаза.
– За что? – Юнги лениво трётся о его щёку своей и перебирает пальцами пряди в основании его головы.
– За любовь.
Юнги тихо усмехается, целуя его в висок.
– Ни. За. Что.
– Бесишь, – недовольно бурчит тот.
– О, а вот и мой Чонгук вернулся, – смеётся Юнги, отстраняясь, и смотрит ему в глаза.
– Твой? – серьёзно спрашивает Чонгук.
Пришёл черёд Юнги молчать в ответ. Он просто всматривается в Чонгука взаимно, улыбается ему с нежностью и абсолютно искренне и не хочет ничего объяснять. Да и нужно ли? Чонгук сам всё понимает – это читается по его взгляду. А Юнги и не торопится: даёт ему время осознать то, что он сейчас услышал, и принять, наконец, на свой счёт.
– У меня есть для тебя кое-что, – вспоминает Юнги, отступая, и ныряет рукой в карман.
На то, чтобы принять такое решение, ему не понадобилось много времени. Недавний разговор с Сокджином дал Юнги пару поводов для беспокойства, и то, что он собирался сейчас сделать, должно было хоть немного помочь Чонгуку в себе разобраться. По крайней мере, Юнги на это надеется. Он перехватывает ладонь Чонгука, быстро кладёт в неё что-то и так же быстро закрывает её, чтобы тот не успел разглядеть содержимое. Намджун будет в ярости, если узнает, Сокджин совершенно точно обидится, но Юнги, по правде говоря, плевать на них обоих. Главное, чтобы у Чонгука была возможность навести в голове порядок и набраться смелости поделиться своими переживаниями. Остальное действительно мелочи.
– Только тс-с, – Юнги прикладывает палец к губам, когда тот раскрывает ладонь. Их сердца из-за волнения вновь начинают биться шумно, но вразнобой. – Никому, ладно?
Чонгук приоткрывает рот, в упор глядя на то, что лежит в его ладони, а потом поднимает удивлённый взгляд.
Что-то Юнги подсказывает, что Чонгук от его помощи не откажется.
========== Part 21 ==========
Комментарий к Part 21
Действия флэшбека происходили в тот момент, когда Юнги проснулся в спальне Намджуна после драки с Чонгуком, а Сокджин рассказал ему, как он оказался дома, и пригласил позавтракать.
* flashback *
– Что? – с набитым ртом произносит Юнги, поднимая взгляд на Сокджина. Тот копается в коробочке с удоном и вместо того, чтобы есть, пристально смотрит на Юнги.
