Текст книги "Речной Князь 6 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 13

Караван я услышал за полверсты – на самом пределе Дара.

Впереди шли десять корпусов, друг за другом, вверх по реке. Сидели все глубоко, а это значит, что гружёные.

Купцы такой стаей не ходят. Рыбаки на таких посудинах не ходят вовсе. Значит подкрепление к Глебу идёт, на сбор. Вот и свиделись, соколики. А я-то думал скучать придётся.

– Суши вёсла.

«Разящий» покатился по инерции и стал терять ход. Сзади гасили ход «Навь» и струг. Туман лежал на воде плотный, как войлок, и до солнца оставалось всего ничего. Впереди за поворотом скрипело и ворочалось чужое дерево, а глазам ещё ничего и не видать – серая мгла да чёрная гребёнка леса поверх неё.

Волк перескочил ко мне, едва борта сошлись. Следом подгрёб Гнус.

– Чего встали? – Волк упёрся в меня взглядом. – Яр уже?

– Да, Яр за поворотом, но есть весть поинтереснее. За поворотом караван. Десять бортов, два из них крупные, и идут они вверх от Яра.

– Глебовы псы. – Волк сложил картину сразу. Он поглядел в туман, и глаза его загорелись знакомым огнём. – Подкрепление к сбору. Успели-таки, паскуды… Ну и славно, что успели. Догоним и вцепимся в хвост. Задних режем тихо, покуда передние глаза продерут. А как продерут – мы уже на трёх их палубах стоим. В тумане нас не сочтут.

– Туман сойдёт – и сочтут. Увидят, что нас горстка, и навалятся всей толпой. Выйдет свалка, Волк. А в свалке мои пушки молчать будут, потому что своих же заденем. Вся наша сила встанет в сторонке и будет глядеть, как нас режут.

Волк засопел. Крыть было нечем, но и отступать он не любил.

– Тогда что? Плестись за ними до самого Крутца? Дойдут – соединятся, и конец всей нашей внезапности.

– Не будем плестись. – Я оглядел обоих. – Слушайте, как бить будем. Вы двое остаётесь за поворотом и идёте следом на отдалении, чтоб вас не увидели. А я пойду вперёд.

Стало тихо. Гнус приоткрыл рот, а потом тихо выругался. Бес рядом цыкнул и сплюнул за борт. Волк сощурился так, что глаз не стало:

– Один. На десять бортов.

– Один. Я наковальня, вы молот. Догоняю хвост и иду вдоль строя на обгон. Каждого, мимо кого прохожу, бью в упор. Обгоню – встану у головы поперёк и запру им дорогу наверх. Если не обгоню и попробуют зажать – боком уйду. Останется им только давить меня числом. Вот и соберутся все у моего борта. Как соберутся вы и ударите.

– Ты хоть слышишь, что говоришь⁈ – Волка прорвало. Он шагнул вплотную, и голос упал до тихого рыка – орать перед боем нельзя, вода разнесёт. – Там две сотни может стоять! Три! Один крюк на борт – один, Кормчий! – и тебя вскроют раньше, чем я вёсла подниму! Что мне потом в Хлынов везти – щепки твои⁈ Бурилому что скажу⁈

– Не зацепят.

– Да откуда тебе…

– Волк. – Я положил ладонь на потесь. – Не зацепят.

Он поглядел на мою ладонь. На потесь. На меня. Он со мной про воду не спорил никогда, но и тут не совсем вода.

– Леший тебя разбери, безумец, – выдохнул он. – Ладно, наковальня и молот. Но смотри у меня, Ярик. Если сдохнешь – я тебя на том свете найду и такого леща отвешу, что мало не покажется.

– Договорились. А что из кучи побежит, Гнус, – то твоё. Дави всех подряд. Ни одна лодка уйти не должна.

– Понял, Голова… – Гнус сглотнул и попытался ухмыльнуться. Вышло кривовато. – Лихое дело затеяли. Ох, лихое. Ну да где наша не пропадала.

– Нигде не пропадала. По местам.

Они сгинули в тумане – вода чмокнула под вёслами, и не стало ни «Нави», ни струга. Остались серая мгла, скрип чужих уключин за поворотом да моё сердце, которое я вдруг услышал очень ясно.

Один корабль. Десять целей.

Работаем, капитан.

– Хвощ, Кутырь! – Рогожи уже ушли, расчёты стояли по местам. – Идём вдоль их строя на обгон. Бьёте в упор по всем подряд. Работайте на пределе скорости. Куда ляжет – туда ляжет, тут не свадьба, чтоб выцеливать. Главное – бей и заряжай, бей и заряжай!

– Понял, Кормчий! – Хвощ уже лежал на колоде и шептал ей: – Слыхала, милая? Погуляем нынче. Всех приласкаем, никого не обидим…

– Бес, Рыжий – горшки к рукам! Клещ! Ход держи ровный, что бы вокруг ни творилось. Мы просто идём мимо, братцы. Идём мимо – и здороваемся!

Палуба отозвалась коротким злым смешком. Страх в нём был перегнан в злость, как брага в хлебное вино.

Туман начал розоветь – за лесом вставало солнце. Я повёл «Разящего». Хвост колонны рос с каждым гребком. Они нас не слышали, потому что плескали вёслами на всю реки, и не видели, потому что я прижимался к берегу где сумрак был еще достаточно густой.

Идите, идите, соколики. Не оглядывайтесь. Вам ещё жить целых сто саженей.

Замыкающий струг вырос из мглы – серая корма, сгорбленные спины гребцов. Кормщик у правила зевал во весь рот, с подвыванием. Он услышал нас за спиной, обернулся, да так и остался с разинутой пастью.

Смотри, смотри дружок. Будет о чем после смерти подумать.

– Носовое! Огонь!

– Есть огонь! – рявкнул Хвощ.

Гром разодрал туман.

Ядро прошло над самой водой, смяло кормовой обвод замыкающего и разорвало корму изнутри. Правило разлетелось в щепу, кормщика подбросило и швырнуло за борт, как куклу. Струг покатился поперёк реки, никем не правленный, и с лавок его заорали от ужаса.

– ЕСТЬ! – грохнула моя палуба. – Приплыл, родимый!

– Клещ, ход держать! Левый – навались! – Я подправил курс. – Кутырь! Стерляй по готовности по второму!

У Хвоща уже пошла перезарядка и он зло и весело лаял команды. А Кутырь на корме вёл своим заряженным стволом в сторону второго с хвоста – там только поворачивали головы и никто ещё не понял, что смерть пришла откуда не ждали.

– Тумак, клин! Полклина, тетеря!.. Стой! Огонь!

Кормовое ахнуло. Ядро упало рядом с бортом, окатив одного из гребцов.

– Вскользь! – Кутырь хватил кулаком по колоде. – Ушёл, гад!

– Не скули – заряжай! – Хвощ уже вёл стволом ту же цель. – Готов первый! Стой, не егози… Выстрел!

Ядро с воем ударило по вёслам правого борта – они брызнули осколками, а следом грохнуло по корпусу, и от удара пошла трещина. Струг закружился на месте, он поплыл, огребаясь одним бортом, как утка с перебитым крылом. Не потонет, но и не вояка больше.

– А-ха-ха! Закружился! – Палуба ликовала в голос. – Что, псы, кисло⁈ Покланяйся теперь, покланяйся нам!

– Серебро готовь, служилый! В тряпочке!

– Хорош глотки драть! – перекрыл я. – Работаем!

– Банник! – лаял Хвощ. – Заряжай!

– Ор-рудие готовьсь! – вторил ему Кутырь.

Стрела ударила в палубу у моей ноги. Вторая чиркнула по настилу, третья впилась в мачту и задрожала.

– Головы ниже! Клещ, гребь не сбивать!

– Есть не сбивать!

Третим шёл здоровый струг. Кормчий там сидел не дурак. Он тутже пошёл к нам, разворачиваясь через течение, и с палубы его зло ревели, предвкушая абордаж

На сцепку пошёл, да только хрен тебе в дышло.

– Право на борт! – Я навалился на потесь, и «Разящий» покатился прочь, держа дистанцию. – Кутырь, здоровый твой! Готов?

– Готов! Веду!.. Тумак, клин!.. Стой… Выстрел!

Ядро ударило здоровому в скулу наискось. Доски вспороло вдоль борта, как ножом рыбье брюхо, – передняя лавка вместе с гребцами пропала в фонтане щепы. Нос просел, рёв сменился воплями. Повредили, но не утопили и то хлеб.

– Получи-и! – выл Бес, приплясывая у ларя. – Что, сцепился⁈ Сцепился, да⁈

– Куда ж ты, милок, тебе ж грести ещё! – ржали с вёсел. – Топор выкинь, плыть легче!

– Хвощ! Четвёртый заходит слева, семьдесят!

– Вижу! Прон, клин!.. Стой… Выстрел!

Столб встал перед самым носом четвёртого. Струг присел, черпнул бортом и шарахнулся прочь.

– Банник! – лаял Хвощ. – Заряжай!

– Ор-рудие готовьсь! – вторил Кутырь.

– Пятый на мели! – Луня тыкал рукой. – Сам сел, гляди!

– Вижу. Не трогать его – пусть сидит. Кутырь! Шестой уходит вглубь – достанешь?

– Далече!.. Не достану, Кормчий, уйдёт!

– Пёс с ним. К большому жмись не жмись – всех примем.

Стрелы шли уже гуще. Летели навесом и по щитам стучало не переставая. Гребца во втором ряду чиркнуло по плечу. Он выругался сквозь зубы, но грести не перестал.

– Перевяжись! – рявкнул Клещ. – После геройствовать будешь!

А в голове колонны большой струг с прапором разворачивался поперёк реки – медленно зато с умом. Он вставал между нами и своими. С его палубы раздавался злой командный рёв, и картина менялась на глазах. Четвёртый выровнялся и пошёл к нему, шестой пошёл тоже, как и остальные. Даже подранок догребал одним бортом туда же. Куча росла.

Вот и хозяин. Куница на тряпке – стало быть, ты. Собирай их, собирай всех в одно место.

Мне так удобнее.

Куница собирал воинство недолго.

Большой струг развернулся носом на нас, и за ним, растягиваясь неровным клином, пошли остальные: четвёртый, шестой, ещё два целых из головы колонны да подранок следом. Тот из упрямства. Пять бортов и один хромой. Вёсла ударили в лад – теперь ими правил тот самый рёв с кормы большого, и рёв этот гнал их прямо на нас.

Правильно решил, куница. Единственно правильно. Разойдись вы – я бы вас по одному перещёлкал. А так у тебя даже надежда есть.

Маленькая только.

– Идут! – Луня тыкал в них пальцем. – Кормчий, идут все разом!

– Вижу. Семьдесят пять саженей. – Я повёл потесью, и «Разящий» покатился в сторону, поперёк их клина. – Клещ! Правый табань, левый навались! Держим борт на них!

– Есть держать борт!

– Хвощ – большой твой! Кутырь – тот что левее!

– Веду его, вижу!.. БЕЙ!

Ядро ушло к большому, но тот, паскуда, рывком вильнул в последний вздох. Ядро вспороло воду у самой его скулы и окатило нос. Там, на корме, не только орать умели – там и ходить умели.

– Ушёл! Ушёл, гадюка! – Хвощ аж привстал на руках на своей колоде. – Банник! Живо, живо!

– БЕЙ! – рявкнул Кутырь.

Кормовое достало: у струга левее клина лопнул нос, гребцов смело с передних лавок, и он завилял, теряя ход. Клин сжался – остальные шли, не оглядываясь на битого.

Шестьдесят.

Теперь стрелы били в упор, прямой наводкой. Щиты гудели от них, как под градом. Одна прошла над бортом и дёрнула Беса за рукав – Бес поглядел на дыру и цветисто выругался.

– Головы! Головы ниже, псы! – орал Клещ. – Гресть не бросай!

Пятьдесят.

С идущих стругов уже можно было разглядеть лица. Передние гребли, а те, кто не грёб, сбивались к носам – с крючьями, с топорами, с верёвками. Рты у них были разинуты в рёве, и рёв катился перед клином, как вал перед грозой. Они уже не боялись – куница перегнал их страх в ярость, и теперь эта ярость шла на мой борт со скоростью хорошей гребли.

– Кормчий!.. – У Луни тряслись губы. – Кормчий, сомнут!..

– Считай сажени, – сказал я. – Твоё дело – сажени.

А моё дело – вода.

И вода со мной говорила. Ладонь на потеси несла всё: клин идёт по стрежню, стрежень здесь узкий, а по бокам его мели. Слева песчаная коса тянулась от самого берега, справа горбатился подводный вал, намытый за весну. Ворота получились. Враги шли ко мне в эти ворота шириной в три струга, и чем ближе – тем плотнее им приходилось сжиматься.

Куница, куница. Реку надо было спрашивать, прежде чем строй строить.

– Клещ! По моей команде готовься к маневру! Левым табанить, правый рвёт воду! Уйдём влево, вдоль косы!

– Понял!

Сорок.

– Хвощ, Кутырь – заряжай картечь!

На один вздох палуба замерла. Картечь мы в бой ещё не пускали ни разу – только по плетням на берегу, и все, кто видел те плетни, помнили, что от них осталось.

– Есть картечь… – выдохнул Хвощ. И расчётам рявкнул: – Стакан давай. Стакан, говорю!

Тридцать пять.

Клин сжался в воротах – теперь они шли тесно, борт к борту, весло к веслу, три струга в ряд, а остальные дышали им в затылок. Носы их целились в нас, крючья уже раскручивались над головами, и отдельные, самые ретивые, орали нам оскорбления.

Давай, родные. Ещё чуть-чуть.

– Кормчий!.. – Луня уже не считал, Луня молился.

Тридцать.

– Клещ – ДАВАЙ!

«Разящий» рванул влево, вдоль самой косы, – я вёл его по кромке, где весла чуть не черпали дно. Вражеский навал промахнулся мимо нашего борта. Они целили в то место, где мы стояли, а нас там не стало, и теперь их несло мимо – правым бортом к нам.

Только у них борт – с гребцами и крючьями. А у нас – с жерлами.

– ВЫСТРЕЛ! – взвыл Хвощ.

– БЕЙ!

Два грома слились в один.

Стаканы лопнули в стволах, и над водой пошёл веер окалины и гальки. Двадцать пять саженей для картечи не расстояние.

Передний струг словно вошёл в невидимую стену.

Борт ободрало по всей длине. Щепа, обломки вёсел и сорванные уключины взлетели в воздух. На носу, где сбились ретивые с крючьями, стало пусто – только что стояли, крутили верёвки над головами, и нет никого, будто граблями смело. Второй струг поймал остаток веера скулой. Люди повалились друг на друга, и их крик заглушил звон в моих ушах.

А потом стало тихо. Выли раненые, хлюпала вода, стучало о борт упавшее весло.

И тут с большого ударил рёв – куница поднимал своих. И – поднял. Клин сомкнулся над выбитыми, задние ряды перелезли через передних, и вёсла ударили снова. Они поняли, что гром страшен, да между выстрелами есть время, а значит можно успеть доплыть.

– Заряжай! – хрипел Хвощ. – Стакан! Стакан, черти!

– Двадцать! Не поспеем… – Луня глядел на идущий клин шальными глазами. – Кормчий, не поспеем зарядить!..

Не поспеем. Двадцать саженей, и крючья уже крутились над носами.

– Клещ! Оба борта – РВИ ВОДУ! Уходим вдоль косы!

«Разящий» рванул. Я вёл его по самой кромке мели. Вражеский клин довернул следом. Они шли за нами всей кучей, борт к борту. Стрелы били в упор, по щитам, по мачте, по борту. Крюк свистнул и лязгнул о корму, но сорвался. Второй зацепил щит на борту, вырвал его и уволок.

– Головы! – ревел Клещ. – Наддай! Наддай, родимые!

– Горшки⁈ – Бес у ларя, с фитилём наготове, глаза бешеные.

– Готовь! Подпусти их поближе, чтобы наверняка! – рявкнул я.

Мы уходили – и не уходили. Враги всё равно висели на хвосте: злость гнала их вперёд. Я вильнул, делая круг и снова увернулся от кошки, но расстояния осталось слишком мало. Бес уже примерялся кидать первый горшок.

Я обернулся и увидел «Навь», которая незаметно подобралась вплотную.

Она летела под всеми тремя парусами, белая на сером, а с её палубы через всю воду гремела лихая, злобная песня. У меня аж хребет продрало.

– К оружию, братцы! Бес, горшки пошли! Покажем им где у лошади подпруга!

Молот пошёл.

Глава 14

Восемь дней князь Судислав простоял на Волчьем Яру. Ждал припаса, ждал Глебовых стругов и слова из Крутца. Слово пришло вчера к вечеру. Да кислое слово-то, да ещё через десятника: выступай, князь, ждать более не велено. Не велено. Десятник передавал ему в глаза, что велено, а что нет, и Судислав это проглотил. За долю от Устья он готов был стерпеть и не такое. Жирный кус маячил впереди.

Теперь всё осталось за кормой. Струги шли вверх, плотный туман лежал на воде, гребцы ворочали вёслами вразвалку. До Крутца два дня. Через два дня он встанет перед Глебом со своей полусотней, под своим прапором. Тогда поглядим, кто кому станет передавать приказы через смердов.

Он оглядел свою силу.

Полсотни дружины сидели на большом струге и часть на переднем. Отборные люди, но три года без настоящей добычи, а оттого злые до дела. Следом шли Глебовы подпаски – пять стругов с приданым сбродом. Гриди среди них по пальцам одной руки пересчитать, остальное – набранная по весне шушера, но шушера с копьями и щитами. В общий счёт она шла. А в самом хвосте, на двух стругах, тащились южане. Наёмники в кожаных панцирях, с кривыми клинками, из тех бродячих сабель, что за серебро пойдут хоть на князя, хоть на черта. Судислав их презирал и купил дёшево, на подъёмные, что Глеб выдал под будущую долю. Пусть лезут первыми туда, где будет жарко. Своих надо жалеть. Свои понадобятся после, когда Кунья речка станет настоящим княжеством и эту землю надо будет держать железной хваткой.

Княжество. Он повторял это слово про себя всё время и не устал.

Всю жизнь он подбирал крохи, потому что земли его лежали на притоке, а не на большой реке. Городок в три грязные улицы, дюжина деревень да волок, с которого кормились дед и отец. С него кормился и он, покуда Глеб не позвал в долю. Соседи звали его Куницыным князем – за глаза, а кое-кто и в глаза. В прозвании была своя мера, потому что куница мелкий зверь. Кунья шкурка – это деньга, но никак не гривна.

Но Судислав верил, что с устьевской долей куница обернётся зверем покрупнее.

– Ждан! – крикнул он через плечо. – Чего плетёмся? Задние отстали, гляди!

– Туман, княже. – Десятник кивнул на непроглядную воду. – Гребцы дна боятся. На топляк напороться не хотят.

– Дна! Пусть меня боятся, я ближе. Наддать!

По палубе передали команду, вёсла ударили чаще. Но ненадолго. Гребли всё равно лениво, по-домашнему, как гребут в своей домашней луже, где некому и незачем спешить. Судислав презрительно сплюнул за борт. С этими людьми он собрался брать долю от богатейшего города на реке. Впрочем – брать стены будут другие. Ему бы только встать рядом, поднять прапор, чтобы при дележе золота про него не забыли.

За спиной, глубоко в тумане, ударил гром.

Судислав обернулся, не поняв откуда. Гроза? Небо над туманом розовело чисто, ни тучки. Следом за громом с хвоста колонны накатил многоголосый, полный ужаса крик. И треск – такой, с каким с хрустом ложится в лесу вековое дерево.

– Что там? – Он не узнал собственного голоса.

Никто не ответил. Ждан стоял с открытым ртом, гребцы сбились с гребка и слепо вертели головами. Из тумана, оттуда, где шёл хвост, грянуло второй раз, уже ближе. Снова затрещало дерево, снова истошно закричали люди.

Судислав шагнул к самой корме, вглядываясь до рези в глазах.

Туман редел. Позади в тумане шевелилась серая каша. Замыкающий струг стоял поперёк реки без кормы, там, где было правило, торчала белая расщеплённая кость дерева. Тот, что шёл перед ним, кружился на месте с обломками вёсел по одному борту. А мимо них вдоль строя шла лодья.

Лодья была высоченная, бортом выше стружьего на добрый локоть, светлая, обшитая свежим тёсом. На носу и на корме её сидело по странному горбу. Она не шла даже – она скользила по воде с невозможной скоростью. И носовой её горб смотрел как раз на третий с хвоста струг.

Из горба выплеснуло пламя. Гром пришёл через миг, ударив по ушам.

Третий струг присел на нос, с его борта во все стороны брызнуло щепой. Крик над водой поднялся такой, что Судислав не расслышал собственной мысли.

– Княже… – Ждан оказался рядом. Голос у десятника сел до свистящего шёпота. – Княже, это чего ж такое-то?..

Судислав не ответил. В груди у него легла ледяная тяжесть. Перун по воде не ходит. Стало быть, лодья. Одна лодья против его девяти целых бортов. Пусть с громом, пусть с колдовством, но одна. Никакой гром не выстоит, если навалиться всей массой разом.

– Ждан! – Голос вернулся, звонкий, злой. – Разворот! Стрелков к борту! Труби остальным: сбор ко мне, под прапор! Клин строить!

– Кня…

– Труби, пёс!!

Ждан очнулся и затрубил в рог. По палубе с грохотом побежали люди, вёсла ударили вразнобой, потом поймали лад. Большой струг стал тяжело разворачиваться поперёк течения, вставая между лодьей и своими подранками.

Вот она, слава. Не в Крутце при дележе объедков. Здесь.

– К нам идут, княже! – Ждан тыкал дрожащей рукой. – Четвёртый пошёл! Шестой пошёл!

– Ещё бы не пошли. Стрелкам – бить разом, по слову! Куница нынче зубы покажет.

За спиной, у мачты, кто-то шептал соседу:

– Навь это… навь, братцы… мертвяки черти правят…

Судислав развернулся и, не глядя, отвесил оплеуху. Шёпот тут же захлебнулся.

– Ещё раз услышу – сам за борт пойдёшь. Без всяких чертей.

Он повернулся обратно к воде.

Лодья шла им навстречу, и всё внутри Судислава подобралось. Так и надо. Пусть идёт. Стрелки стояли вдоль борта, шесть луков здесь да столько же на переднем. Четвёртый с шестым подходили с боков, подранок с обломанными вёслами упрямо догребал, ещё два целых из головы разворачивались, образуя плотный смертоносный клин. Хватит на одну лодью, будь она хоть трижды навьей.

– Семьдесят саженей, княже!

– Разом! Бей!

Тетивы слитно щёлкнули, стрелы роем ушли в туман. Долетели, со стуком воткнулись в светлый борт, одна с гулом впилась в мачту – и ничего. Ни крика, ни стона. Лодья шла дальше, словно секач сквозь кусты.

– Плахами обшили, псы, – сквозь зубы процедил Ждан. – Не пробить.

– Не пробить, так подойдём и заглянем через борт. Гребцам – навались!

Клин пошёл. Струг под ногами набирал ровный ход, гребцы захрипели, и в груди у Судислава зазвенело от предвкушения. Лодья одна. Сто ударов сердца, и они сойдутся бортами. Что бы там ни плевалось, против абордажных крючьев и топоров ей не устоять.

Вдруг лодья плавно повернула и легла боком поперёк идущего клина. Легко, ровно, плавно, будто её не тащило по быстрой воде пузатое брюхо, а несла невидимая ладонь великана. И оба её горба теперь глядели прямо на них.

Из носового выплеснуло.

Гребцы сжались, воду перед носом разорвало в клочья, Судислава окатило ледяными брызгами с головы до пояса – и всё. Ничего.

– Мимо! – торжествующе заорал он. – Мимо, черти! Навались!

С кормового горба ударило тут же.

Струг слева получил прямо в нос. Доски с жутким треском лопнули, гребцов с передних лавок смело, как снег с ветки порывом ветра. Струг завилял, зачерпнул воды и стал безнадежно отставать. Клин инстинктивно сжался, обходя подбитого.

– Не глядеть! Вперёд! Она одна!

Она была одна. Только вот всякий раз, как клин доворачивал на неё, лодья оказывалась на полсажени в стороне. Опять скользит боком, опять горбами в лицо. Судислав брал правее – она уже уходила левее. Брал левее – она просачивалась вправо. Между ним и ею всегда оставалось ровно столько быстрой воды, сколько ей было надо, ни на локоть больше.

– Крючья! – крикнули с четвёртого. – Кидай крючья!

Тяжёлые железные кошки полетели в воздух и с плеском легли в воду. Все до одной. Борта просто не было там, куда они их кидали.

– Да как же… – Ждан задыхался, бегая глазами. – Как же он так ходит-то против течения?

– Молчи!

Так не ходят. Судислав знал это твёрдо, как знал каждую мель на своём домашнем волоке. Чтобы так ходить, надо видеть реку насквозь, до самого дна, чувствовать каждую её струю.

Черти правят, билось в голове.

Он сцепил зубы, выкинул этот страх прочь и поглядел в хвост своего клина. Там шли южане.

Вот и настало время сброда. Отработайте свою медь.

– Ждан. Знак южанам: вперёд, в самую голову. Первыми на сцепку!

Ждан обернулся. В глазах десятника стояло понимание.

– Своих бережёшь, княже?

– Своих берегу. – Судислав не отвёл холодного взгляда. – За то и плачено этому сброду, чтобы первым в пекло лез. Давай знак.

Ждан помедлил на один вздох. Кивнул. Заорал в хвост, замахал прапором.

Южане пошли. Их низкие, узкие лодьи обогнали клин с двух сторон, гребцы там работали злее и яростнее его собственных, потому что за серебро и чужую кровь гребётся веселее, чем за княжью славу. Передний вырвался далеко вперёд и пошёл на лодью один. Кривые клинки алчно взблескивали над бортом. Между ними и вражьей лодьей осталось саженей тридцать. Двадцать пять…

Громыхнуло.

Судислав видел это в упор – и не понял, что именно он увидел. Носовой горб выплюнул широкую серую метель.

Метель дошла до струга южан за один долгий вздох. И людей на струге не стало.

Только что стояли, тянулись к чужому борту с крючьями, скалились в предвкушении резни – и легли. Все, кто был на носу, и до половины лавок. Толстая кожа панцирей рвалась, как гнилая рогожа. Борт изнутри мгновенно стал скользким и красным до самой мачты. Кто-то ещё попытался встать на корме, держась обеими руками за изуродованное лицо, а потом тихо осел обратно. Струг шёл вперёд сам собой по инерции, потому что вёсла ещё сжимали мёртвые руки, а потом они стали падать в воду одна за другой.

Тишина.

Второй струг южан испуганно табанил, гребцы там с ужасом смотрели на кровавую баню первого и не смели грести дальше. Они ещё и по касательной получили, и теперь на палубе выли, катаясь, несколько тел. Свои на четвёртом опустили занесённые крючья.

Судислав, не дыша, считал. Между ударом по подранку и ударом по третьему прошло вздохов двадцать. Сейчас горб выплюнул свою смерть и молчит.

– Навались! – Он сорвал голос до истошного визга. – Тихо у них, пока не наберут! Через южан, жми!!

Никто не двинулся. Ждан смотрел на него, как на безумца.

Судислав с рёвом выхватил топор и плашмя, со всей дури, ударил ближнего гребца по спине.

– Греби!! Греби, сука, или сам зарежу!

Гребец дёрнулся, всхлипнул и ударил веслом. За ним второй. Струг качнулся, пошёл, и клин, увидев, что княжеский большой струг пошёл, потянулся следом. Струг южан с мёртвыми на лавках обошли, с хрустом чиркнув бортом. Судислав не глядел, что там лежит в красной луже. Восемь вздохов. Десять.

Двадцать саженей. За высокими плахами лодьи уже отчётливо видно людей. Они не мечутся и не суетятся, что удивило еще сильнее.

Пятнадцать.

Крюк с четвёртого перелетел борт и лязгнул о светлую плаху. Зацепил! Второй сорвал торчащий щит, тот беспомощно повис на верёвке. Судислав хищно скалился и жал в правило до боли в побелевших ладонях. Ещё десять саженей! Ещё восемь! Наша взяла!

Кормовой горб выплюнул смерть в упор.

Шестой струг, что шёл справа, зарылся носом в реку, будто живому коню на скаку подсекли ноги. Изломанные люди с воплями посыпались в бурлящую воду.

– Обходи! – Судислав отчаянно рубил рукой воздух. – Обходи, жми! Носовой пуст! Мы на борту!

И сквозь свой же рёв он услышал, песню.

Сзади, из тумана, оттуда, откуда они все пришли этим утром. Пели мужские глотки, слитно, в единый такт. Тягучая, жуткая песня, звучала с притопом. Такие поют бурлаки, надрывая жилы на волоке, только громче, страшнее и злее.

Он резко обернулся.

Из редеющего тумана на них выходили три паруса, каких он отродясь не видел, – и шли они против ветра с такой дьявольской быстротой, что человеческая мысль за ними не поспевала. Полотно стояло тугое, как барабанная кожа, и песня летела над водой впереди них.

– Княже… – Ждан выдохнул это совсем тихо, одними губами.

Первыми упали десятники.

С парусной лодьи слитно и сухо щёлкнуло. Ждан, стоявший плечом к плечу с Судиславом, вдруг дёрнулся, схватился за грудь и медленно сел на палубу. Из-под его сжатых пальцев торчал толстый деревянный обрубок. Кольца дорогой кольчуги разошлись вокруг него, как трава вокруг вбитого деревянного кола. Добрая была кольчуга, за неё три коня в Устье давали.

Щёлкнуло снова. На четвёртом струге молча рухнул Кривец. На переднем – Ярема, что стоял на носу в красивом шлеме с княжьим прапорцем.

Эти твари выбивали начальных людей.

Судислав пригнулся. Гордый князь пригнулся, спрятался за борт, как последний холоп под палкой барина. В этот момент ему было абсолютно всё равно, кто это видит.

А потом с лодьи под парусами полетели горшки. Первый метнули рукой, а потом еще один.

Горшок летел, кувыркаясь в воздухе, упал на палубу четвертого и оглушительно взорвался, разбрасывая липкий ревущий огонь во все стороны. Второй лёг в воду у переднего струга, вода с шипением встала столбом. Третий упал прямо между лавками шестого, там истошно заорали, а потом всё скрылось в дыму и пламени.

Судислав, не моргая, смотрел на руки, которые кидали ручной гром снова и снова.

Остатки южан на уцелевшем струге побросали вёсла и с воем полезли за борт кто в чём был. Они барахтались, захлёбывались, пытались плыть к берегу и тащили друг друга под воду. Струг их развернуло поперек, он с треском ударил бортом в четвёртый. С четвёртого обезумевшие люди прыгали на большой, к княжьему прапору.

Его хвалёная, отборная дружина ломалась, как весенний лёд под ногой. Одна трещина, вторая – и нет льда, есть только чёрная вода и паника. Справа ревел в огне шестой. Слева, из-за горбатой лодьи, вынырнул лёгкий вёрткий струг, изящно обошёл свалку и пошёл прямо вдоль бегущих, расстреливая их как зайцев.

Судислав стоял на корме, вцепившись побелевшими пальцами в правило и не знал что делать. Парусная лодья подошла и легла бортом к борту и враги в черных плащах уже пошли через борт.

Они шли молча.

Вот что было страшнее всего – не песня, не гром с горбов, а молчание, с которым чёрные плащи перевалили через борт. Первые трое встали на палубу большого струга плечом к плечу, щитами вперёд, и за ними уже поднимались следующие, и следующие, и все они молчали. Только железо коротко лязгало.

Дружина Судислава – та половина, что ещё стояла на ногах, – сделала шаг вперёд. И встала. Тот, что был ближе всех к чёрным, вдруг разжал руки, и топор упал на палубу.

За ним второй. Третий швырнул щит и сел на лавку, закрыв лицо ладонями.

– Не сметь! – Судислав сорвал голос. – Не сметь бросать, псы! Стоять! Я князь ваш!

Никто не обернулся. Железо падало на палубу, и звук этот был хуже грома. Дружина князя Судислава ломалась на глазах.

Чёрные плащи не наступали. Они стояли стеной и ждали, пока последний топор ляжет на палубу. И когда он лёг, стена расступилась, и через неё прошёл высокий человек с волчьим прищуром.

Судислав понял, что это к нему.

– Выкуп! – Слово выскочило само, до того, как он подумал. – Выкуп дам! Кунья речка, волок мой, – всё в закладе, слышишь? Глеб за меня заплатит! Я в родстве с устьевскими… с боярами устьевскими в родстве, они…

Человек с волчьими глазами стоял и слушал, глядя ему в лицо, и от этого молчания Судислав говорил всё торопливее.

– … сына моего в заложники бери! Дружину бери! Струги! Что хочешь! Я не враг тебе, я Глебу… я подневольный, он позвал, я пошёл, а куда деваться было, ты сам посуди…

– Вильцев через порубежье ты вёл?

Голос у человека был негромкий. Судислав осёкся.

– Что?..

– Вильцев, – повторил человек. – Через порубежье. Ты вёл?

– Не я! – Он замотал головой, и это была чистая правда. – Вепрь! Вепрь их вёл, своими землями, я и не видал их, я потом уже, когда…

– Но ты знал.

Судислав открыл рот. И закрыл.

– Ты знал, – сказал человек, – с кем в долю идёшь. И пошёл.

Топор поднялся.

Судислав успел подумать что кольчуга на нём тоже добрая, за неё тоже коней давали.

А потом стало темно.

* * *

Ребята, привет.

Перехожу на выкладку через день до конца тома. Надо выдохнуть.