Текст книги "Мой гадский сосед (СИ)"

Автор книги: Ann Lee

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

10. Как в анекдоте.

Ой, ой, ой! Что происходит!

Как такое вообще?

Нет, я, конечно, думала…

Опять ненароком папу вспомнишь, про его увещевания о желаниях, и о том, что вселенная всё слышит.

Но я же, можно сказать, «шёпотом» об этом думала. Прям потихонечку, потихонечку…

Я почти свободная женщина, почти в разводе, могу я немного пофантазировать на досуге? Особенно когда такой экспонат в натуральном виде рядом шастает.

Но чтобы вот так сразу...

Я как-то не готова…

А меня никто и не спрашивает.

Вернее, спрашивал он, конечно, не насилует, но вот эта лавина волосатая, которая так неотвратимо надвинулось, и просто придавила собой…я такого не ожидала.

Евгений Медведьевич, вообще не похож на человека, который может выдавать такие эмоции, особенно по отношению ко мне.

Всю прошедшую неделю успешно игнорировал меня, чему я, честно говоря, была рада. Не слышать его вечных уничижительных замечаний и заковыристой ругани, было прямо манна небесная, особенно, после того как, он «заглянул» ко мне в душ.

Тем более приехал папа, и мне бы не хотелось делиться тонкостями наших соседских отношений с отцом.

Но надо отдать должное соседу, он отстал, и эта неделя стала самой спокойной за всё время, проведённое в «Гадюкино».

Папа немного подлатал домик, сказав, что лето точно простит.

Скосил траву в огороде, и мы вместе облагородили участок.

Навели порядки в сарае.

Вот только с забором дела обстояли по-прежнему. Нужны были материалы. Сам забор, опоры, каркас, крепёж…

Короче, много из того, а вернее, всё, чего у меня не было, оно и понятно, я сюда не строить ехала. В общем, забор отложился на неопределённый срок, а так как завесы из травы не стало, то из душа я выходила, опасаясь, вдруг сосед снова пошутить захочет. Но нет, он вёл себя спокойно и даже с папой познакомился. Отцу понравился, и он не преминул его сразу же сравнить с Лёшиком, который и гвоздя в доме забить не мог. Но оно и понятно: Лёшик, натура творческая, капризная, и, честно говоря, это я понимаю уже сейчас, всё он умеет и, может, только не хочет. Но раньше я романтизировала его образ. Мне казалось, это очень круто быть замужем за музыкантом, быть его музой, помогать сохранять гармонию…

Ноша оказалась непосильной.

Бывают такие отношения, где женщина в роли мамки. Так вот, в наших, я её не потянула, потому что постоянно ждала равноценных ответных действий с его стороны, партнёрства. Но я только отдавала и ждала, когда любимый человек насытится уже и поймёт, что я истощена, и мне тоже нужно, хоть капелька тепла и заботы.

Как говорит мой папа: «Если изначально села в Москвич, не жди, что он будет мчать как Мерседес»

Но по молодости тебе кажется, что ты можешь переделать кого угодно, особенно когда любишь. И уж точно не склонен слушать родителей, которые «Тебя же предупреждали!»

Папа, Лёшика называл никак иначе, как трутень, он и сам когда-то переехавший из деревни, не понимал, как это кран может течь, когда в доме мужик или месяц стоять не прибитая новая гардина.

Но всё это, по сути, ерунда, а вот то, что Лёшик был крайне против детей, меня напрягало всегда, но я верила, что смогу переломить эту ситуацию.

Зря.

Всё зря.

Принять было тяжело, но и терпеть и делать вид, что дела у нас нормально, тоже уже нет сил.

Это ещё папа не знает, почему он до сих пор не дедушка, хотя мы с Лёшиком как пять лет уже женаты, у некоторых за это время по парочке детишек есть.

Нет, я сама виновата. Лёшик не скрывал от меня натуру и своих предпочтений, но я до последнего верила, что всё можно изменить.

Вот Женя – мужик. Так охарактеризовал соседа папа.

Ну, тут понятно. То, что Женя мужик, там и невооружённым взглядом видно, но навряд ли, бы папа был так благодушен, если бы знал, как сосед изводил меня.

Но посвящать в это я его не стала. Лишь бы сватать не стал. А то встанут на середине, там, где забор должен быть, зацепятся языками, прямо идиллия, мы с Туманом, прямо лишними себя чувствуем.

А сегодня он и вовсе свалил ни свет ни заря.

Сама не знаю, но именно здесь, в деревне, я не могу долго спать. Ещё не было ни одного дня, чтобы я не поднялась засветло. Может, воздух чистый, так действует, может смена обстановки, не знаю, но встаю я рано, ещё и Туман, так и не перестал приходить, и уже прямо ритуал у нас. Подъём, кормёжка Тумана, кофе на крылечке, раньше ещё с соседом позубоскалить выпадало.

И сегодня я так же тихо сидела, наблюдая, как сосед, весь экипированный, махнул псу, который проводил его скучающим взглядом и ушёл.

Потом день закрутил.

Папа решил слазить на чердак и обнаружил там дырку в крыше, принялся чинить, сетуя, что не помешает немного соломки, для того чтобы укрепить и не допустить течь.

А я-то знаю, где это поле с соломкой.

Вот и пошла я соломки набрать, да не дошла. Под дождь попала. Мешок под которым сперва пыталась укрываться, вырвало из рук порывом ветра. Из-за пелены дождя, направление с которым, как выяснилось, у меня и так проблемы, я потеряла напрочь. Но найти укрытие было необходимо, потому что сверкало и грохотало так страшно, что становилось понятно, что поле – это не вариант.

Строение я увидела, уже, когда подошла к нему вплотную, и не поверила своим глазам, высокий навес с сеном.

Удача, подумала я, пока не поняла, что здесь не одна.

И если вначале, я ещё могла что-то контролировать, отвечать на все нелепые обвинения, неожиданно появившегося соседа, то сейчас…сейчас только по течению этой бурной реки нестись и порой успевать воздуха глотнуть.

Меня никто так не целовал. Жадно, грубо, на грани с болью и… так, что ноги моментально ватные, только и успевай держаться, даже отвечать особо не надо, он сам всё делает. И вкус у него такой, что сшибает напрочь все ориентиры. Жаркий, терпкий вкус лета и страсти.

Я даже не отслеживаю, где сама его трогаю, он весь, точно камень на солнце нагретый, горячий и твёрдый, и такой основательный, за ним, наверное, реально, как за стеной…железобетонной.

Отпускает мои губы измочаленные, ведёт свои варварские поцелуи ниже, и я хватаю глоток воздуха, но в голове не проясняется, всё как в тумане, в завесе дождя, который идёт нескончаемым потоком.

Чувствую влажный, горячий след, что тянется от моей шеи, и вижу, как он вожделенно обхватывает большими ладонями обе мои груди сразу, сжимает, урчит, и тянет мокрый лиф сарафана вниз.

Что-то нечленораздельное срывается с его губ, шершавые пальцы проходят по оголённым соскам, которые и так напряжены до боли, а от его прикосновений, и вовсе простреливает иголками. Низ живота плавится от жара и сладкой муки, и я непроизвольно стону, выгибаюсь ему навстречу и притягиваю его голову ближе, зарываясь пальцами в мокрых волосах, путая их ещё больше.

Горячие губы тут же накрывают, сперва один мой сосок, потом второй, пальцы длят эту пытку, зажимая влажную плоть, растягивая сладкую боль, которая копится внутри. Мне кажется, я уже вся из этого влажного вожделения состою, не помня себя, только ощущая нарастающую потребность заполнить пустоту внутри.

Дождь стихает так же внезапно, как и начался, оставляя после себя влажную прохладу и шуршащую тишину, наполненную нашим сбитым дыханием и стонами.

– Давай на соломку, Марусь, – хрипит Женя, отрываясь от моей груди, и только успевает подхватить меня на руки, как в этот момент, под навес входит папа, укутанный в дождевик.

– Маша? – офигевает он от увиденного.

– Папа! – начинаю остервенело выбираться из рук Медведьевича.

– Блядь! – рычит сосед. – Как в анекдоте.

Какой позор!

11. Отдельный разговор.

– Харе палить, Витёк, ёк-макарёк, – в который раз ловлю Короба за разглядыванием соседки моей.

– Да, ладно тебе, Никитич, зачётный же вид, – отмахивается младший Коробанов, продолжая зырить с высоты моей крыши, на то, как Маша, затеявшая стирку, теперь развешивает во дворе бельё.

Сам, блядь, знаю, и вид, и ощупь, поэтому и смотреть спокойно не могу, как Витёк пялится на неё.

На ней опять какая-то майка, тонкая, хлипкая, пиздец, открытая, и которая только каким-то чудом удерживает всё её богатство.

Короб, и смотрит так заворожённо, потому что кажется, что следующее движение станет фатальным, и весь этот упругий четвёртый размер, вырвется на волю.

У неё вообще, нормальная одежда есть.

Футболки, кофты, водолазки, шубы, ёптить, и желательно побольше и пошире, чтобы без провокационного облегания.

– Свалишься, блядь, с крыши, – сплёвываю от досады, отворачиваюсь, – меня потом Вера Михайловна живьём сожрёт.

Упоминание матери немного вразумило Короба – младшего, и он нехотя, но отвернулся, принялся за прерванную работу.

– Правильно, Евгений говорит, – настоятельно вторит мне Коробанов-старший, Пашка. – Что ты там не видел? Баба как баба.

Вот и я думаю, ведь обыкновенная, даже ебанутая местами. Причём почти всеми. Чем зацепила, не пойму?

Только ни пить, ни есть не могу, чтобы о ней не подумать. А уж перед сном…А во сне…

Персональный порнохаб теперь в моей башке.

Да, по-моему, мне во сне только и светит.

После нашего фиаско на сеновале Маша ушла в глухую оборону, и вид делает, что ничего не было.

Ещё и батя её только вчера срулил.

Нет, он мужик нормальный. Никаких предъяв и разбирательств за честь дочери не последовало. Даже удачи мне пожелал и поделился, видимо, по секрету, что муж Машкин не стенка, если надо, можно задвинуть.

Мне так много не надо, я не претендую на замену её мужа, если только временную.

Но вот сама Машка гасится. Ни взгляда, ни полслова даже. Обычно хрен заткнёшь, а тут глазки в землю, и слинять побыстрее.

Пиздец просто!

Что, я такую херовую ей прелюдию устроил, что она решила не продолжать?

Я вот могу стартануть, прямо с того места, на чём мы остановились.

Да только старты мои весёлые, вхолостую. Маша, как типичная представительница своего рода, предпочитает, походу, делать вид, что ничего не произошло, чем бесит ещё больше.

Разборки с бабой трахать, ну такое себе.

Лучше просто трахать, особенно когда всё на эту бабу откликается. Но тут, увы и ах, против её воли, это вообще зашквар, как говорит малахольный Витька.

Нет, надавить, когда ты видишь, что она согласна, но ломается, это одно. А вот когда она всё обдумала, взвесила и решила, что «ну его на хуй», это другое.

Цену себе набивать и устраивать презентацию, типа как Стив Джобс, почему нужно выбрать меня, в половые партнёры, я не собираюсь. Передумала, значит, передумала.

С крышей заканчиваем ближе к вечеру.

Благо погода сменилась, после той грозы, стало прохладнее, и наконец, работа сдвинулась.

Витька всё-таки, чуть не слетел с крыши, за что огрёб сочных матов от меня пополам с братом.

Засмотрелся всё-таки на Машку, которая теперь жопой засветила, в коротких джинсовых шортах, траву пошла полоть, аккурат перед нами.

Вот она это специально или реально, дура такая!

Этот олух оступился, полетел, я успел только в последний момент его схватить и рывком на ноги поставить.

К Маше у меня тоже имелись претензии, орать просто при мужиках на неё не стал. Поэтому дождался, когда они свалят, в душ сходил, посмаковал, как бы я её хотел наказать, до красных полос на жопе её круглой, и до сорванной глотки.

Пиздец!

Пришлось воду в душе менять на холодную, чтобы с эрекцией наперевес не переться к соседке. А то как-то несерьёзно со стояком про важность скромного дресс-кода говорить.

Переоделся в чистое и, закинувшись нехитрым ужином, двинул к соседке.

Ещё не дойдя до полосы разделительной, которая из укропа у нас, понял, что творится что-то не то.

Машка, присев на корточки, с кем-то сюсюкала, не видно было в траве, кто там, а рядом Туман стоял в стойке, изредка порыкивая, и она его успокаивала.

Чуйка подсказывала, что сейчас вот надо тихо и аккуратно подойти ближе и оценить, что за хрень происходит. Потому как такое странное поведение, что пса, что соседки, настораживало.

Осторожно, по большому кругу, обошёл их и охуел.

Напротив соседки стояла ободранная лиса. Вся какая-то чумная, всклокоченная, но чутко следящая за движением вокруг.

– Маша, сейчас не кипишуй, – кладу её руку между лопаток, и она вздрагивает.

– Я сказал, не делай резких движений, – стараюсь в голос вложить всю вселенскую убедительность, чтобы эта женщина меня послушала.

Машка замирает под моей рукой, ждёт.

– Что ты делаешь? – шипит она.

– А ты что делаешь? Ты слепая, что ли? – в негодовании начинаю тихо рычать.

– В смысле, слепая? – возмущается эта зараза. – Лиса. Вижу.

– Маш, вот скажи, ты реально ебанутая? – всё тем же тоном продолжил я. – Она же бешеная!

Машка дёргается, и лиса вздрагивает, косит на нас мутным взглядом, из пасти тут же валит пена, и, припав на задние лапы, зверь прыгает.

– В дом, – задвигаю Машку за себя, толкаю и ору так, что лисица сбивается с траектории и приземляется чуть дальше.

Сдёргиваю с сушки влажную простыню. Так себе оборона, но может получиться скрутить и придушить, чтобы не цапнула.

– Туман! Фу! – отдаю команду.

Не хватало, чтобы она на пса напала. Он, конечно, сильнее, но она хищник, и вдобавок больная. Притащила же нелёгкая! Вот по-любому Машка калитку не закрыла, сколько раз ворчал на неё за это.

Пёс прекращает рычать, затихает. Не понимает, но ослушаться не может. Выжидает.

Лиса, тоже дезориентированная, замирает.

– Маша, – обманчиво ласково говорю я, чувствуя, как эта зараза прижалась сзади и дрожит. – Я что сказал делать?

– Я боюсь, – выдаёт дрожащим голосом и сильнее вжимается в меня. – Давай со мной!

– Ага, а лиса пусть дальше по дворам идёт.

– А что её убивать?

– Нет, давай полечим…

– Какой же ты! Нормально объяснить не можешь…

– Ты зато, Маша, супер – нормальная! Лису бешеную подзывала. Если бы не я, она бы уже тебе в глотку вцепилась.

Чувствую, что она ответ подбирает. Даже смотреть не надо, и так понятно, неугомонная канитель.

– Хватит. Вали в дом, – пресекаю все её попытки продолжить диалог. – Я сейчас её отвлеку, а ты пулей в дом, и чтобы не мешалась мне под ногами.

– Да, я…

– Понятно? – режу голосом, чтобы без пререканий.

Но тут моя калитка открывается, и заруливает Митрич, как всегда, семки лузгая.

– Женёк! – орёт он, ещё не хрена не видя.

Ему, чтобы в ситуацию вникнуть, надо будет через двор пройти, а зверь уже опять к земле припадает, вертит башкой.

– Митрич, вали за ружьём! Здесь лисица бешеная! – ору, рискуя, но я хотя бы знаю об опасности, сосед, нет.

– Ёб твою налево, – Митрич скоро сворачивает прогулку, вылетает за калитку.

Мы снова остаёмся прежним составом, только Машки не хватает.

Лисица, недолго думая, своими разжиженными мозгами, двигает к Туману, почему-то, посчитав пса лёгкой добычей, или ещё что-то посчитав.

– Туман, ко мне, – ору я на весь двор, и пёс дёргается в мою сторону, но уже понятно, что не успеет.

Я, наплевав на всё, срываюсь и несусь к нему, но зверюга быстрее. Туман снова рычит, щерит зубы, готовится вцепиться в противника…

Грохочет на пол деревни.

Лису относит выстрелом куда-то в заросли к Машке.

Митрич ловко скидывает приклад дробовика, и массирует плечо.

– Жень, проверь, а то мало ли, – идёт ко мне.

Я, не спеша, подхожу к высокой траве, и носком ноги толкаю облезлую шкурку.

– Всё. Норм, – накрываю простынёй труп лисы.

– Моя простыня, – верещит позади знакомый голос.

– А с тобой у нас сейчас будет отдельный разговор, – чеканю, разворачиваясь к вылезшей из дома Машке.

– Со мной? – пучит глазищи свои зелёные.

– С тобой, – наступаю на неё.

Митрич наш «вальс» провожает хитрым взглядом.

– А что я? – Машка пятится, точно оценив моё настроение.

– Я сколько, блядь, раз просил калитку закрывать? – загоняю её опять в дом.

– Да откуда ты знаешь, может, она с твоего двора пришла, – не сдаётся эта язва.

– Не-а, Маша, – захожу следом за ней и закрываю дверь. – Твой косяк.

Она тормозит, уперевшись спиной в стену и выставляет локти.

– Ну и что теперь?

– А теперь, зараза, я тебя буду учить одеваться, – перехожу к основному плану действий, подпираю её. – Задолбала уже телом светить направо, налево.

Вижу в сумраке старой кухни, как зарумянились её щёки, и глазки бегают то по лицу моему, то на тело соскальзывая.

– Ты охренел? Себя учи… – упирается в мою грудь, ладошками, толкает, безуспешно, правда.

– Смотрю, зашла тебе наша игра, Маруся, – считываю все её знаки, плотоядно улыбаюсь. – Я же теперь с тебя живой не слезу.

И, не дожидаясь очередной пакости из её рта, затыкаю его своим.

12. Потаскуха.

– Жень! Ну, дай встать!

– Куда?

– Ну надо мне… Жень…Опять?

– Тише, Маша.

– Нет. Нет. Не… Мхм.

С Евгением Медведьевичем, который на самом деле Никитич, вообще фиг поспоришь, даже когда он в благодушном состоянии, всё равно не уступит.

Встать мне так и не дал, вжал своей тушей в мягкую перину, распял под собой и рот закрыл поцелуем. И опять так жадно целует, так трогает, словно не было между нами всей этой сумасшедшей ночи.

И я не против.

Сама впервые такой отклик чувствую к мужчине. Казалось, нет больше сил ни физических, ни моральных, ан нет. Стоит ему только в своей варварской манере навалиться, зажать, и тело откликается, хотя честно, уже побаливает везде.

Но тут, понятно, такой медведина топчется всю ночь.

Мы, как начали в кухне, где он меня прихватил, опять начав рычать по поводу одежды моей, так там и продолжили возле стеночки, благо Евгений Медведьевич подготовленный пришёл, со средствами контрацепции. Потом на стол старенький перебрались, как он выдержал наши скачки, затем я его и вовсе на полу оседлала.

Честно, после сеновала, послала эту идею подальше, тем более перед папой было стыдно, просто жуть. Видела, что сосед зубами скрипит от натуги, понять, пытаясь, чего это я передумала, да цепануть как-нибудь, любыми способами внимание привлечь, но я пояснять ничего не собиралась. Да и что тут пояснять, там на сеновале наваждение какое-то случилось. Как говорится, сошлось всё воедино, а придя в себя и, поразмыслив, я решила, что у меня и так проблем до фига, чтобы создавать новые, переспав с гадским соседом.

Да, сейчас смешно, от собственной самонадеянности.

Думала я так, пока этот гад не появился в моём пространстве, и в своей медведской манере не доказал, что я сильно заблуждалась.

По фиг на проблемы, которых ещё нет. Отличный секс ещё никому не мешал.

Вот и сейчас, он вжимает меня в перину, скользя своими губами до зацелованной груди, к которой он явно неровно дышит, потому что уделяет ей очень много внимания. А я обнимаю его ногами и вплетаю пальцы в его волосы, поощряя все его действия.

Кто бы мог подумать, что за всей этой косматой внешностью и личиной грубияна скрывается такой чуткий любовник. Никогда бы не поверила, глядя на эту громадину волосатую, что он может так точно и чутко улавливать все мои вибрации, чувствовать все желания. И даже манера его болтать в процессе пошлости, тоже неплохо так вписалась в общую картину. Все наши разы, все были мои. И сейчас, я знаю, не исключение будет.

– Я тут вспомнил, язва моя сладкая, – отрывается от моей груди Женя, – что жопу твою не набил, за все твои косяки.

– Ты охренел, – фырчу, пытаясь оттолкнуть его, но куда там. Он только хищно ухмыляется.

– Ох, и нравится мне Маша, как ты шипишь сперва, а потом так стонешь сладко, – вибрирует низко его голос довольный.

Он перехватывает мои руки и, скрутив их за запястья, прижимает к подушке над головой.

Склоняется, придавив горячим телом, и оглядывает меня, таким чернющим взглядом, что понятно становится, что в голове похабные картинки мелькают.

В предрассветном сумраке комнаты он кажется ещё больше и темнее. Особенно там, где наши тела соединены и виден контраст между моей светлой и гладкой кожей и его шкурой.

Натуральный медведь.

– Ты ни с кем меня не перепутал? – продолжаю шипеть и даже пытаюсь опять дёргаться. – Иди, своим тёлкам деревенским хвосты крути, да жопы бей.

– А твоя жопа, стало быть, не подходит? – хмыкает он, наблюдая за моими потугами с мрачным удовольствием.

– Мне твои варварские закидоны…

– Очень даже заходят, – прерывает меня. – Иначе бы ты не срывала глотку, каждый раз кончая.

– Ты-то откуда знаешь, – не желаю сдаваться, – я и сейчас могу постанать.

И начинаю надрывно и пошло стонать, растягивая его имя, выгибаясь для наглядности.

– Зараза, – нисколько не оскорбляется Женя, плотоядно улыбаясь. – Сейчас эксперимент проведём.

– Какой ещё… – договорить не успеваю, потому что он переворачивает меня на живот, утопив лицо в подушке, а зад мой вздёргивает вверх.

– Ты что… – пытаюсь вывернуться, но он давит мне на лопатки, мешая подняться.

– Ох, и хороша, – урчит на моё раздражённое шипение, и на ягодицы с двух сторон прилетает по шлепку.

Кожу обжигает, и я дёргаюсь, но опять безуспешно.

– Ты совсем! – верещу я.

– Скажи ещё, что тебе не нравится, – выдаёт этот наглец и снова припечатывает своей здоровой ладонью.

Опять хлёсткая боль растекается по коже ожогом.

– Не нравится! Не нравится! – верчусь, пытаясь выбраться из-под него.

– Да ну, – усмехается он, оглаживая место удара, а потом склоняется и целует горячую кожу. – Вот ты, Машка, и врушка, – продолжает вести цепочку поцелуев ниже, я замираю, по горячим следам, ловя направление его губ, – текла бы ты так, коль не нравилось тебе.

И я хочу возразить, но не успеваю, и слова сказать, когда чувствую, как его горячий рот накрывает мою развилку, и я только вздрагиваю от сладкой судороги, что скручивает низ живота, непроизвольно раскрываюсь больше для него.

Похоже, сосед решил мне за одну ночь все свои таланты показать, потому что языком он не только зычные комментарии отпускать умеет, но и делать такие вещи, от которых я и вовсе забываю обо всём.

– Вот теперь верю, – говорит Женя, прерывая свою сладкую пытку, когда я начинаю мурлыкать от наслаждения и непроизвольно ёрзать. – Эксперимент успешен.

– Замри, Марусь, – командует, опять припечатав по ягодице, только теперь наряду с болью, становится жарко и нетерпеливо, и отчётливо ощущается пустота между ног.

Слышен шелест фольги, и уже через секунду на моей талии сходятся шершавые ладони, направляя меня так, как ему нужно. Давление медленное и дразнящее сводит с ума, и я сама падаюсь назад, чтобы уже, наконец, заполнится им до краёв.

– Вот теперь поехали, – комментирует Женя.

Несколько первых толчков, уверенных и длинных, сменяются яростными и быстрыми.

Пространство маленькой комнаты снова заполняется нашим громким, хриплым дыханием и стонами.

Кровать под нами начинает поскрипывать. И это только за одну ночь.

Да, навряд ли тёткина мебель видала подобное. Чтобы так испытывать её на прочность за такой короткий промежуток времени.

Я сдаюсь первой. И так была на грани, мне много и не надо было. Женя, впрочем, тоже не задерживается. Рычит в последний момент, в своей медвежьей натуре, опять отвесив моей пятой точке хлопок, и валиться сверху, полностью вдавив меня в перину.

– Марусь, пошли ко мне, – подаёт он голос.

Я уже задремала, передислоцировавшись наверх, на него. На тёткиной кровати только так и можно лежать, кому-то одному, второй неминуемо будет на него скатываться. Поэтому лучше уж я, чем Медведьевич своей тушей.

– Зачем? – выныриваю из сладкой дрёмы.

Всё же мы всю ночь не спали, а за окном уже рассвет занимается.

– А у меня кровать удобнее, – урчит в груди его голос.

– Потерпишь, – не нахожу убедительным данный аргумент, прикрываю глаза вновь. Мне вот очень удобно на нём лежать.

– А ещё у меня душ есть, – не унимается сосед.

– На что намёк? – опять выныриваю из дрёмы.

– На то, чтобы трахнуть тебя в душе.

Я окончательно просыпаюсь, приподнимаю голову, подозрительно смотрю в его косматое лицо. Под всей этой растительностью, и не поймёшь, шутит ли он. Только глаза синие сверкают. Надо же, столько общались, если можно так сказать, а цвет глаз лишь сейчас рассмотрела.

– Евгений Медведьевич, – вкрадчиво начинаю я, и при этом пытаюсь отползать, но там без особого успеха, на этой перине, где лёг, там и остался, – ты, откуда такой деятельный?

– Я, Язва Леонидовна, из тех ворот, откуда весь народ, – не остаётся, он в долгу. – Пошли, Марусь, не могу на этом облаке спать.

– Так, ты вроде и спать-то не собираешься. И вообще, зачем тебе я? Иди, а у меня отсыпной.

– Не, – Женя кладёт мне на плечи тяжёлую руку, притягивая обратно на свою грудь, – я теперь без сисек твоих и жопы не засну.

– Ловко ты меня охарактеризовал, – фыркаю рассерженно, сдвинуться только с места невозможно. – На сегодня мои сиськи и жопа недоступны.

– Я подожду, – не отстаёт он.

– Отвали, Жень, серьёзно.

– Я тоже серьёзно, Марусь, – он поднимается с кровати и натягивает штаны, оборачивается. – Голой через двор пронесу, – грозит.

– Да, отстань, пожалуйста, – у меня нет никакого желания, куда-то тащится, пусть это и соседний дом.

– Окей, я понял тебя, – кивает и, накинув свою футболку, возвращается к кровати и без слов взваливает меня на плечо, голой задницей кверху.

– Женя! – верещу я, поздно понимая, насколько он был серьёзен в своих обещаниях.

– Я говорил, – припечатывает пятернёй по ягодице.

– Ты дурак! Отпусти, сейчас же, – пытаюсь вывернуться, но этот медведь непробиваемый, держит так крепко, да и, честно говоря, больно давит плечом мне в живот.

– Мы, по-моему, ещё до рта твоего пакостного, сегодня, не добрались. Рискуешь нарваться на минет, Марусь.

– Да хрен тебе, а ни минет, – ругаюсь я, смирившись с положением, колотя его по спине.

– А могли бы спокойно одеться, ножками пройти…

Женя выходит на крыльцо, и я отчётливо всей своей обнажённой кожей чувствую всю прохладу раннего утра.

– Холодно, – жалуюсь я, повиснув смиренно на его плече.

– Щас согрею, – обещает он, шагая через мой заросший двор.

– Ты же сказал, спать будем.

– Это было условие для послушных девочек, но ты же не такая, Марусь. Я как знал…

Он вдруг останавливается.

– Доброе утро, Жень, – говорит кто-то третий. И этот третий – женщина.

– Нин, а ты чего здесь? – спрашивает Женя.

А я начинаю яростно выбираться из рук Медведьевича. Он опускает меня на землю и задвигает за спину. Прижимаюсь к нему, чтобы максимально прикрыться, хотя уже, наверное, поздно, тот ракурс, которым я предстала перед незваной гостьей, не оставляет простора для фантазии.

Выглядываю из-за плеча Жени.

Темноволосая, молодая женщина. Симпатичная. Немного замученная, что ли. Лицо бледновато, осунувшееся, и худая, стоит, в тонкую кофту кутается, а так вполне ничего.

Она сверлит своими большими карими глазами меня.

– Здравствуйте, – улыбается как-то истерично. Губы дрожат.

Я прячусь за плечо Жени, вцепившись в его футболку.

– Нин…

– Что это твои потаскухи, такие невежливые, – ехидно вставляет она.

– Что? – возмущённо вылезаю из-за медведя, позабыв о своей наготе.

– О, смотри, заговорила, – продолжила она тем же голоском, – видимо, своё имя признала.

– Нин, заканчивай, – Женя скидывает футболку и отдаёт мне.

Справляюсь я быстро. Бросив на меня короткий взгляд и убедившись, что я одета, он идёт навстречу этой Нине.

– Ты зачем пришла? – строго спрашивает он, пытаясь ухватить её под локоть.

– О, ну прости, я же не знала, что ты потаскуху себе нашёл, – не даётся ему она и пятится.

– Нин, давай потом поговорим…

– Давай, – истерично смеётся, бегая взглядом. То на меня смотрит, то к Медведьевичу возвращаясь. – Расскажешь, что умеет эта шлюха, чего не умею я.

– Заканчивай, – рычит медведь, пытаясь поймать её, и бросает на меня виноватый взгляд.

А я стою и обтекаю.

Да, вот потаскухой я ещё не была. Вот же любвеобильный медведь!