Текст книги "Мой гадский сосед (СИ)"

Автор книги: Ann Lee

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

25. Забор. часть 1

Мне снится Машка, и продолжение того, что происходило накануне вечером. И это прям кайф, потому что во сне ничего не заканчивается, а только продолжается.

Винишко чётко в нужную кондицию попало, и мне пиздец, как повезло, потому что Маша просто, превосходит все мои ожидания, и с готовностью исполняет все мои грязные желания.

Просто золото, а не баба, даже несмотря на всю её ебанцу, которой, конечно, хватает, но вот если она вот так исполнять потом будет, да пусть потешиться. За то, что она творит в постели, за то какая отзывчивая и открытая, на многое можно закрыть глаза.

Даже на наличие мужа, с которым всё мутно.

Не похожа Машка на шкуру гулящую, не стала бы она изменять. Явно там какая-то трагедия по семейным меркам, и в деревню эту рванула тоже неспроста. Всё же надо отдавать отчёт в том, что недвижимость тёткина, за тридевять земель, это херовая мотивация, для спонтанного отдыха. Свинтила она из семейного гнезда, как пить дать, неспроста.

Может, муженёк накуролесил, может, и сама чего учудила, да он не стерпел, потому что, чего-чего, а дури в ней хватает.

Но я всё чаще замечаю, что и дурь эта меня в ней перестала раздражать. Даже жду порой момента, чтобы позубоскалить, нравится позлить, а потом усмирять.

Хер знает как, но она засела в башку мою, и это уже неоспоримый факт, как и то, что она этим начинает пользоваться, как любая нормальная баба, умело манипулируя своим мужиком. И я ведусь. Понимаю это, но всё равно ведусь. Взамен-то больше возьму.

Вот и вчера чётко вывернула ситуацию, как ей надо было, а я даже глазом моргнуть не успел, как уже плясал под её дудку.

Виртуозно, ничего не скажешь!

Потом ещё и в постели верховодила, жрица любви.

Всему, чему обучил за полмесяца, всё выдала на отлично просто. Укатала по полной. Впервые, наверное, в жизни, я засыпал с такой блаженной улыбкой, думая о том, что теперь и сдохнуть не жалко, желательно на Машке.

А вот пробуждение получается неприятным. Мало того что после порносна у меня крепко стоит, а Машка слиняла уже куда-то, так ещё и со двора дикие крики несутся, и вот сразу становится понятно, что секс будет, только иметь будут меня и в мозг.

– Всем стоять, – командуя, выпершись на порог дома, накидывая любимую футболку и подтягивая шнурки на трениках.

Появляюсь я, надо сказать вовремя.

Женская стрелка, как раз в самой активной фазе.

Машка с подружками и Нинка.

И ещё неизвестно, кто кого, потому как Нина баба стальная, хоть и худющая, недаром её Машка Коза Нострой окрестила. Она деревенская, и росла среди трёх братьев, так что драть будет до крови, и вполне может ушатать и всех троих. Она Мане тогда чётко в челюсть зарядила, у той синяк долго сходил.

– Что за канитель с утра пораньше?

– Ни хрена себе с утра, Жень, так-то одиннадцать уже, – ухмыляется Нинка.

– Етижи пассатижи, – выдаю я удивлённо, ни хрена меня разморило.

А всё кудесница моя, Мария, которая на меня сейчас так хитро поглядывает, и подружки её подхихикивают. Рассказала, что ли про приключения свои ночные.

Вот точно язык без костей.

– Не суть, – отмахиваюсь и тру колючие щёки, бля, даже не умылся, на крики эти прибежал.

– Жень, сходи со мной к отцу, – просит Нина, выглядывая из бабского частокола, что чётко блюдёт границы, не пропуская её ко мне.

– Опять забор? – спрашиваю, а самого так и тянет потянуться до хруста в костях.

– Сам знаешь, – бурчит Нинка, злобно стреляя глазками на бабский отряд, явно не в восторге, что её личные проблемы приходится при посторонних обсуждать.

– Пять минут дай, хоть умоюсь, – вздыхаю тяжко, возвращаясь в дом.

Машка тут же следом скачет.

– Жень! А я чего-то не поняла, – стандартное начало. – Чего это Коза Ностра эта, только слово сказала, и ты уже с ней идёшь куда-то!

– Маня, не цекоти, – морщусь я, – мне надо Нине в одном деле помочь.

И пока её лицо вытягивается по новой, и мысли формируются в слова, я сворачиваю в ванную, что на первом этаже, чтобы умыться уже, наконец.

– В каком деле? – возникает эта заноза на пороге.

Я только и успел в лицо воды плеснуть.

– Слушай, Мань, ну это её проблемы, если захочет, сама расскажет…

– Ты издеваешься, Жень? – усмехается Машка, складывая руки на груди. – С чего бы ей мне рассказывать.

Жму плечами, тщательно начищая зубы.

– А ты мне должен сказать, – заявляет и толкает меня в плечо, хмурясь ещё больше.

– Это почему это? – хмыкаю, сплёвывая пасту.

Забавляет своей ревностью.

Тянусь за полотенцем, как раз за грозной фурией, висящее, но в последний момент, она опережает меня, и, сдёрнув его с крючка, протягивает мне, сверкая зелёными глазищами.

Я вот хоть и сыт, а срабатывает, видимо, какой-то рефлекс, тут же тянет заткнуть эту заразу, и поломать её, чтобы не фыркала, а стонала.

Пиздец, я на ней повёрнут.

– Потому что должен, – не находит подходящего ответа.

Вытираюсь, и, откинув полотенце, сцапываю её, прижимаю за талию, такую вредную и насупленную, даже руки не разжимает, но не ломается, послушно замирает.

– Маня, уймись. Это Нинкино личное дело. Там ничего криминального и не надо ревновать. Мне твоя спесь, что тряпка красная для быка. Меня ни одна баба так не вставляла как ты, так что угомонись, – и, не дожидаясь ответа, целую сжатые губы, которые, впрочем, очень скоро раскрываются, как и руки, переползают ко мне на шею.

– Ладно, иди, – выдыхает жарко мне в лицо, когда я отстраняюсь, чувствуя, что ещё чуть-чуть, и пойдём по всем этапам моего сна.

– Ну, спасибо, что разрешила, – подкалываю её

– И скажи ей, пусть себя в руках держит, – наставляет напоследок.

Игнорирую и выхожу во двор.

Нинка, перед Туманом сидит, сюсюкая с псом, бабский десант, стоит чуть вдалеке.

– Пошли, Нин, – зову девушку.

– Туман, дома, – командую параллельно псу, завилявшему хвостом.

Пёс тут же приземляет свой лохматый зад, и с тоской смотрит на подружек Машки.

– Потерпи, дружище, я же терплю, – понимаю, чувства пса.

И пока дамы за спиной фыркают и шипят, прекрасно понимая, что мой посыл для них, мы с Нинкой, выходи за калитку.

26. Забор. часть 2

Давно это дело было.

Приехали в деревню два друга, сельское хозяйство поднимать, колхоз местный укрупнять, трудовые подвиги совершать.

Деревня тогда молодая была только пару улиц, почти везде новый сруб стоит, не разделённый заборами. Ни огородов как таковых, ни хозяйств.

Выделили друзьям дома рядом стоящие, и один большой участок, мол, сами поровну поделите.

У одного друга на тот момент уже жена была, беременная, второй пока одинокий был. Вот и решили они, что семейному, чуть больше участка отдать. Дети, и хозяйство, соответственно, и места требуются больше. Так и повелось. Поставили между участками невысокий штакетник и зажили припеваючи.

У холостого, быстро семья образовалась, из здешних деревенских, и потомством обзавёлся тоже скоро, трое пацанов погодки и дочь.

Семья растёт, хозяйство тоже. И решил как-то он, помня старый уговор, к другу обратится, мол, договаривались же, мне бы как раз бы под картошку эта пара соток.

Призадумался друг, про уговор-то он помнил, но вот как же неохота было расставаться с этим небольшим клочком возле забора, там у него как раз малина росла. И всё у него складно на участке, тут малина, тут картошка, тут цветочки для жены и дочки, там укропчик и петрушка, а у соседа всё намешано, морковка теснит огурцы, помидоры лезут на капусту, дорожки еле угадываются. Ребятня порой носится по грядкам. В общем, решил он вид сделать, что не помнит ничего, и отказал другу.

С тех пор дружба закончилась и началась вражда, которая тянется по сей день.

Чего только бывшие друзья друг другу не делали, и штакетник ломали, и мусор к соседу забрасывали и урожай портили.

Чем дальше, тем принципиальнее становилось дело, и ненужнее эта пара соток.

У одного жена не выдержала, сбежала в город вместе с дочкой, оставив его. У другого, дети выросли, разъехались, жена умерла.

Уже никому из них эта пара соток не нужна, но раз в пару месяцев стабильно, кто-нибудь из бывших друзей, молодость вспоминает и соседу пакость делает, и будоражит всю деревню.

Вот и сейчас, когда подходим к дому отца Нины, сразу замечаем развёрнутые военные действия.

Илья Семёнович, её отец, стоит возле покосившегося штакетника, с двустволкой старой, весь патронами обвитый, и держит на мушке соседа своего Андрея Петровича.

Вокруг народ, кто семечки лузгает, кто разговоры травит, особо никто не волнуется, даже сами зачинщики беспорядка.

Все привычные, их спор, в анналах истории «Гадюкино», поэтому ничего сверхъестественного.

Честно, я и сам, особо не удивлён, побывав на таких разборках уже несколько раз. Сейчас поорут, пошлют друг друга, и дальше жизнь пойдёт.

Подходим ближе, прислушиваемся.

– …ты в этом году, викторию подкармливал? – спрашивает Петрович, привалившись к черенку лопаты и очень расслабленно чувствуя себя, находясь на мушке.

–А как же! Видал, какая уродилась, не то что твоя, – хмыкает Семёнович, обводя винтовкой свои угодья.

Нет, ну, могут же нормально общаться, пусть не без издёвок, но всё же.

– Пап! – подходит Нина к отцу.

– О! Подмога подоспела, – усмехается Петрович.– Нинка, он же тебя на городскую променял, – посмеивается он в свои седые усы.

– И что? – вступается за дочь Семёныч. – Как это помешает ему тебе морду начистить, за твои злодеяния.

– Пап, а это обязательно? – Нина игнорирует ядовитые замечания соседа, кивает на двустволку.

– Пусть держит, не убирает, – встревает Петрович. – Пусть даже пульнёт. Я уже за участковым послал. Чтобы тебя посадили уже, пердун старый.

– Действительно, Илья Семёнович, – тоже не обращая внимание на Петровича с его замечаниями, – может, не стоит.

– Женя, да посмотри, что этот сморчок старый учудил, – возмущённо трясёт ружьём Семёныч и стучит ногой по чему-то деревянному.

Смотрю вниз, и в ботве картошки, отчётливо вырисовывается гроб. Кустарно сколоченный, не обработанный, но как есть гроб.

В толпе раздаются смешки, я честно, охреневаю.

Петрович, между прочим, как раз плотник.

Перевожу свой взгляд на него с немым вопросом.

– Ты, Женя, лучше вот сюда посмотри, – кивает он, и я только сейчас замечаю, что с лопатой он неспроста, и там, где у него малина, характерная яма вырыта, метр на два.

Охреневаю в очередной раз.

– Вы совсем оба ебанулись, – не сдерживаюсь в выражениях.

– Ну а что он думал, я ему прощу, то, как он меня предал, – брызжет слюной уязвлённый Семёныч, утирая одной рукой лицо и лысину, вскидывает по новой ружьё.

– Давай, давай! – тут же орёт Петрович, – могилу для меня уже ты вырыл.

– Да я тебя ещё и в гроб твой же уложу!

Они начинают орать и сыпать угрозами, я пытаюсь вклиниться между ними, Нина хочет оттащить отца, толпа рядом ни хрена не помогает, только охает.

– Пусть, пусть стреляет! – орёт, потрясая лопатой, Петрович. – Зажал две сотки, простить не может.

– И выстрелю, – угрожает Семёныч, пытаясь вырвать ружьё у Нины. – И кто ещё зажал!

Мне это быстро надоедает. Я беру этот злосчастный забор, который стоит то еле как, валю его. Он весь гнилой, идет, как по маслу, тут же пахнет мокрой землёй, несмотря на солнцепёк. Валю его на картошку к Семёнычу, они с Ниной, еле успевают отпрыгнуть.

– Что, Женя, предлагаешь жить, как ты со своей соседкой? – ржёт Петрович. – Да только Семёныч не девица, ночами не согреет.

– Харе зубоскалить, – рычу, отряхивая руки, и взмокший лоб. – И больше, чтобы никто имя Машки всуе не трепал, понятно. Не ваше дело.

В толпе раздаются одобрительные шепотки.

Устроили, ёпт, представление.

– Конечно, Машку нельзя, а то, что ты мою дочь пользовал, а потом бросил, – вставляет обиженный Семёныч, пытаясь подцепить забор, но я решительно наступаю на него.

– Твоя дочь тоже не хило набедокурила, и она умеет говорить. Если у неё есть претензии, сама мне скажет. А вы, – обвожу обоих взглядом, пытаясь вложить в него максимум того бешенства, что сейчас кипит во мне. – Ещё раз, я узнаю, что срётесь из-за этого забора…

– Да ты уже, итак…– недоговаривает Петрович, оступаясь, падает в яму.

Все, кто рядом, в том числе и я, спешим к нему.

Он лежит присыпанный землёй, зажмурившись, прижимая лопату к себе.

– Ты как, Петрович? – спрашиваю склонившись. – Жив?

– Вот так Женя, живым в могиле побывал, – тянет он жалостливо, не открывая глаз.

– Давай сперва лопату, потом тебя вытащу, – протягиваю руку и пытаюсь плотнее встать, по осыпающейся земле.

– А может, так и надо, – он словно меня не слышит, – оставь меня здесь. Меня все оставили, Ирка с дочкой сбежала, друг родной из-за клочка земли, врагом стал. Бери, закапывай, – протягивает мне лопату.

Бабки позади, причитать начали, точно на похоронах. Я на них строго глянул, и говорить ничего не пришлось.

Цирк, да и только.

– Свою землю завещаю соседу моему Усольцеву Илье Семёновичу, – продолжает исполнять Петрович, и сам себя землёй присыпает.

– Ты чего удумал, Петрович, – к могиле… тьфу ты к яме подходит Семёныч. – Да не нужна мне твоя земля, мне своей за глаза.

Я возношу очи горе.

Вот и на хрена тогда вообще весь сыр-бор городить было.

– Верни, Жень забор на место, хрен с ним, – просит меня и машет на Петровича. – Раньше принципиально было, а сейчас…на что мне? Сыновьям не надо. Нинка самостоятельная у меня…

– А вы без драм не могли всё это вот так решить, – ворчу, помогая вылезти Петровичу из ямы.

– Много ты понимаешь, – хмурит свои кустистые брови Семёныч. – Ты вон своей соседкой командуй. И кто бы говорил без драм…

– Папа, – пытается перебить его Нинка.

– Сам-то, чего в нашу деревню слинял, – не обращает он на неё внимания. – Не из-за драмы ли?

– Пап! – давит Нинка сквозь зубы.

Смотрю на неё.

– Отомстила? – спрашиваю, понимая, что моё личное не только её отец знает, но и вся деревня уже.

– Прости, Жень, – поджимает губы, отводя взгляд.

– Ладно, Евгений, не дуйся, – тут же подхватывает Петрович, уже передумавший помирать, – пойдём, я тебе наливочки организую.

– Нет, спасибо. Сыт по горло, – чеканю слова, разворачиваясь на выход.

Как раз к месту событий спешит Илья Фёдорович.

– Усольцев, Корнеев, вы опять? – орёт с ходу, пытаясь отдышаться, и обмахивает себя папкой.

– Да всё нормально, Илья, пойдём, с нами мировую разделишь, – разводит руки Петрович.

– Так, а забор то где? – оглядывается он по сторонам.

– Да на месте, пошли.

Прохожу мимо зевак, которые тоже начинают расходиться, их выпить не зовут, представление окончено, ловит нечего.

– Жень, подожди!

Оглядываюсь, не сбавляя шага.

Нинка силится догнать.

– Ну, Жень!

– Нин, отвали, а.

– Да ладно тебе, – всё же цепляет за руку.

Торможу.

– Ну, прости. Зла очень была на тебя, за выдру твою городскую.

Молчу. Сказать тянет многое, но в основном непечатное.

– Ну, Жень, – тянет за футболку, старясь прижаться, – я могу и по-другому прощение попросить.

– Руки убрала, – рычу не хуже Тумана, когда он чует незнакомца.

Ника досадливо поджимает губы, разжимает пальцы.

– Ну и вали, – выходит из неё совсем по-детски.

– Ну и валю, – разворачиваюсь и продолжаю путь.

Во дворе неожиданно тихо. Неужели женский десант слинял?

Оглядываюсь, и точно тачки нет, ничто не нарушает тишину.

Захожу в дом.

Слышу из кухни песню знакомую, опять из репертуара восьмидесятых.

Заглядываю туда.

Машка у плиты стоит, одновременно поёт, готовит, скармливает туману обрезки овощей.

И так мне становится хорошо.

Вся эта канитель с забором, и мутная месть Нинки, всё лесом.

В моём доме вкусно пахнет едой, и красивая баба под боком, и может это примитивно, но все мы из базовых инстинктов состоим.

– Маш, а я, по-моему, про форму одежды в моём доме, тебе говорил уже, – оскаливаюсь и иду на неё.

27. Свидание.

– Чего-то я не уверена, Жень, насчёт этого праздника вашего, – задумчиво тяну, разглядывая исподтишка, как он копается в огороде, стоя в теньке на крылечке его дома.

По пояс раздетый, точно не сорняки рвёт, а оригинальный стриптиз мне показывает. Мышцы так и катаются под загорелой кожей, то напрягаясь, то расслабляясь.

И тело моё разнеженное и сытое, снова начинает отзываться, на эти визуальные этюды.

Медведь из меня, какую-то нимфоманку сделал.

Вот вижу его плечищи, и сразу же флешбэки, как я в эти плечи, ногтями скребла. Или торс рельефный, поросший тёмной шкурой, и тут же на языке вкус и аромат его.

Распрямляется, руки отряхивает, а я зачарованно на пальцы его длинные смотрю.

Он замечает, на раз считывая все мои эмоции, и довольно ухмыляется.

– Маня, ну, может, ради разнообразия, вылезем из койки?

– А стОит? – не теряюсь я.

– Ещё как стоИт,– ржёт Женя.

– Дурак, – закатываю глаза, но честно, он мне такой нравится.

Расслабленный балагур, пошляк немного, и, несмотря на нашу полную физическую совместимость, он может поддержать любую тему, и с ним всегда есть о чём поговорить.

А ещё, он кайфует от моей готовки.

Вот Лёшик, её редко предпочитал, всё по ресторанам таскался, даже комплекс во мне зародил, хотя готовить меня учила бабушка, и я очень люблю кашеварить на кухне, и сейчас прямо душу отвожу. Всё, что не сотворю, всё ему нравится, всё нахваливает.

Вот и сейчас на плите отдыхает целая кастрюля борща, в духовке доходит пирог с ягодами, а в холодильнике нарезанный уже салат.

И была бы у нас полная идиллия, если бы в голову мою однажды закравшись, не укоренились мысли, что мы друг друга не знаем, по сути.

Вот кто он для меня?

Сосед Женя, в прошлом, как я знаю, спортсмен, боксёр, у него есть брат и у него пожизненный почёт в деревне «Гадюкино».

А, ну да, офигенный любовник, это же прямо в первую очередь.

А какое мнение у него обо мне, интересно?

Что я вертихвостка, и слаба на передок, раз мужу своему изменяю, мягко говоря, легкомысленная особа, с которой можно и лето скоротать, и не быть ничем обязанным.

Ну а что? Он мне ничего не обещает, в любви не клянётся, и даже его признание, что его прёт только от меня, ничего особенного, по сути, не означает.

Самой противно, но меня это задевает. Я хочу относиться к нашему союзу несерьёзно, как в самом начале, и не могу. Меня задевает его нежелание делиться какими-то подробностями своей жизни, и, более того, он не спрашивает меня и о моей.

Мы просто проводим время вместе… окей, проводим его очень хорошо, а когда надоест, расстанемся.

И меня с некоторых пор это очень тревожит. Я гоню все эти мысли, и чисто по-женски, уловками пытаюсь привязать.

Вот готовлю, помня старые заветы про желудок мужчины. Знаю, что глупо, а поделать ничего не могу.

И сегодня тоже, пока нежились в кровати, стала выпытывать, чего бы он хотел на обед, и всё по его заказу, точно жена ему, только напрокат.

Откидываю все эти мысли, а толку?

Стоит ему что-нибудь сказать нежно-медведское, в своей манере, похвалить или комплимент сделать и я таю. И хочется мне большего, тянет сердце тоской.

Дура, я, короче.

Влюбилась в медведя этого гадского.

И что с этим делать, ума не приложу.

– Чего призадумалась, Мань? – за своими раздумьями не заметила, как медведь подкрался.

Стоит, упёршись на вытянутые руки по бокам от меня. Весь горячий, остро пахнущий потом, вперемежку с туалетной водой своей дымной.

Мне нравится.

Как удержаться и не прильнуть к нему и не потереться как кошка.

– Тебя так пугает сельский праздник?

– Ага, – хмыкаю и стараюсь отключиться от изводящих мыслей. – Вдруг мафия нагрянет. Опасаюсь.

Прищуривает свои синие глаза, и, кажется, сейчас поймёт о чём думаю, а потом обсмеёт, мол, я же про мужа твоего не спрашиваю, вот и ты не лезь.

Но в следующее мгновение он белозубо и широко улыбается.

– Не дрейфь, Маруся, со мной же будешь, – и склоняется ещё ниже, пока кончиком носа не касается моего и не трётся им.

– М-м-м, телохранитель? – усмехаюсь, изящно изгибаясь, так что незастёгнутые полы рубашки, расходиться на моей груди.

– Ещё какой, хранитель, – довольно хмыкает Женя, ведя пальцами по шее, спускаясь в ложбинку, между грудей.

– Мне вот интересно, – пытаюсь вернуть его внимание, а то лапы уже добрались до горячо любимых медведем моих частей тела.

– М-м-м? – делает вид, что слушает, а сам по одной пуговке расстёгивает.

– С чего это тебя здесь все так любят? Ты же тоже сюда переехал, нездешний, а народ прямо благоговеет?

Женя заканчивает мою распаковку, разводит полы рубашки. Под ней у меня только стринги. Нитки, так высоко оценённые когда-то медведем.

– Что за странные вопросы, Маня? – его голос приятно царапает мой слух, появившейся хрипотцой.

Он поднимает, наконец, на меня глаза, уже тёмные, жадные.

– Разве не понятно? – продолжает. – Я просто хороший человек.

– Ты? – прыскаю я, замерев перед ним, потихоньку начиная плавиться, ощущая нежной кожей его жар. – В какой вселенной?

– Вот ты язва, Маня, – криво улыбается Женя, – мало я к тебе воспитательных мер применяю? На свидание вот зову, на танцы.

– Не знала, что медведи умеют танцевать, – снова стебу его.

– Ну вот сходишь со мной на праздник и узнаешь, – заявляет он.

Запахиваю полы рубашки прямо перед его носом.

– Окей. Тогда секс по итогам свидания, – и складываю руки на груди.

Он досадливо сжимает губы и вроде хочет настоять, но потом принимает правила игры.

– В конце концов, я всегда могу подпоить тебя белым полусухим, – хмыкает он, ловко уходит от моего толчка.

– Иди ты Женя… в душ, а то обед стынет, – кидаю ему уже в спину.

Тоже мне остряк!

К вечеру немного затянуло тучами, но дождь так и не случился, хотя со стороны леса доносился душный влажный воздух, и в округе кружили просто тучи комаров.

Мы, как всегда, долго собирались, выбирая из моего гардероба, подходящий наряд, для сельской пати.

Провозились, потому что поругались, не сойдясь во взглядах на современную женскую моду.

Потом бурно помирились, нарушив условия договора, и раздобревший Евгений Медведьевич, дал добро на леопардовое платье на запах, с, как он выразился, «опупенным» вырезом на груди.

Сам-то он не особо парился, приодевшись в свободную рубаху и такие же брюки, на ноги напялил мокасины.

Насилу вышли и, конечно, попали под комариный десант, а потом ещё и под дождь.

Офигенное свидание!

Я вся чесалась и была мокрая, одно утешало, Медведьевич был в таком же положении.

Фары машины ослепили нас, появившись и вспыхнув так внезапно, что показалось, и сама машина сейчас тут же наедет. Даже Женя не совладал с собой, и, прижав меня к себе, резко отскочил в сторону.

На самом деле, прошло ещё полминуты, прежде чем серый внедорожник, поравнялся с нами, и столько же, чтобы я его узнала.

– Жень, отпусти, – судорожно забарахталась я в руках медведя.

– Ты чего, Мань? – руки он разжал, и выражение лица моего тоже считал, как раз под фонарём стояли.

Машина притормозила ровно перед нами, и в тот момент, когда я, наконец, высвободилась из рук Жени, но обольщаться, что наши обжимания остались незамеченными, не приходилось.

– Ничего, – вздохнула обречённо, – муж мой приехал.

Дверца открылась, добавляя света из салона машины, в сумерки вечера.

– Мария, это кто такой? – строго спросил Лёшик, разглядывая нас с Женей.