Текст книги "Мой гадский сосед (СИ)"

Автор книги: Ann Lee

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

28. Почётный член.

– Евгений, ты как почётный житель деревни, что думаешь по этому вопросу?

Оглядываюсь невидяще по сторонам.

Ни хрена я не думаю по этому вопросу, потому что все мои мысли только об одном, и никак не про это нелепое ежегодное собрание деревни, когда приезжает сам губер области, которого я как-то спас, когда он заблудился в лесу.

Ну как спас…

Просто Виктор Сергеевич, это интерпретирует так. На самом деле всё случайно вышло.

Я тогда только переехал в Гадюкино, тропы в лесу прокладывал. В своё время служил в тайге и научился ориентироваться на местности. И, так сказать, развлекался, время убивал.

Гадюкинские леса – это, конечно, не дремучая тайга, но мест интересных и удалённых, тоже хватает.

И незнающий, и неподготовленный человек, если полезет, то обязательно заплутает. Вот и Виктор Сергеевич, заплутал, решил выяснить обширность и глубину вверенной ему местности. На тот момент, когда я его нашёл, он уже сутки плутал по лесу, уничтожив все свои припасы.

Салага!

А ведь ходил почти рядом, несколько метров бы уклон сделал, и как раз на деревню бы вышел, но повезло мне.

Радости его не было предела, чего он только мне не обещал, пока я его вёл в нужном направлении, а в итоге назначил почётным жителем деревни, со всеми вытекающими последствиями.

Местные восприняли это по своему, и стали считать меня неким наместником губернатора, и теперь каждая хрень не обходится без моего вмешательства, я же ёптить, член, почётный.

Но сегодня я даже напрячься не могу, чтобы понять, о чём весь спор, и почему я должен иметь своё мнение.

Всё моё мнение состоит в том, что я дебил, потому что взял и влюбился в замужнюю бабу, а потом ещё отпустил её. Надо было послать мужа её, и пусть бы ехал дальше. Два месяца про жену не вспоминал, а тут объявился…

Но вышло, как вышло, потому что, я так и не поинтересовался, чего она от него сбежала, да и кто я ей такой, чтобы указывать. Это в постели хорошо приказы раздавать, а тут.

Всю ночь не спал, караулил у окна, думал, выйдет, хоть объяснится.

Хер.

Не вышла. Как расстались мы на дороге, когда она в его машину села, так и не видел её больше.

Ни вечером.

Ни ночью.

Ни утром.

И из дома ни слуху, ни духу.

Туман тоже не врубился, что происходит, и почему нарушен его привычный график с утренней кормёжкой. Даже пошёл проверить, постоял под дверью, понюхал, порычал и ушёл восвояси.

Если бы не серый Крузак, стоящий возле калитки, то можно было бы подумать, что и нет никого. Хотя, Машка бы свою тачку тоже не бросила бы.

И что тогда получается?

Понятно что.

Муж жену два месяца не видел, явно заскучал.

Всю ночь брак свой клеили?

Машка-то искусница ещё какая, любого мужика укатает!

Так устали трахаться, что всё утро проспали.

Под моими сжатыми пальцами начинает трещать столешница, потому что я по сотому разу кручу в голове, то, что делал с Машкой сам, только теперь на моём месте другой. Муж её.

За грудиной, в очередной раз, жжёт кипятком, хочется разъебашить всё вокруг.

Риторический вопрос «Как я так попал?» набатом херачит в голове.

Я поэтому и ушёл, когда Митрич прискакал, сообщить, что губер приглашает меня на собрание, потому что был уже настроен, идти и чинить скандал. И то, что я никто, по сути, и звать меня никак, меня уже не останавливало, так я накалился за ночь ожидания.

Ожидания чего только?

Что она придёт и скажет, что всё Жень поиграли, и будет.

Или, наоборот, попросит дать гарантии, чтобы уйти от мужа своего.

Сам не знаю. Но на тот момент я готов был пообещать ей что угодно, если бы она пришла. Но она не пришла.

Собрание, как началось без моего внимания, так и окончилось.

Недаром Виктор Сергеевич, свой пост занимает. Даже моё угрюмое молчание не помешало ему продвинуть свою идею, знать бы только какую, но в конце, все подходили, благодарили и поздравляли меня.

Губернатор, тоже разразился речью, витиевато, многословно, и пусто, по сути. Я почти не слушал, никак не мог выпасть из своего состояния мрачного отупения.

А потом и он свалил, и остался я один в зале дома культуры, куда мы вчера с Маней не дошли, на танцы. Надо было соглашаться на все её безумные наряды, всё равно никто бы не посмел косо взглянуть на неё. Тогда бы проскочили раньше. А то пока поссорились, потом помирились…

– Чёрт… – зарычал я, обхватив свою башку, сжимая, и, видимо, пытаясь выдавить оттуда её образ, чтобы уже не щемило в груди и не жгло там же.

– Жень?

Поднимаю глаза.

Возле стола, за которым заседали губер и его помощники, ну я и, соответственно, я же «почётный», стоит Нинка.

– Чего? – смотрю исподлобья на неё.

– Почему домой не идёшь?

– Не твоё дело, – режу грубо, чтобы не приставала, да и наверняка уже в курсе.

В деревне любой приезжий, тут же на виду, и все почти сразу узнают, кто он, и зачем приехал.

– Ну да, ну да, – обходит стол и садится за два стула от меня.

– А что за мужик прикатил вчера к твоей зазнобе?

– Ты же в курсе уже Нин, чего дуру-то из себя строишь, – злюсь на эти тупые заигрывания.

– Ну, вообще-то, все в курсе. Он вчера заплутал малёха. Дорогу узнавал, ну его, естественно, и спросили кто он, что он…

– И? – оборачиваюсь, смиряя её тяжёлым взглядом.

Нинка поджимает тонкие губы.

Красивая баба, молодая, в постели огонь. Характер визуально, покладистый, если надо, смолчит, внутри стерва, конечно, но умело это скрывает.

Мы с ней почти с самого начала куролесили.

Тоже без обязательств, хотя она явно рассчитывала на большее, но самое поганое, что вот с Маней те же условия, а ломает меня, точно предала она. А ведь было же понятно, что играемся. Вот и доигрались.

– Жень, ну вот на фига она тебе? Ещё и замужняя. Ты, поди, и не знал, – подсаживается ближе, лиса хитрая.

– Знал, Нин. С самого начала, так что не трать времени даром, – встаю из-за стола, потому что воротит вот от такой заботы гнилой.

– Ну и что теперь? Вдвоём с мужем будете её иметь? – тут же сбрасывает маску Нина, встаёт следом. – Или по очереди?

– Ага, – не собираюсь спорить и объясняться, – что-нибудь придумаем. А может, свалю, наконец, отсюда и так пятый год сижу здесь безвылазно.

– Как это свалишь? – трусит за мной.

– Ногами. Вы мне все уже вот где, – мажу ребром ладони по горлу, зыркнув на её обескураженное лицо.

Она так и отстаёт, ничего не ответив, а может, просто не успевает за мной, потому что я несусь сломя голову.

Да по хер!

Я же ничего не потеряю, если выведу Машку на разговор.

Пошлёт, так пошлёт, я к этому и так морально уже приготовился. Но, возможно, я смогу повлиять на её решения, если буду откровенным с ней.

И это осознание вдруг придаёт мне сил, именно в открытости своих намерений я вижу выход.

И всё это мигом обламывается, потому что, подходя к дому, я вижу, как мигает фарами вдали её тачка, следующая за серым внедорожником, выезжая теперь по верной дороге.

Сколько это собрание длилось?

Часа два. Вполне хватит, чтобы упаковаться и свалить.

Я ещё зачем-то захожу в её дом.

Тупая надежда, что всё не так как кажется, дохнет почти сразу.

Дом пуст. Вещей нет.

Она свалила, без объяснений и прощаний. Просто молча, взяла и уехала.

На крыльце, на старом стуле, в ржавом бидоне стоит ещё свежий букет колокольчиков.

Я дарил, меня даже на романтику тянуло рядом с ней.

Сжимаю пальцами тонкие бутоны, растирая в пыль.

По хуй, пляшем.

29. Не наш случай.

– Ты на работу когда выходишь? – Лёшик смотрит вопросительно из-под светлых бровей.

Я ставлю перед ним тарелку бутербродов, его любимых, с маслом и сыром Маасдам, в котором дырки занимают больше места, чем сам сыр.

– Ещё пару дней, – отвечаю, отвернувшись, заряжаю кофемашину капсулой.

На самом деле у меня ещё две недели осталась, но я не выдержу столько, пойду проситься к шефу, чтобы взял раньше времени, может что-нибудь придумает. Сил уже нет сидеть дома, и выслушивать все умозаключения мужа, как я должна жить дальше, после моего грехопадения в деревне.

– А институт? – жуёт Лёшик.

Оборачиваюсь, ставлю перед мужем чашку с кофе, разглядываю, несомненно, ставшего за пять лет брака, родным человека, и чувствую его инородность.

Как такое может быть?

Но он мне чужд во всём.

В своих суждениях.

В образе жизни.

В том, как он пытается навязать все свои принципы мне.

Я думала, меня отпустит, что все мои ощущения, это после гадюкинская ломка, или после медвежья…

О Жене я старалась не думать вообще.

Как тогда на дороге выбралась из его лап и села в машину к мужу, так и запретила себе, чётко ощутив, что моё лето подошло к концу.

Если бы он сделал хоть пару шажочков навстречу, хоть малейшую надежду дал, тогда я была готова остаться.

Сейчас это мной воспринимается как малодушие, но в тот момент я реально была готова на это. Вот только не нужна я ему, скоротал весело лето, сейчас к Нине своей вернётся или ещё кого найдёт. Я всё это понимала, поэтому и постаралась уехать быстрее.

Тем более бросить тёткину недвижимость не жалко. Да простит она меня, но держаться там совершенно не за что.

Я надеюсь, медведь оценит, какой подарок ему достался, и облагородит, наконец, этот буйный огород, расширит свои владения. Возвращаться сюда я не собираюсь.

Мы долго разговаривали в ту ночь с Лёшой. Бывает такое, когда тебе уже всё равно, и ты не боишься задеть чувства человека, правда сама льётся наружу, вот и у меня так.

Муж звал обратно, говорил, что всё учёл и понял. Что любит и хочет вернуть меня

А я, не таясь, рассказала, что раз была почти в разводе, то не хранила ему верность. И он это съел. Не сказать, что с удовольствием, но и без особой драмы. И это покоробило меня. Нет, мне не нужны были разборки, и уж тем более выяснение отношений с Женей, но эмоций по этому поводу было столько, точно я не изменяла ему два месяца, а в карты играла.

Уже это уверило меня в том, что я была на правильном пути, но потом Лёшик надавил на больную мозоль, он предложил завести ребёнка. Сказал, что давно всё обдумал, и что я была права, нам нужен ребёнок.

Тут моё противление и рухнуло.

Какие у меня перспективы с Женей?

Ведь рано или поздно нам обоим надоест этот голый секс и страсть. Я вот уже прикипела к нему душой и сердцем, так что отдирать сейчас больно. Мне явно мало того, что есть между нами, а дальше?

А здесь родной муж предлагает сделать то, чего я очень хотела и стремилась к этому, и тут, как ни крути, перспективы выгоднее.

Под утро, пока Лёшик спал, скорчившись на неудобном диване, я, как всегда, проснувшись рано, решила пойти, что-то сказать Жене, да просто донести свои намерения, но так и застыла у дверей.

Ну что я ему могла сказать?

Спасибо за отменный секс и за то, что скрасил моё лето.

Или за то, что изводил меня, и держал в тонусе своими подколками.

Или то, что, несмотря на свой гадский характер, я всё равно влюбилась в него, и уезжать с мужем не хочу.

Не хочу в ту свою жизнь!

Хочу с тобой в этой остаться.

В этом жарком лете, наполненным страстью и желанием.

В этой странной деревне, которая за два месяца стала родной с их колоритными и неоднозначными жителями.

В этом покосившемся доме, пропитанным солнцем насквозь.

Вставать с самого утра и напевая песни кормить Тумана, а потом и самого медведя.

И страсти его хочу.

Прикосновений тяжёлых, взглядов тёмных, комплиментов пошлых.

Хочу…

Всё, что не намеривалась сказать, в голове звучало глупо и жалко.

И я стояла, упёршись лбом в рассохшуюся дверь, пахнущую солнцем и нагретой землёй, вспоминала все прошедшие дни и не решалась выйти. А с той стороны пришёл Туман. Стоял, ворчал, чуял меня, но даже ему я не решалась открыть для его утреней кормежки.

Наверное, я просто боялась равнодушия медведя, и даже больше, его сарказма и презрения, и снисходительного: «Маня, я же тебе ничего не обещал!»

Меня и так раненую, это бы убило, а так я могу каждый раз возвращаться в это утро и думать, что могло бы быть.

А потом Женя и вовсе куда-то ушёл с Митричем, наверное, в очередную спасительную миссию, и я, растолкав Лёшу, быстро собрала свои вещи, и мы спешно покинули «Гадюкино», выехав теперь верно, по нужной дороге.

– Не тяни с обследованием, – вползает нудный Лёшин голос, в мои грустные мысли.

– Ага, – вздыхаю я.

– И с этим, Мария не злоупотребляй, – указывает на кофе. – Если мы собрались обзавестись потомством, надо соблюдать все правила.

Боже, какой он душный!

Он был такой, и я просто не замечала?

Или это с возрастом приходит.

Да и вроде Лёшке не много, всего тридцать два, но его прагматичность просто убивает. А уж в таком серьёзном деле, как будущее потомство, Лёша по ходу сочинил целый план и заставит меня следовать ему беспрекословно. Заставит отказаться от кофе и есть полезные брокколи, и сексом мы будем заниматься по часам, выжидая мою овуляцию.

Для меня всегда был секрет, как с таким характером, со всей своей рациональностью, и осторожностью, он успешен в своей творческой профессии. Может, этот внутренний ребёнок выходит наружу, только когда он занимается любимым делом?

А вот я у него нелюбимое дело…

– Хорошо, – отвечаю сквозь зубы, отставляя кружку в сторону.

Лёша внимательно наблюдает мою реакцию. В его голубых глазах сейчас столько холода и тонкие губы поджимаются сами собой. В наших отношениях ребёнком привык быть он, а сейчас я, по его мнению, веду себя неразумно.

– Мария, ну что ты злишься? – вздыхает он.

– Я не злюсь, тебе показалось, – зачерпываю пальцем варенье и кладу его в рот, облизываю и совсем некстати, вспоминаю наши гастрономические эксперименты с медведем.

И пока Лёшка нудит, про то, как важно привести себя в порядок, пройти всех специалистов, я вспоминаю, как Женя, слизывал с меня малиновое варенье, предварительно вымазав им меня и всё вокруг, потом неделю мы находили липкие места, и пахло всё сладкой малиной.

– Лёш, а ты мог бы слизать с меня варенье?

– Что? – прерывает он свой монолог.

– Варенье, Лёш, – поясняю, опять слизывая капельку с пальца. – С груди? Плеч? Живота? Ниже?

Лёшкино лицо вытягивается, светлые брови ползут вверх, он поправляет оправу тонких очков, которые носит для стиля.

– Маш, ну что за бред? Зачем мне с тебя слизывать варенье?

– Для удовольствия, – тут же отвечаю я, понимаю, что провоцирую его.

– А, понятно, – удивление на его лице сменяется презрением. – Хочешь свои деревенские эксперименты перенести в супружеское ложе?

– Ложе? – фыркаю я.

– Маш, мы же вроде договорились. Оба наломали дров, – начинает нудить по новой Лёшик, отодвигая от меня вазочку с вареньем, чтобы, видимо, все мои непристойные мысли вылетели из головы. – Решили же забыть и жить дальше.

– И ты вот так спокойно забудешь, что я изменяла тебе, почти два месяца подряд?– не хочу успокаиваться, мной вдруг завладевает какое-то нездоровый кураж.

Мне впервые в жизни хочется вывести Лёшку.

А может, прожив неделю дома, я просто подыхаю от отсутствия хоть каких-то эмоций.

– Мария, – начинает Лёшик, – не скрою, ты меня очень разочаровала, своим поступком…

Нет, его ничего не может вывести из себя.

Эх, как мне не хватает медведя и его поганого языка. И рук… И глаз синих…

– Я поняла, Лёш, – перебиваю его.

– Что ты поняла?

– Что всё это напрасно, – выхватываю хрустальную вазочку из его пальцев и переворачиваю тягучую жидкость прямо на стол. Абрикосовое варенье стекает тяжёлой каплей на белоснежную скатерть, вызывая в моём муже больше возмущения, чем измена его жены.

– Маша, – шипит он, – что ты творишь.

– Всё что хочу, Лёш, – улыбаюсь, и погрузив в липкую жижу пальцы, размазываю варенье по столу. – А тебя я не хочу…Впрочем…как и ты меня.

Лёшик замолкает, по гладко выбритым скулам ходят желваки, но он контролирует себя.

– По-моему, тебе нужно остыть, – цедит он, рассматривая то, по его мнению, непотребство, что я творю на столе.

– А, по-моему, Лёш, тебе нужно пойти на хрен, – наклоняюсь и вытираю ладонь о его футболку.

– Да что ты творишь? – соскакивает из-за стола, с ужасом и негодованием глядя, то на себя, то на меня, оттягивая от тела свою футболку.

– Я бы, Лёш, хотела хотя бы половину вот такой реакции, на свою измену, но я, увы, не варенье на твоей футболке. Я всего лишь женщина, которую ты решил не терять и держать рядом, потому что тебе удобно. И даже снизошёл до того, чтобы исполнить мою давнюю мечту о ребёнке. Подкупить решил? – горько усмехаюсь.

Лёшик заметно сникает, садится за грязный стол.

– Что тебя не устраивает? Нормальная семейная жизнь, – рассуждает он. – Что обязательно, должно быть, на грани? На нерве? Спокойно, нормально, тебя не устраивает?

– Меня не устраивает, что ты не любишь меня, Лёш, – сажусь напротив, чувствую физическое облегчение, что спустя долгих пять лет этот разговор всё же случился. – А я не люблю тебя.

– И всё это ты поняла благодаря своим приключениям, – кривит презрительно губы.

– Да, представляешь, – зафырчала я. – Именно им. Потому что другой мужчина, показал мне, как это бывает. Не нормально, не вполсилы, а на всю катушку. Ярко до боли. Жарко, так что плавишься. Когда ты нравишься вся, несмотря на все свои недостатки, и возбуждаешь одним своим запахом, когда ты…

– Что же ты с ним не осталась? – перебил Лёшик, кривясь от моих слов. – По-моему, с большой радостью ты удирала оттуда.

Бил по самым болевым точкам. Видел это и давил.

– Страсть Маша проходит, а семья остаётся, – назидательно продолжал он.

– По-моему, Лёш, это не наш случай, – покрутила головой.

– Мария, тебе нужно выдохнуть и остыть, и всё обдумать, – встал он из-за стола, и в его голубых глазах было столько торжества, потому что видел, как уязвили меня, его слова.

Он, молча, вышел, а я так и осталась и по сотому разу за эту неделю крутить в голове мысли о том, правильно ли я поступила.

30. Тоска.

– А ты, Жень, молодец! – подмигивает Митрич, щурясь на солнце и неизменно лузгая семечки. – Недаром ты почётный житель нашей деревни.

Я, утерев тыльной стороной ладони пот со лба, опираюсь на черенок лопаты, чтобы перевести дыхание.

– Ага, – смотрю мрачно, на этого хитреца, который тоже вызвался помогать, но на самом деле уже третья горсть пошла, все свои запасы извёл, и шелухой вокруг всё засыпал.

– И губер молодец, конечно, такой мост решил нам забабахать,– сощёлкивает очередную порцию. – Но ты лучше. Согласился самолично поучаствовать в закладке опор.

– Ага, – ещё мрачнее, чем прежде поддакнул я.

Губер, конечно, молодец, а я вот не очень. Пока по Мане вздыхал, он шохом-мохом подписал меня, и ещё полдеревни мужиков, на грязную нехитрую работу, по возведению опор, сэкономив при этом деньжат.

Мы, сейчас не жалея рук своих, расчистим заросший камышом берег, отсыплем всё песком, а потом и техника зайдёт, когда тяжёлая работа пойдёт.

Если бы я был в себе, на тот момент, я Виктора Сергеевича, сразу послал на хрен, а может, и куда подальше, но… все мои мысли были тогда заняты, и на что подписываюсь я, увы, не знал.

Работы было непочатый край. А вот работников раз-два и обчёлся. Таких, как Митрич, которые только языком трепят, вместо того чтобы лопатой махать, почти большая часть. Меньшая же, включая меня, выполняли всю работу.

Одно радовало, после такой зарядки, я приходил и падал в изнеможении, и мысли о Машке, даже если и появлялись в голове, еле ворочались, и спать не мешали.

Поэтому я не особо обращаю внимание на болтуна Митрича, вон пусть с Коляном трепется, продолжаю работать лопатой, чтобы до изнеможения, до дрожи, чтобы не думать, не спрашивать, не вести внутренний диалог, почему эта язва свалила, даже словом не удостоила.

Конечно, сам виноват, сам неохотно открывался. Она пробовала, обжигалась, обижалась, я это видел, и по глупости считал, что есть у меня время, настанет момент, а, увы, ни момента, ни времени резко не стало.

– Евгений, ты с недавних пор совсем угрюмый стал, – предъявляет мне Колян.

Он и вовсе развалился на травке, и лопату забросил.

Ещё вначале помахал парочку раз, а потом и вовсе забил.

Работничек, етижи-пассатижи!

– Да, потому что его соседка укатила, – ржут его дружки, такие же работники по водке, как и он. – Вот и грустит, паря.

Черенок от лопаты в моих руках начинает трещать, так я его сдавливаю, но этим дебилам по фиг, они по ходу отбитые, либо синька инстинкты совсем атрофировала. Они продолжают спокойно меня обсуждать.

– Ну, от такой соседки никто бы не отказался, – ржёт следующий смертник. – Видали прицеп её?

– Не, я больше на буфера палил…

Моя штыковая лопата чётко пролетает между ними и утыкается рядом с башкой Коляна.

Ржать все резко перестают.

– Э! Женёк, ты чего?

– Ничего, – цежу сквозь зубы, медленно наступая на эту троицу.

– Жень, да мы же пошутили, – Колян с перепугу пытается встать, но с координацией у него понты, видимо, с утра принял уже на грудь.

Дружки его весёлые, повскакивали со своих мест, отбежав на безопасное расстояние, бросив его.

– Жень! Жень! Охолани!– Колян понял, что времени подняться у него не хватит, и стал отползать на заднице назад.

– Жень, ну ты чего? Успокойся! Что с них взять?

Дорогу мне преграждает Пашка Коробанов, один из немногих, кто наравне со мной работает добросовестно.

Я смотрю, сперва на его руку, что упирается мне в грудь, потом и на него самого, и в голове мелькает, как легко подсечь его руку, вывернуть на излом, и коротким тычком зарядить в нос.

Наверное, что-то такое мелькает в моём взгляде, потому что Пашкина рука вздрагивает, и он её убирает.

Я выдыхаю с сожалением, понимая, что драку мне всё же обломали, а так жаль, я бы с удовольствием этой алкаш-компании навалял.

Вокруг собираются мужики, встают кружком, видимо, вид у меня совсем свирепый. Тут и брат Пашкин, Витёк, и Митяй, и другие более менее работящие мужики, коих в деревне наперечёт. Напряжённо смотрят, точно я зверь бешеный, кинусь и растерзаю.

– За базаром пусть следят, – выплёвываю, еле губы разжимая и толкнув Витьку, иду за лопатой, которая так и торчит, войдя остриём, на полковша в землю. Выдёргиваю одним махом и возвращаюсь к работе. Разговоры вокруг потихоньку возобновляются, но ко мне особо никто не лезет.

Лишь под самый конец, подходит Митрич.

– Жень, ну коли тоскуешь, так по ней, чего вслед не поедешь? – и смотрит, так хитро, семками потрясая.

– Митрич, иди на хрен. Не твоё дело, – огрызаюсь, потому что давит мне на больную мозоль.

Я сто раз передумал уже об этом. Я даже адрес помнил, увидев однажды у неё в паспорте, в самом начале. Да, дело же не в этом.

Что я, блядь, ей скажу. Здравствуй, Маша, ты не ждала, а я припёрся. Давай поговорим.

Уехала, значит, так надо. Я не долбанат какой-то, прекрасно понимаю такие прозрачные намёки. Проигрались и хватит. Скоротала лето, теперь и к мужу вернуться можно.

– Да ладно, Жень. Тебе явно с ней хорошо было. Довольный ходил, улыбался чаще, – не отстаёт Митрич.

– Митрич, ты бы лучше так копал, как болтаешь, – злится на него не получается, да и вся досада и злость вместе с работой тяжёлой вышли.

– Да куда оно денется, Жень? И это не я, а ты обещал оказывать непосильную помощь в строительстве нового моста, так что извини, – разводит руками.

– Вот и как вы тут жить-то будете, если я уеду? – усмехаюсь грустно его логике.

– А как жили, так и будем.

– Понятно, – втыкаю лопату в кучу песка.

– Ага, – подмигивает мне.

Дома под калиткой, тоскует Туман. Он тоже к Машке привязался, даже вредничал пару дней, хотя я ему его любимую гречку с овощами готовил, не ел ничего.

Он с надеждой всё на её заросший участок смотрит, надеется, что вернётся.

Прохожу в дом, оставив его тосковать у крыльца, тут же слышу, как пиликает телефон, батарея разрядилась. Ещё с утра собирался поставить на зарядку, да забыл. Втыкаю провод, ухожу в душ. Потом закидываюсь бутербродами. В дом входит Туман, падает к ногам, грустно вздыхает. Треплю его за холку.

– Хватит хандрить, Туман. Я предупреждал тебя насчёт помоек.

Ворчит, точно понимая, что я её ругаю.

Беру телефон, сняв с зарядки, иду наверх, заваливаюсь на кровать, и, включив трубку, захожу в галерею.

Там есть её фото.

Несколько штук.

Зачем собираюсь душу травить, хер знает.

Смотрю на её лицо, на глаза зелёные, на губы пухлые.

Смотрит в ответ, улыбается…

Глажу пальцем по экрану, словно лицо её трогаю, а потом одним движением удаляю их все.