Текст книги "Речной Князь 6 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

С воды, сквозь рёв пожара, долетел крик. Одно слово Путята разобрал ясно, потому что оно было короткое:

– … БЕЙ!!!

Носовой горб полыхнул огнём.

Гром ударил по ушам, и камень под сапогами дрогнул. Гюрята сел, где стоял. По всему боевому ходу люди валились за зубцы, кто-то покатился по камню, закрывая голову. Путята устоял и потому увидел всё.

Что-то тёмное мелькнуло над водой ниже птичьего лёта и вошло в штабель плотов у самой кромки. Штабель лопнул. Верхние плоты подбросило целиком, нижние брызнули ломаным бревном, вязанки лестниц разметало по берегу, как солому с вил. Само ядро скакнуло от удара, лопнуло о накат – и от него веером пошло каменное крошево. Лесных, что стояли у штабеля, положило полукругом, как траву под косой.

– Свят-свят-свят… – Твердило крестился не тем перстом. – Перун… Перуны бьют…

– Встань, – сказал Путята. – Перун за нас отродясь не бился. Это люди.

– Каменюка! – Гюрята уже висел на зубце с горящими глазами. – Дядька Путята, я видал! Каменюка летела и лопнула! Как горшок об печку лопнула!

Кормовой горб полыхнул следом – корабль ещё и договорить не дал.

От горящей плотины как раз отгребал первый спасшийся струг – успели обрубиться, вырвались из огня и шли к дальнему берегу, молотя вёслами вразнобой. Ядро взяло его в корму. Правило разнесло в щепу, струг рыскнул, черпнул бортом и закрутился.

– Не выпускают, – тихо сказал Твердило. – Гляди, воевода. С огня – и то не выпускают.

По стене поднимались головы. Ополченцы лезли к бойницам, толкаясь, раненые под навесом хрипло требовали рассказывать. Кто-то в голос читал молитву.

Оба грома смолкли, и над рекой повисла тишина. Только пожар ревел на плотине.

Путята поймал себя на том, что сжал зубец до боли в пальцах. Разжал. Ещё с вечера он запретил себе надеяться. С надеждой на стене стоять нельзя, надежда воеводе первый враг. А она, гадина, лезла. С каждым громом лезла всё нахальней.

И в этой тишине враг зашевелился.

С большой лодьи под красным прапором пошёл командный, злой рёв.

– От воды! Всех от воды!

Десятники на мысу погнали лесных вверх по склону – смерть прилетала с реки, стало быть, от реки подальше. Толпа подалась и потекла наверх. Другие уже облепили ближний штабель и поволокли лестницы выше, вытаскивая из-под удара.

Только вильцы дружиной не были. Путята видел сверху, как стадо, отхлынув от воды, само сбивалось в кучи. Жались друг к другу, как овцы под грозой, чем страшней – тем плотней, и десятники рвали эти кучи, расталкивали древками, орали, а кучи срастались у них за спинами снова.

Носовой горб полыхнул.

Ядро пришло в самую большую кучу, и Путята провёл его глазами от вспышки до удара. Оно вошло, как кулак в тесто. Передних расшвыряло в стороны, крайние покатились по склону, а ядро скакнуло дальше, лопнуло о камень – и крошево положило ещё людей.

Вой поднялся до самой стены.

– А-а-а! – заорали от бойниц. – Получи-и! Это вам за посад, псы-ы!

– За Миронеговых! За Вторушу-у!

– Тихо! – рявкнул Путята через плечо. – Стрелы готовьте, орать после будете!

Куда там. Стена гудела. Мужики, которым к полудню назначено было умирать, висли на зубцах и провожали каждое ядро рёвом, как на кулачном бою. Знахарка Милуша под навесом громко, нараспев благодарила Богородицу.

Молись, Милуша, подумал Путята. Громче молись. За меня заодно – я не умею.

Кормовой горб полыхнул следом.

Это ядро легло в тянущих. Вязанка лестниц брызнула щепой, согнутые спины раскидало по склону. Уцелевшие бросили волок и сыпанули налегке. Второй штабель, только что облепленный, опустел сам.

– Что ни затеют – туда и кладёт, – сказал Твердило. Он смотрел страшную и прекрасную работу. – Кто ж так наводит, воевода? Оттуда ж, с воды, поди не видать, куда народ побежал…

– Значит, видать.

С берега огрызнулись. К кромке выбежали лучники, встали вразброс и ударили по кораблю навесом. Туча стрел поднялась, повисла и осыпалась на палубу – Путята слышал через воду, как они стучат по щитам, которыми крыты борта. Корабль молчал. Стрелы были ему, что дождь стогу.

А от плотины на чистую воду выгребал целый, с полной гребью струг – успели обрубить канаты до огня. Он разворачивался на корабль, и грёб зло, вразмашку: кто-то там решил, что гром можно взять на сцепку, покуда тот молчит.

– Что же вы молчите-то… – выдохнул Гюрята.

– Смелые дурни, – сказал Путята. – Помяни их, парень. Такие и у врага в цене.

Здоровяк с горбами подпустил. На сорока саженях кормовой горб полыхнул, и ядро взяло струг в лоб, в самую скулу. Нос лопнул, гребцов с передних лавок вынесло за борт, струг зарылся и встал, а течение поволокло его боком назад, на пожар.

Больше на воду не вышел никто и тогда корабль двинулся сам.

Он снялся с места и пошёл к мысу. Лучники с кромки били по нему уже в лоб, в упор. Оба горба его глядели на склон. Туда, где меж брошенных штабелей металось и сбивалось стадо, которое десятники всё ещё гнали дальше от берега.

Стена притихла. Все, кто был на ней, поняли – сейчас.

Путята нашёл глазами старшего – тот стоял у дальней башни со своими ополченцами, вцепившись в зубец. А младший на закатной стене и знать не знает, что тут делается. Прибежит со сменой по свету – не поверит.

Никто не поверит, сынок. Мы сами стоим, глядим – и то не верим.

– Ну вот и всё. Кушайте, не обляпайтесь, – прошептал Путята тем, у воды.

Корабль довернул и встал бортом.

Обе трубы ударили разом.

По толпе, сбившейся меж водой и штабелями, хлестнуло с двух горл широким веером – и весь ближний к воде край лёг.

Лесные с воплями хлынули ещё дальше по мысу, вот только бежать им было некуда. Мыс лежал в реке языком: с трёх сторон вода. За лагерем куцая рощица на полсотни шагов. В основании – круча. Они сами загнали себя на этот язык, когда ставили лагерь поближе к плотам, и теперь метались по нему, как рыба в мотне.

Первые кинулись на кручу. Лезли, цепляясь за корни, подсаживая, срываясь. Другие ломанулись в рощицу и забились в неё, да только толку.

А остальные побежали вдоль кромки. К городу.

– Воевода… – Голос у Твердило сел. – Воевода, они ж сюда бегут. Они ж к нам!

Путята смотрел и видел, что орда, которая пришла брать его город, неслась к его стене – прятаться. От грома, что бил с воды, каменная круча и тень под стеной были единственным укрытием на всём мысу, и звериным своим нутром лесные это поняли. Они бежали по кромке, по отмели, по мелководью, совершенно забыв про защитников. Ломились на узкую полосу меж водой и камнем, туда, где уже выбредали из реки мокрые с горящей плотины.

– Хотели к нам в гости, – сказал Путята. – Вот и идут.

– Так их же… их же сотни! Они ж полезут! Не со зла, так с давки полезут – задние передних на стену выдавят!

– Полезут.

Он поглядел вдоль боевого хода – и поймал себя на том, что ищет глазами не бреши в обороне. Сына ищет. Вон он, у дальней башни, орёт, расставляя мужиков по зубцам, и голос у него командный. Живой. Стоит.

Стой там, сынок. Стой, где стоишь, и не геройствуй, Христом-богом прошу, которого нет.

Путята надел шелом поглубже и набрал полную грудь.

– СТЕНА-А! – Голос его пошёл над боевым ходом, перекрывая пожар. – К бойницам! Луки к бою! Сулицы, камень – всё к зубцам! Под стену никого не пускать! БЕЙ!

И пошла страшная работа.

Стрелы пошли в набегающих. Передние валились на отмель, задние лезли через них и валились следом. У самого подножия волна смялась, вскипела – лесные метались вдоль камня, ища щель, скребли стену руками. Двое полезли друг другу на плечи, и сверху их сняли одной сулицей. Кто-то выл под стеной на одной ноте, задрав к зубцам лицо.

– За посад! – Гюрята бил с зубца стрелу за стрелой, и с каждой приговаривал: – Что, любо⁈ Любо тебе, пёс⁈

И так – вся стена. Стреляли жадно, с приговором, с руганью, поминая каждый своё. Сутки эти люди слушали, как лесные поют над их пепелищем, и не чаяли дожить до расплаты. Дожили.

Волна под стеной сломалась. Уцелевшие покатились назад, вдоль кромки, обратно на свой мыс, меж двух смертей.

Путята опустил лук и поглядел под навес. Сновид лежал, как лежал, – и грудь его ходила. Мелко, редко, но ходила.

Ты гляди, брат. Утро пришло, а мы с тобой оба тут. Обманул я тебя, выходит, – не догнал.

А в кармане меж горящей плотиной и городом метались три большие лодьи.

Путята следил за ними сквозь дым. Вниз им дороги не было – вся река поперёк стояла огнём. Вверх, в обход плотины краем, сунулась было передняя, под красной птицей: выгребла на чистое, взяла разгон – и с чёрного корабля ударил гром, и столб воды встал у самой её скулы, окатив палубу. Лодья шарахнулась назад, в дым, как ошпаренная. Кормовое ядро легло следом, в корму второй, – щепа брызнула над бортом, и обе забились обратно в карман, под завесу дыма, откуда доносилась теперь только ругань. Спорили там. Орали друг на друга два князя, у которых только что было войско, флот и город в горсти.

– Не выпускает, – сказал Твердило. Он говорил это уже третий раз за утро, и всякий раз тише. – Воевода… он их там до света продержит, а по свету добьёт.

Путята не ответил.

Он стоял, опершись о зубец, и смотрел на корабль что стоял посреди реки хозяином. Небо на востоке серело. Пожар опадал, плотина догорала, расползаясь горящими остовами, и в рассветной мгле уже проступало всё, что осталось от глебовской силы: битый мыс, красная отмель, дым да три запертые лодьи.

Город стоял. Люди на стене смеялись, плакали, обнимались. Гюрята сидел под зубцом, обхватив свой топор, и глядел в одну точку.

А Путята стоял и не знал, куда себя деть.

Он всё сделал этой ночью. Со всеми простился, всё роздал и умер ещё затемно, деловито и без слёз, как умирают старые вояки, – осталось только тело донести. И вот рассвет, а тело живое. Стоит на стене, дышит, и сыновья живы оба, и дом на Гончарной цел, и лампадка там, поди, догорает третья – впустую, выходит, горела… нет, не впустую. Иди спать, Любава. Дожили.

С этим ещё предстояло свыкнуться. Дожить до вечера и свыкнуться.

А потом он поглядел на реку – и по хребту, поверх всей этой оторопи, потёк холод.

Кто-то пришёл и одной ночью съел войско. И где-то там, на палубе, стоял сейчас человек, который это придумал, – а Путята даже не знал его имени.

Хотя нет. Врёшь, старый.

Он вдруг вспомнил наглого, молодого наёмника с холодными глазами, который сидел перед ним полтора месяца назад, говорил про Глеба как про решённое дело.

«Очищу реку», – сказал тогда наёмник.

Путята поглядел на догорающую плотину и на красную отмель.

– А ведь и очистил, – сказал он вслух.

Глава 20

– Заряжай!

– Стакан пошёл! – Хвощ.

– Ор-рудие готовьсь! – Кутырь с кормы.

«Разящий» шёл к мысу малым ходом, и палуба его работала. Прон загонял пыж, Кувалда стоял над стволом с прибойником, Окунь тащил зелье, Луня у ларя вёл счёт стаканам, шевеля губами. Никто не бегал. Все ходили каждый свою дорожку, протоптанную сотней учений, и в этой правильной суете было больше грозы, чем в любом крике.

Я стоял на потеси.

Из воды меня выдернули багром на «Навь» – но «Навь» была не тем местом, где мне стоило находиться. Моё место уже вело огонь из пушек, и когда Щукарь на развороте прошёл у него под самым бортом, я не стал ждать сходней. Разбег в три шага, планширь под ногу. Два корабля сошлись на один вздох, а я уже катился по настилу «Разящего», и Клещ ловил меня за шиворот, как мальчишку.

– Кормчий⁈ Ты ж мокрый весь…

– Потесь дай.

Он дал. Ладонь легла на дерево, и река снова заговорила со мной, показывая корпуса и шевеление у плотины. И меня взял злой, весёлый азарт, знакомый ещё по той жизни. Азарт человека, которого вернули на мостик посреди шторма. Поплавал – и будет. Моя работа ждала у двух стволов и просила огня.

– Клещ! Правый табань, левый навались! Кладу борт к мысу!

– Есть борт к мысу!

«Разящий» покатился, разворачиваясь всем боком к пологому берегу. Мыс горел кострами, и меж костров металось стадо – сотни лесных, сбитых в кучи, которых десятники разгоняли и не могли разогнать. Они жались друг к другу, как жмётся всякая тварь под грозой. А гроза стояла на воде и глядела на них двумя жерлами.

Хвощ припал к колоде, повёл стволом – и вдруг обернулся ко мне. Лицо у него было чёрное от копоти, и на чёрном белели одни глаза.

– Кормчий. Это ж они посад резали? – Он мотнул головой на берег. – По дворам ходили? Детишек в полон вязали? Вильцы это⁈

– Они.

– Ну, стало быть, за всё разом. – Он снова лёг на колоду, и голос его сел на тот лад, каким он говорил только со своей пушкой. – Готов первый!

– Готов второй!

Стадо у воды увидело наведённые жерла. Передние заорали, подались назад, задние напёрли – и куча сбилась ещё плотней, самой себе на погибель.

– За посад, – сказал я. – За полон. За всех, кого не досчитаются.

И бросил руку:

– БЕЙ!

Два грома слились в один.

Двойной веер накрыл кучу во всю ширину – и куча осела. Передние два ряда легли на песок, третий переломило пополам, а над лежащими ещё стоял, шатаясь, десятник в наборной броне, которого броня не спасла, а только додержала на ногах лишний вздох. Он сел на колени и завалился поперёк своих.

Песок у воды почернел. Потом заблестел.

– Заряжай! – Хвощ уже орал через плечо. – Банник! Мокрым его, мокрым – ствол горячий! Стакан давай!

– Ор-рудие готовьсь! – Кутырь.

И пошло тактами, как бьют кузнецы в две руки. Носовое – гром. Пока Хвощов расчёт банит и катит стакан, кормовое – гром. Скороговорка без единого сбоя: «Банник! – Есть! – Стакан! – Пошёл! – Пыж добей! – Готов!» – мерная, спокойная, страшная песня. Между громами с берега доносился вой, и в третьем такте я перенёс огонь.

– Хвощ! Правее, у большого костра – столбы их жертвенники видишь? Возле них жмутся!

– Вижу! Стой, милая… БЕЙ!

Веер лёг по кругу лесного капища. Резные столбы с рожами срезало и разметало в щепу – старший, с оскаленной мордой поверху, переломился у комля и рухнул мордой в костёр. Тех, кто жался к столбам, ища у своих богов заступы, положило вместе с богами. Вперемешку. Уцелевшие шарахнулись от капища так, будто это оно и стреляло.

– Что, не помогли деревяшки⁈ – орали с лавок. – Кланяйся не кланяйся!

– Вот вам заступа! Вот вам!..

– Кормчий! – Клещ от борта. – В дыму ход! Слышишь, нет⁈

Слышал. Река несла из-за плотины движение крупного корпуса, который набирал разгон, выгребая из завесы в обход горящего края. Передняя из трёх лодей княжеских, самая большая. Не утерпели, соколики.

– Кутырь! Стакан долой – ядро в ствол! Живо!

– Перекладываю! – Кормовой расчёт крутнулся без вопросов: Тумак выкатил стакан обратно, Сохатый уже подавал ядро, прибойник ударил дважды. – Готов ядром!

– На обвод плотины наводи! Выйдет справа от огня… – Корпус вылез из дыма, белый парус над серым. – БЕЙ!

Гром. Столб встал у самой её скулы, окатив палубу. Лодья шарахнулась, как ошпаренная, вёсла спутались. Вторая уже высовывалась следом – и второе ядро, дозаряженное Хвощом с носа, легло ей в корму. Щепа брызнула над бортом, и обе вжались обратно в дым, откуда донеслась через воду ругань в два княжьих горла.

– Сидеть! – заржал Бес у ларя. – Кто разрешал вставать⁈

Палуба грохнула коротким злым хохотом.

– Хвощ, Кутырь – стаканы обратно! По мысу работаем!

Такт вернулся. Гром – банник – гром. Толпа на берегу уже текла от воды вглубь мыса, через собственный лагерь, опрокидывая котлы, сминая шатры из жердей и шкур, топча тех, кто спотыкался. Веер догнал её ещё раз, у самого лагеря, – прошёл по бегущим спинам, и полоса упавших легла поперёк становища, как просека.

– Бегут! – Луня сорвался на крик. – Кормчий, все бегут!

– Вижу. Хвощ – стой. Не пали.

Хвощ оторвался от колоды.

– Как – стой?..

– Стакан по бегущим – железо в песок. – Я повёл потесью, и «Разящий» двинулся вдоль мыса малым ходом. – Куда им бежать? Мыс языком лежит: кругом вода, позади рощица насквозь да круча. Сами себя в мешок гонят.

Хвощ поглядел на берег, где сотни лесных неслись в тупик к стене. Потом на меня. И широко ухмыльнулся чёрным лицом.

– Понял, Кормчий. Загон.

– Загон. Заряжай – и жди слова. Гром у нас нынче вместо кнута.

А за спиной, за догорающей плотиной, лежал в дыму карман. Князья сидели в нём вроде тихо, но я видел, что они отдышались и копят силы для прорыва. Скоро пойдут всерьёз.

Дальше пушки молчали.

Орда катилась вдоль кромки к городу. Ей некуда было деться, потому что гром бил с воды – и сотни лесных неслись по отмели туда, где темнела каменная стена. Прятаться под стену города, который сами пришли резать. Страх не разбирает, чей камень, – страху лишь бы камень был.

– Куда⁈ – заорали у нас с лавок. – Куда полезли, дурачьё⁈

– Так там же стена!.. Ихняя!.. То есть наша!.. Тьфу ты!

А стена уже встречала.

Сверху ударили луки, и передние на отмели посыпались. Волна смялась у самого подножия, вскипела, заметалась вдоль камня. Городские били в упор, зло, жадно, и до воды долетал их хриплый рёв и ругань. Счастливый рёв людей, до которых дошло, что нынче не их день умирать.

– НАДДАЙ! – грохнула моя палуба.

Гребцы повскакивали с лавок. Махали, орали через воду:

– Наддай, городские-е! Гости к вам! Встречай!

– Слева заходят! Слева, вон побежали!

Кувалда свистел в два пальца так, что закладывало уши. Луня прыгал у ларя. Даже Клещ гаркнул что-то через реку. Стена не слышала, куда там, – но палубе было всё равно, потому что два берега, друг с другом не знакомые, лупили одного врага и орали, как родня.

А я смотрел на дым.

Река несла мне из-за плотины то, чего глазам было не видать. В кармане разбирали вёсла. К трём крупным ладьям стягивались уцелевшие струги – шесть бортов, – выстраиваясь в порядок. Струги вперёд и по бокам. Лодьи за ними, в затылок.

Значит, решили под живыми щитами выйти, паскуды.

Ветер стоял низовой, в лоб беглецам, так что паруса им нынче не помощники, пойдут на одних вёслах, против ветра. Через один-единственный прогал у правого края плотины. Узкие ворота, тихий ход – и мой борт рядом с их дорогой.

Долгая стрельба у меня будет. Хорошая.

Я поднял руку, и Волк на «Нави» увидел сразу, потому что он ждал. Я показал – два пальца к дыму, потом широким махом вниз по реке. Вниз, дальше и правее. Твоё – то, что вырвется.

Волк глядел один вздох. Понял, кивнул, обернулся к Щукарю – и «Навь» покатилась вниз по течению, на дальний рубеж, освобождая мне всю воду перед прогалом. Разумный зверь. Теперь он примет тех, кто сможет вырваться.

Гнусу знак был проще: рука на него, рука на дальнюю кромку. Мелководье стеречь, куда нам хода нет. Гнус закивал так, что чуть шапку не обронил, и струг его пошёл вдоль отмелей.

– Клещ. – Я говорил тихо, и палуба стихала следом за голосом. – Правый табань. Разворот. Кладу борт на прогал.

«Разящий» покатился и встал всем бортом к дымной завесе, к единственным воротам, куда мог выплеснуться враг. Хвощ лежал на колоде. Кутырь навёл кормовое. Ядра сидели в стволах, стаканы стояли у ног расчётов рядком, как поленья у печи.

– Сколько до прогала? – спросил Хвощ, не отрываясь.

– Около восьмидесяти. Бьёте по моему слову, поочерёдно. Лодьи никуда не денутся – им против ветра бежать, а против ветра от ядра не убежишь.

– Понял… – Хвощ огладил ствол ладонью. – Слыхала, милая? Никто не уйдёт необласканным.

Стало тихо. Орда выла под дальней стеной, стена отвечала луками, а наше лежало впереди, в дыму.

По воде ударили множество вёсел.

– Пошли, – сказал я. – Готовьсь!

Первым из дыма вышел струг.

Он выгребал из прогала против ветра, зарываясь носом. Сидел высоко, шёл порожним, гребли там вполсилы. Пустили вперёд как щит – принять первое ядро.

– Идёт! – Луня взвился у ларя. – Первый пошёл! Кормчий, идёт!

– Вижу. Не ори – припас считай.

За первым вылез второй. Следом третий. А в прогале, ещё в дыму, шли большие – три больших корпуса сбились с остальными стругами в кучу, и куча, вывалившись из ворот, повернула вниз по течению. Мимо нас. Правыми бортами к моим стволам, во весь профиль.

Не на меня шли – мимо меня. Только мимо меня нынче дорога платная.

– Клещ! Малый ход, сползаем следом! Борт держать!

– Есть борт держать! Навались, родимые, – работа пришла-а!

И палуба выдохнула всей грудью, словно кузня перед первым ударом. Хвощ лёг на колоду. Кутырь прилип к кормовой. Стаканы стояли у ног рядком, ядра горкой, и Прон уже держал картуз.

– Хвощ. Ближний струг. – Я повёл потесью на полпальца. – За посад.

– За поса-ад… БЕЙ!

Гром. Ядро ударило струг в борт у самой воды и лопнуло – доски внутрь, крошево по гребцам, и струг осел, черпая дырой на ходу. Течение поволокло его боком.

– ЕСТЬ! – грохнула палуба. – Первому – есть! Принимай, река-а!

– Банник! – Хвощ уже орал через плечо. – Картуз! Живей, родные, – очередь стоит!

– Кутырь! Второй твой! За полон!

– За поло-он!.. БЕЙ!

Столб встал у борта второго щита. Их окатило, качнуло – вскользь прошло.

– У-у, зараза! – Палуба охнула. – Ушёл! Ушёл, гад скользкий!

– Не скули – заряжай! – Кутырь сам хватил кулаком по колоде. – С реки не уйдёт!

– Ор-рудие готовьсь!

Такт пошёл. Гром – команды – банник – гром. Носовое, кормовое, внахлёст, без единого сбоя, и между громами палуба жила. Луня рубил счёт саженей, гребцы под вёслами рычали в лад гребку, Бес у ларя провожал каждое ядро злым присвистом. Куча гребла против ветра, теряя корабли – щиты, а мы сползали рядом малым ходом, и ветер, что бил им в лоб, нам ложился в корму. Они рвали жилы – мы шли вполсилы.

Хоть до вечера так, соколики. Только вы до вечера не сможете.

Из дыма выползла широкая лодья под кабаньим прапором. Борта в наростах из щитов в два ряда, вёсел целый лес и весь этот профиль вплывал в мой сектор, как сом в вершу.

Палуба увидела прапор – и взревела:

– Кабан! Кабан пошё-ол!

– Хвощ! Твой! В скулу ему – за межу! За порубежье, что продал!

– За межу-у, толстый!.. Стой, милая… БЕЙ!

Ядро вошло кабану в правый борт у воды. Крошево хлестнуло по лавкам, через воду донёсся вой, передняя гребь встала – живые шарахались с посечённых мест, дыра черпала. Лодья осела носом, сбавила ход, но шла. С палубы огрызнулись луками. Стрелы застучали по щитам. Кто-то охнул.

– Держит! – Хвощ аж привстал. – Ах ты боров толстокожий!

– По кускам его! Кутырь – в корму!

– Веду-у!.. БЕЙ!

Гром. Корма кабана брызнула – правило в щепу вместе с теми, кто при нём стоял. Лодья ослепла, её повело, течение взяло битый корпус и поставило поперёк потока. Кабан закрутился боком, а бегущая куча лодей обтекала его, даже не глядя.

– ГОТОВ! – Палуба плясала. – Крутится! Приплыл, толстый, приплы-ыл!

– Кланяйся теперь! Кланяйся, порубежник!

– Не готов – стоит, – оборвал я. – После доберём. По куче – работаем!

А вдоль правой кромки, по мелкому, рвали двое. Струг – и за его кормой узкая ходкая лодья под красной птицей. Глеб бежал. Покуда кабан собирал ядра, птица выжала по самому краю и гребцы её рвали воду так, что пена летела выше борта.

Я вёл его от самого прогала и ждал когда он поверит, что проскочил.

– Красный уходит! – Клещ тыкал рукой. – Кормчий! Гнус не удержит!

– Гнусу он не по зубам. И не надо.

Гнусов струг огрызнулся и отвалил с дороги. Глебова лодья вылетела на разгон, и с её кормы уже видели чистую воду. Реку. Волю. Жизнь.

А на чистой воде стояла «Навь».

Я поймал вздох, когда её увидели с Глебовой лодьи. Гребь сбилась, лодья рыскнула – справа мель, слева я, позади свалка. А «Навь» уже брала ветер всеми тремя парусами.

Ветер, что бил беглецам в лоб, Волку ложился в спину.

– Попалась птичка! – взвыл Бес.

Палуба грохнула хохотом и тут же осеклась о мой голос:

– Рано ржать – двое больших на воде! Хвощ, Кутырь – разбираем по одному!

Я повёл потесью, и «Разящий» покатился за уходящей кучей.

– Работаем, братцы. За слёзы Устья – до последнего борта работаем.

Второй струг – щит Кутырь достал со следующего такта – ядро легло стругу в корму, и его завертело на месте. Третий сдался сам. Вёсла опустились в воду, струг поплыл по течению, как бревно. Люди с него глядели на нас молча, даже не пригибаясь.

– Этот всё, – сказал Хвощ. – Отвоевался. Добивать, Кормчий?

– Побереги. Больших держи.

Два больших шли последними, и мы принялись разбирать их на ходу.

Хвощ положил ядро переднему в скулу. Доски лопнули у самой воды, крошево прошло по носовым лавкам, и передние гребцы повалились со своих мест. В пролом пошла вода. Лодья начала оседать носом и валиться на битый борт. Там метались, затыкали дыру чем попало.

Кутырь достал второго посередине борта. Крошево посекло две лавки. Соседние вёсла сбились и стукнулись лопастями. Весь борт потерял лад. Лодью развернуло боком, и она поползла юзом, теряя ход.

Они всё равно гребли. Кренясь, воя, вычерпываясь шеломами, но гребли, потому что позади был я, а впереди ещё оставалась вода.

А потом кончилась и вода.

«Навь» шла наперерез Глебовой лодье, а они заложили отчаянную дугу и на один вздох мне показалось, что дуга выйдет.

Не вышла.

«Навь» срезала ей дорогу и прошла борт к борту. С её палубы посыпались горшки и полетели болты. Пошли вспышки – одна, вторая, третья вдоль всей чужой палубы, – и над лодьёй встал дым. Гребцы бросили вёсла и полезли от бортов к середине, давя друг друга. «Навь» развернулась за её кормой, но второй заход не понадобился. Дальше пошли крючья и через борт с рёвом посыпались наши.

Моя палуба стояла, забыв про заряды.

– Всё, – тихо сказал Клещ. – Взяли птичку.

Красный прапор дёрнулся и пополз с мачты.

И река это увидела.

Передняя большая лодья накренилась совсем. Гребцы побросали весла и лодью потащило на мель.

– Сдаются! – выдохнул Луня. – Кормчий, вёсла кажут!

Второй продержался дольше. Там орали, гнали людей на лавки, но гребь упиралась и ни в какую не желала садиться за вёсла. Я не стрелял. Ждал. На третий раз никто не крикнул – вёсла встали и поднялись к небу.

На реку легла тишина.

У плотины догорал пожар, под дальней стеной выла орда. И всё же после громов это была тишина. В ней стало слышно, как у нас на палубе кто-то длинно, со всхлипом выдохнул.

Я оглядел своих.

Хвощ сидел на колоде, обняв тёплый ствол, и гладил его, как коня после скачки. Кутырь пил из ковша. Зубы стучали о край. Луня глядел в свою бересту и не мог сосчитать собственные палочки. Прон, Кувалда и Окунь стояли чёрные, как черти из бани, и лица у них были пустые и светлые разом.

– Ну что, артиллеристы, – сказал я. – Отработали.

Палуба загудела, по-мужицки. Этот гул был мне дороже всякого рёва.

– Клещ. Правь к кабану.

Гул смолк.

Слепая Вепрева лодья без правила крутилась поперёк течения выше нас. Её помалу сносило боком, и люди на ней стояли у мачты, сгрудившись, и ждали. Над ними висел белый прапор с чёрным кабаном.

Единственный прапор на реке, который ещё не спустили.

– Гордый, – сказал Клещ. – Или дурной.

– Сейчас узнаем.

От лодьи с птицей «Навь» отвалила, оставив на призе своих, – и пошла вверх, к кабану. Не спеша шла, по-хозяйски: паруса приспустили, шли на вёслах.

Вепрева гридь ждать умела тоже. На битой палубе строились – я видел, как сдвигаются щиты, как выравнивается железо вокруг мачты, под самым прапором. Полсотни их там ещё стояло на ногах, и сдаваться эти полсотни не собирались.

– Дурной всё-таки, – вздохнул Клещ. – Порубят же его людей зазря.

– Не зазря. – Я держал ладонь на потеси и слушал, как сходятся два корпуса. – За прапор свой лягут. Это, Клещ, не дурость, а последнее, что у них осталось.

«Навь» подошла на десять саженей – и с её бортов ударили самострелы.

Залп смёл щитовой ряд наполовину. Затем полетели горшки. Прозвучали хлопки и гридь посыпалась. Борта сошлись со скрежетом и наши пошли через планширь.

Резня вышла короткая.

Вепрева гридь дралась зло, но самострелы и горшки сняли лучших. Схватка вскипела у мачты, покатилась по палубе, распалась на кучки – и стихла. Где бросали железо, где ложились. У мачты, под прапором, дольше всех стояла последняя стена – десяток спин вокруг одного человека – и когда она осыпалась, на палубе стало тихо.

Волк и Вепрь остались друг против друга.

Вепрь стоял у мачты, широкий, седой, в изрубленной броне, и топор в его руке глядел вниз. Волк что-то говорил, но недолго – несколько слов всего сказал. Догадаться что там были за слова нетрудно. Порубежье. Межа. Отцовы засеки, которые кабан сам же и ставил, – и сам провёл мимо них мразь.

Вепрь ответил и начал поднимать топор, но Волк оказался быстрее. Прыжок – и его топор вошёл кабану в шею раньше, чем тот успел замахнуться.

Седое тело осело у мачты, под собственным прапором.

Волк постоял над ним. Потом поднял голову – и через полсотни саженей поглядел на меня. Я кивнул. Он вытер топор о полу и махнул своим. Белый прапор с чёрным кабаном пополз с мачты вниз.

Последний вражеский прапор на этой реке.

– Всё, – сказал Клещ и снял шапку.

Я оглядел реку от догорающей плотины до чистой воды внизу. Битые струги. Два больших с вёслами к небу. Глебова лодья под призовой командой. Кабанья – под Волчьей. Орда, воющая в мешке на мысу. И город на круче, с которого за всем этим смотрели сотни глаз.

Солнце встало над лесом. Начинался день, а мне предстояло каторжно много работы: полон, пленные князья… нет, один пленный князь. Ему ещё перед городом отвечать.

– Клещ. Сигналь Гнусу и Волку. – Я налёг на потесь, разворачивая «Разящего» к мысу. – Собираем стадо.

Гром нынче больше не понадобится. Нынче хватит кнута.