Текст книги "Речной Князь 6 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

– Гордята мне расписки свои должен. Простит.

Они спустились ещё на пять ступеней. Внизу, за дверью, шумел город.

– Скажи мне одно, – сказал Путята. – Ты и вправду туда собрался?

Кормчий остановился. Обернулся – на лестнице было темно, и лица его Путята почти не видел, только глаза.

– А ты думал, воевода, я реку чищу, чтоб рыбу ловить?

И пошёл дальше.

Путята остался стоять на семнадцатой ступени.

Наверху, за дубовой дверью, четверо стариков решали судьбу города. Он служил им честно. Он и дальше будет служить честно, до самой смерти, потому что иначе не умеет.

Только он вдруг понял, что впервые знает, чем кончится разговор наверху.

Потому что за этот вечер он сам всё решил.

Глава 23

Вечерело, и над двором Третьяка стоял густой, мясной дух, от трёх котлов.

Я сидел на нижней ступени крыльца с миской на коленях и ел. Кажется, впервые за месяц я делал что-то одно, а не кучу всего одновременно. Просто ел кашу с убоиной, и каша была хороша.

Двор гудел. Тесный Третьяков двор, где мы месяц назад стояли скромным отрядом наймитов при купце Касиме, нынче трещал по швам. Соседний дом тоже мы арендовали, и оба забиты под стрехи, а всё одно тесно – сотня рож на постое, не шутка. У ворот составлено оружие, аж козлы прогибаются. На верёвках сушатся чёрные плащи вперемешку с обмотками, и от этого двор походит на воронье гнездо и на баню. Под навесом храпят вповалку те, кто с ночи не спал. Со вкусом так храпят. За длинным столом режутся в кости, и Бес, судя по гоготу, опять всех обчищает.

А через забор, с соседней улицы, наших кормили.

Это шло весь день, сколько я видел. Люди, в основном женщины, подходили к тыну, окликали, совали через верх кто пирог, кто крынку, ну или рыбёшки вяленой. Парни сперва стеснялись, потом обвыклись, и теперь у забора стояла очередь с обеих сторон – с той совали, с этой принимали.

– Кормчий, добавки? – Луня с черпаком навис над котлом. – Каша нынче царская! Мне вот тётка одна масла дала кувшин… просто так дала, представляешь? Я говорю – за что? А она говорит – за всё.

– Клади.

Он плюхнул мне в миску от души и убежал кормить дальше. Я ел и смотрел.

Гнус сидел на бревне у ворот, охрипший до сипа, и всё равно рассказывал – двум молодым и трём чужим мальчишкам, повисшим на тыне, – как он нынче считал вильцев: «…а он на меня зыркает, понял, глазищи – во! А я ему пальцем так: сидеть! И сел! Их сотни, братцы, я за день пальцем пересчитал, у меня палец теперь казённый…» У поварни Окунь с перевязанной рукой чистил рыбу одной левой, наловчился. Смена с «Разящего» пришла час назад – Хвощ отказался меняться, так и сидит там на своей колоде. Кутырь отправился его подменять, ворча, что этот безногий чёрт скорее с пушкой обвенчается, чем с лавки слезет.

Моя ватага. Месяц назад – три десятка ножей. Нынче вот это всё.

Я доедал кашу, когда у ворот стало тихо.

Так тихо становится, когда входит кто-то, кого знают. Я поднял глаза. Через двор, мимо козел с оружием, мимо притихших игроков, шёл Путята и по лицу его я всё увидел раньше, чем он дошёл.

– От стариков я. Велели передать, чтоб зашёл. – Он помолчал и не удержался: – Долго сидели. До сумерек. Гордяту, говорят, водой отпаивали.

Двор навострил уши весь, до последнего храпевшего.

– Зайду, – сказал я и встал.

– Кормчий! – не выдержал Бес от стола, с костями в кулаке. – Ну хоть намекни – что там? Сладилось, нет?

Я поглядел на Путяту. Путята глядел в сторону, но улыбался.

– Каша не остынет – узнаете.

И двор заорал так, что с крыши снялись голуби. Эти черти всё поняли.

* * *

Мы шли вчетвером – я, Бес, Рыжий да Гнус. Город вокруг работал. После всякой осады дел куча. Праздник назавтра объявили, так что народ готовился. От посада тянуло гарью, там ещё копались – бабы разбирали своё, мужики таскали уцелевшее. У колодцев и на перекрёстках собирался народ, обсуждая случившееся. Замолкали, когда мы шли мимо, и глядели вслед. Кто кланялся, кто вслух благодарил. Один пьяный у тына заорал здравицу и сам себя уронил.

Радость в городе была. Только она не плясала – она стучала топором. Живые стучат, вот и вся радость после осады.

– Кормчий, – не выдержал Бес на втором перекрёстке. – Ну⁈ Я ж лопну. Чего старики?

– Согласны. Серебро дают – на флот, на верфь.

– И всё? Вот так просто?

– Не просто. Гордята орал вначале, но быстро выдохся.

– А сонный чего?

– Сонный сказал: серебро наше, счёт вести будем. Обманешь на резану – узнаешь, за что нас боятся.

Бес захохотал так, что с ближнего тына свалился кот.

– Они платят, корабли наши – и они же грозятся! Люблю торговых! Весёлые ребята!

– Пришли, – сказал Рыжий.

Гончарный конец жил тише прочих. Третий двор от угла глядел на улицу воротами такой синевы, что видно было даже в сумерках. За воротами горел огонь и пахло пирогами.

Створка распахнулась раньше, чем мы постучали.

– КОРМЧИЙ!!! – Радко раскинул руки во всю ширь ворот. – Пришёл! Нет, вы гляньте на него – пришёл! Клянусь всеми святыми, а я что говорил⁈ Я весь день говорю: придёт! Слово дал – придёт! А мне не верят!

– Кто тебе не верит, – донеслось со двора. – Я тебе слова не сказал. Я тебя не слушаю с обеда, дурака.

– Вот! Вот так весь день! – Радко даже не сбился. – Заходите, гости дорогие, заходите! Пироги! С визигой, с зайчатиной, с горохом! Три подноса напёк! Спрашивается – куда три подноса? А я знал! Сердцем чуял!

За столом под навесом сидел Грек. Сухой, седой, в старом кафтане с прожжённой грудью. Перед ним стояла кружка и лежал початый пирог, и по всему было видать, что сидит дед давно и уходить не собирается.

– Явился, – сказал он мне вместо здравствуй. – Ну иди сюда, дай погляжу.

Я подошёл. Он оглядел меня снизу вверх.

– Худой, – вынес он. – Палёный. И рожа наглая, как была. Садись, чего стоишь. – Он подвинулся на лавке, освобождая место рядом с собой, и это у Грека стоило иных объятий. – Я как гром твой утром услыхал – сразу понял: ты. Кто ж ещё, мать твою так. Весь город обосрался, а я сижу и думаю: ну, явился, зараза. Живой.

– Живой, – согласился я и сел.

– Это хорошо. – Он придвинул мне кружку. – Это ты молодец. А то тут без тебя такое было – вспомнить тошно. Этот вон, – кивок на Радко, – три дня осады мне в ухо ныл: пропали, пропали. Я ему говорю: заткнись, торгаш, Кормчий придёт. Не потому что я в тебя верую, понял, не возгордись. А потому что ты, паскуда, должен мне остался. За селитру. Должники – они живучие.

– Я ныл⁈ – взвился Радко, грохая подносом о стол. – Я⁈ Да я весь Гончарный конец держал! Ко мне бабы приходили – плакали, а я им что говорил? Я им говорил: не реветь! Придёт гром с низовьев – всех спасёт! Вот этими устами!..

– Этими устами ты пироги жрал, – сказал Грек. – В два ряда. Я видел.

– Это я с горя!

Бес уже лежал на столе. Гнус подвывал. Рыжий молча взял пирог, откусил и тут же второй цапнул. Значит вкусно.

– Ладно, – Грек отмахнулся от Радко, как от мухи, и повернулся ко мне. – Будет лаяться. Рассказывай, Кормчий. Всё рассказывай. А потом… – он глянул на меня из-под седых бровей, и в глазах у деда стояло то, что он никогда бы не сказал словами, – потом и мы тебе кое-чего расскажем. Тут у Радко новости водятся. Такие, что твоему грому понравятся.

Рассказывал я недолго – как умею. Подготовились, заставы снесли, на Яру гридь оставили, Глеба взяли, Вепря кончили. Радко всё равно ахал на каждом слове, всплёскивал руками и переспрашивал «а он что? а ты что?», а Грек слушал молча, жевал пирог и кивал изредка.

– … и стало быть, старики дали серебро, – закончил я. – Верфь ставить будут. Флот строить для меня. Глотку убираю.

– Глотку, – повторил Грек со вкусом. – Давно пора. Мытари, мать их. У меня через эту Глотку купорос втридорога выходит.

– Купорос! – Радко подскочил, будто его этим купоросом ткнули. – Вот! Вот про это я и говорю! Кормчий, ты сядь… ты и так сидишь – ну так слушай! Ты думаешь, Глотка – это всё? Глотка – это тьфу! Мелочь! Ты знаешь, что мне купцы рассказывают? Ко мне ж все ходят, у меня ж лавка теперь – во! У меня приезжие с низовий сидят, мёд пьют, языками чешут – а Радко слушает! Радко всё слушает!

– Ближе к делу, – сказал Грек. – До утра будешь подъезжать.

– Молчи, отрава! Я подвожу! – Радко перегнулся через стол и понизил голос до того шёпота, которым можно глушить рыбу. – Стрелка. Там, где наша Молгва в Вологу падает. Знаешь, что там стоит?

– Город княжий, – сказал я. – Знаю.

– Город! – Радко всплеснул руками. – Город – это стены да церква! А при городе, чуть выше по стрелке, – торжище! Холопий городок зовётся! И знаешь, чем он холопий? – Он оглядел нас всех по очереди. – Людьми, Кормчий. Там людьми торгуют. Большой торг, старый, со всей степи туда полон гонят. Весной степняки за зиму набранное пригоняют, с юга скупщики с серебром поднимаются – и идёт торговля. Наших, крещёных, продают, как скотину!

За столом стало тихо. Бес перестал жевать.

– А князь? – спросил я.

– А что князь? Князь долю берёт! – Радко хлопнул ладонью. – С каждой проданной головы – мыт! Он с этого торга кормится, и Орде дань с этого платит, всё чин чином, всё по закону ихнему! Понял, какой закон? Наших продают – и это у них закон!

– Погоди орать. – Грек отставил кружку. Дед посерьёзнел, и стало видно, что разговор этот они с Радко уже говорили меж собой, и не раз. – Ты дело скажи. Про межень скажи.

– А! Да! – Радко вскинулся. – Самое главное! Торг у них – не круглый год. Большой съезд – раз в году, как вода в межень пойдёт и степь просохнет. Через месяц, стало быть, или около того. Съедутся все. Степняки полон пригонят, с юга караван придёт – большой, каждый год ходит, с серебром на закуп. Купцы мои уже вниз потянулись, кто с товаром – под тот же съезд, там же не одними людьми торгуют, там ярмарка на всю Вологу… – Он вдруг осёкся и поглядел на меня внимательно. – Кормчий. А чего это у тебя лицо такое?

– Какое?

– А вот такое, как тогда, перед Лобановым двором.

Я поглядел на Грека. Грек глядел на меня – давно уже глядел, поверх кружки, и в прищуре его не было ни удивления, ни вопроса. Дед всё понял раньше Радко.

– Я вчера старикам сказал одну вещь, – проговорил я медленно. – Зачем доить своих, если ниже по реке есть чужие. Те, что людей наших в полон гонят.

– Сказал, значит, – кивнул Грек.

– Сказал. Только я думал – это дело нескорое. За Вологу с двумя стволами не ходят.

– А с четырьмя? – спросил дед просто.

Стало совсем тихо. Радко переводил глаза с меня на Грека и обратно, и рот у него открывался и закрывался – впервые на моей памяти беззвучно.

– Третий гром на моей кузне доспевает, – сказал я. – Четвёртая следом встанет.

– А у меня, – сказал Грек, – зелейного припасу наварено столько, что твоей кузне и не снилось. Я ж не сидел сложа руки, Кормчий. Я ж знал, что ты вернёшься.

И дед улыбнулся – первый раз за вечер, одними углами рта, и улыбка у него вышла такая, что Гнус рядом со мной перекрестился.

– Погодите… – Радко наконец обрёл голос. Он встал, опёрся о стол обеими руками и оглядел нас всех – меня, Грека, Беса с пирогом, Рыжего. – Погодите. Вы что это… вы это что – всерьёз? На Холопий городок? На княжий торг? Да там… да вы знаете, что там⁈ Там стены! Там гарнизон! Там степняков одних в съезд – сотни! Там…

– Радко, – сказал я.

– Что⁈

– Сколько на том торгу за год наших продают?

Радко замолчал. Сел. Поглядел на свои руки.

– Купцы бают – сотни за лето а то и тысячи, – сказал он тихо, без всякого крика, и стало слышно, какой у него голос, когда он не торгует. – Баб, детишек… Детишки дороже идут. Их на юг возят, далеко, оттуда не возвращаются… – Он поднял голову. – Кормчий. А возьмёшь меня с собой? Я не воин, ты не думай, я знаю, что не воин. Но я торговый. Я цены знаю, ряды ихние знаю, у меня там знакомцы сидят… Я тебе весь тот торг по дворам распишу. Только… – он сглотнул, – только ты их там всех погроми, а? Вот всех – и погроми.

Я поглядел на него. Потом на Грека. Потом на своих – Бес уже скалился, Рыжий доедал пирог с таким лицом, будто ему объявили сбор, Гнус что-то считал на пальцах, шевеля губами.

– Возьму, – сказал я. – Всех возьму. И знаешь, Радко, что самое смешное?

– Что?

– Они там серебро копят к съезду. Со всего юга везут – людей покупать. – Я взял пирог. – Вот на их серебро я и буду строить реку, где людьми не торгуют.

Грек крякнул и поднял кружку.

– За межень, – сказал дед.

* * *

Со двора Радко мы ушли за полночь, и ушли не домой.

Гнуса отдирали от третьего подноса силой – они с хозяином уже рядили, как встанут лавкой на Холопьем торгу «опосля погрома», – но, услыхав, куда идём, он утёрся и побежал первым.

У мостков Третьякова двора ждали. Две лодки покачивались у свай: в первой Клещ, Бугай да Ворон на корме, во второй Волк со скучающей рожей.

– Ночная прогулка? – Волк оглядел нашу четвёрку и пустые лодки. – Люблю. В прошлый раз мы на такой прогулке Лобанов двор обнесли.

– В этот раз тише будет. Ворон – к мельнице.

Клещ, уже взявшийся за весло, замер.

– К мельнице? – Он поглядел на меня, на Волка, снова на меня. – Это за сундуками, что ль? Поднимать?

– Поднимать.

– Так ты ж сам говорил – пущай лежат! Полтора месяца прошло, какая там пыль осела! – Он бросил весло и развернулся ко мне всем телом. – Кормчий. Ты нас среди ночи поднял. С отдыху. Всех разом. Ты так просто ничего не делаешь. Говори, что за дело.

Стало тихо. Только вода шлёпала под бортами.

– Ой, мужики-и… – Гнус уселся на банку и завёл – тем самым голосом, каким он у костра начинает про сома в три сажени. – Что я вам сейчас расскажу – вы вёсла погрызёте. Мы у Радко сидели, а к Радко нынче все купцы ходят, вся река ему в ухо шепчет…

– Короче, – сказал Волк.

– А короче нельзя! – обиделся Гнус. – Короче правда не влазит!.. Внизу, на стрелке, где Молгва в Вологу падает, торжище стоит. Холопьим городком зовётся. И знаете, мужики, почему холопьим? – Он обвёл лодки глазом, выдержал паузу, как заправский сказитель. – Потому что там людьми торгуют. Как скотиной. Ряды стоят, а в рядах – наши. Бабы. Детишки малые. Степняки по вёснам полон с набегов пригоняют – и в ряды. А князь тамошний… – Гнус поднял палец, – князь с каждой проданной головушки долю берёт! И Орде с той доли дань платит! Всё честь по чести у них, всё по закону – вот такой у них, мужики, закон!

– И через месяц у них съезд, – добил Бес, жёстко, без всяких сказительских пауз. – Большой торг. С юга серебро повезут – наших закупать. Сотнями за лето, купцы божатся. Детишки дороже всех идут.

Тишина стала другой. Я знал эту тишину. Она бывает перед тем, как ватага звереет.

– Паскуды, – сказал вдруг Бугай.

Все обернулись. Бугай говорил редко, а такого слова от него я не слышал вовсе.

– Щукарь так лается, – пояснил он тяжело. – На тех, кто Орде дань носит. Ссучившиеся, говорит. Своих продают, чтоб самим на печи сидеть. – Он сжал весло, и весло скрипнуло. – Князь, стало быть, долю берёт. С головы.

– С каждой, – сказал я. – А теперь считайте сами, зачем мы ночью на воде. Пушки наши доделают еще две. Корабль переделаем под них. Только одного нам для похода нехватает.

– Серебра, – выдохнул Клещ.

– Серебра. Флот снарядить, припас закупить – война его жрёт, как Бугай кашу. А оно лежит под мельничным колесом и полтора месяца ждёт своего часа. Вот час и пришёл.

Клещ поглядел в черноту, где стояла мельница. И считалка в его глазах сошлась.

– Лобаново серебро… – проговорил он медленно. – Стало быть, Лобановым серебром мы пойдём громить торг, где его дружки-князья наших продают?

– В самое рыло, – сказал Бес.

– ГРЕБИ! – взревел Клещ так, что с камыша сорвались утки. – Чего сидим⁈ Бугай, наваливай! Там наше лежит, заждалось!

И лодки рванули – я едва не сел на дно.

Один Волк не грёб. Он сидел, откинувшись, и глядел на меня через воду, и на лице его медленно проступала довольная волчья ухмылка. Этот понял раньше всех и дальше всех. Про то, что после такого дела на всей Вологе не останется никого, кто не знал бы, чей теперь на реке гром.

– Дело, – сказал Волк. – Вот это, Кормчий, дело.

Мельница выросла из темноты чёрным горбом, колесо торчало из воды гнилыми рёбрами. Лодки свели борт к борту над омутом, и я опустил ладонь в воду.

Дар развернул дно. Яма на четыре сажени, бурелом, и в щелях завала – три угловатых тени, чуть затянутые илом. Первый у топляка. Второй под козырьком из брёвен. Третий у сваи. Лежат. Дождались.

– На месте, – сказал я. – Бес, Рыжий – раздевайтесь, парой пойдёте. Верёвки при сундуках, мы их следом топили. Ныряете, подаёте конец наверх – я веду. Остальное – тренога да спины. Волк, жердьё у колеса видишь? Вяжем.

Бес стянул рубаху и поёжился над чёрной водой.

– Глубоко?

– Четыре сажени. Хватит дыхания, если языком там не молоть.

– Когда это я под водой… – Он не договорил, потому что Рыжий молча ухнул за борт первым, окатив его с головы до пят. – Ах ты ж рыжая душа!..

И ушёл следом.

Работали долго. Двое шли вниз по моей ладони и выныривали с верёвкой в зубах, как псы с уткой. Тренога скрипела, верёвка резала ладони, Бугай тянул так, что жердьё гнулось дугой. Первый сундук вышел из воды чёрный, в бородах ила, с него лило, как с утопленника, – и когда он лёг поперёк лодки, борта осели к самой воде.

– Здоров, – прошептал Клещ, трогая крышку. – Я уж забыл, какой он здоровый… А глянуть можно? Одним глазком. Для сердца, как Радко говорит.

– На дворе наглядишься.

Второй пришлось брать с боем – засосало в ил. Бес с Рыжим ныряли к нему на пару, обкапывая руками с двух сторон, – и после последнего вылезли оба такие, что их молча завернули в кожухи и сунули одну флягу на двоих.

– Т-третий сам д-доставай, – простучал Бес. – М-мы всё.

– Третий пусть лежит.

Клещ, крепивший груз, поднял голову.

– Как – лежит? Он же там!

– Там и полежит. – Я кивнул Ворону на вёсла. – Все яйца в одну лодку не кладут. Омут его полтора месяца стерёг – постережёт ещё. Понадобится – приплывём.

Волк поглядел на меня поверх сундука.

– Хозяйственный ты, Кормчий. Как моя покойная бабка. Та тоже кубышку в трёх местах держала.

– Умная была бабка.

– Умная. Деда пережила.

Пошли вверх вдоль камыша. Гнус на корме вполголоса уже рассказывал Ворону, какая на Холопьем торгу ярмарка и какие там ряды, – и выходило у него так, будто он там лавку держал.

К Третьякову двору подошли в серый час, когда ночь кончилась, а утро ещё не решилось. Сундуки затаскивали всем скопом, по одному, и молодой часовой у ворот глядел на это, открыв рот, пока Волк не посоветовал закрыть – ворона влетит.

Я зашёл во двор последним и постоял, слушая, как в подклете глухо стукнуло дерево о землю.

Сегодня – суд. Площадь, народ, Глеб перед городом, который он жёг. Потом пир, который Устье заслужило, как никто. А после пира – работа.

Река у меня теперь длинная, до самой Вологи. И серебра на неё хватит.

Глава 24

С утра Третьяков двор возился как у бани перед свадьбой.

– Да не так ты ремень цепляешь, дубина! Пряжка на левую сторону!

– А я говорю – на правую!

– На левую! Ты в строю пойдёшь или коров пасти⁈

Двор наряжался. Слово-то какое – а другого не подберу. Моя ватага, которая в походе спала в сапогах и жрала с ножа, нынче скреблась, чесалась, плелась и начищалась, как девка на выданье. Чёрные плащи с вечера отбиты и развешаны. Доспех надраен речным песком до тусклого злого блеска. Бес третий раз перевязывал оголовье – не так сидело. Гнус выпросил у соседки гребень и драл им волосы с таким лицом, будто пытали.

– Кормчий! – Клещ повернулся ко мне, разведя руки. На нём всё сидело вкривь. – Глянь, а? Ну не моё это. Я в железе как медведь в корыте.

– Зато медведь страшный, – утешил Бес. – Ты, главное, не чешись прилюдно.

– А чего они там не видали? Мы ж им плотину палили – не чесались…

– То война, дурья башка. А то – выход. – Лыко, уже собранный, разъяснял снисходительно: – На войне тебя боятся. На выходе – уважают. Разница.

– Какая?

– Боятся – это когда бегут. А уважают – когда сами дорогу дают.

Волк вышел из дома последним, и двор на вздох притих.

Вот кто умел носить чёрное. Плащ, доспех, перевязь – всё сидело на нём, как шкура на звере, и даже я поглядел дважды. Порода, ничего не скажешь. Боярская кость и в разбое кость.

– Ну? – Волк оглядел строй, поморщился на Клеща, поправил ему пряжку одним движением. – Идём князей хоронить. Не каждый день, между прочим. Соберитесь, смерды, – на вас город смотреть будет.

– А ты, гляжу, выспался ради такого, – не удержался Бес. – Румяный весь. Или свёклой щеки подводил?

– Я, в отличие от некоторых, ночью не нырял за… – Волк осёкся на полуслове, покосился на молодых у ворот, – … за раками.

– Знатные были раки, – вздохнул Клещ мечтательно. – Увесистые.

Шли через город строем, и город делал то самое, про что говорил Лыко: давал дорогу.

Народ тёк к площади со всех концов – весь город тёк, с бабами, с детьми на плечах, с дедами, которых вели под руки, – и при виде нас поток раздавался, прижимался к тынам, и по нему бежал шёпот, как ветер по ржи: чёрные, чёрные идут. Мальчишки бежали вдоль строя стайкой. Какая-то старуха крестила нас с крыльца – поблагодарила так.

У поворота на площадь в толпе замахали руками.

– Кормчий!!! Сюда! Мы тут! Мы вам место!.. – Радко, в новом кафтане, пунцовый от натуги, растолкал локтями пол улицы. – Я с рассвета стою! Я говорю – Кормчий пойдёт, надо встать, чтоб видно! А этот говорит – чего там глядеть, топором махнут да и всё…

– Я не так говорил. – Грек стоял рядом, сухой и торжественный, в чистом кафтане, из под которого, впрочем, всё равно торчала прожжённая рубаха. – Я говорил: казнь – дело скучное. Умный человек ходит не глядеть, а слушать. Нынче, – он поднял палец, – будут говорить интересное. Я чую.

– Чует он! Носом своим палёным!..

Мы прошли, и я успел увидеть, как Грек, не глядя, ухватил Радко за шиворот – тот полез было за нами прямо через строй.

Площадь открылась вся разом – и я такой её ещё не видел.

Народу стояло – яблоку некуда упасть. Площадь, крыши, тыны, деревья, всё было усажено людьми. Посреди возвышался помост – свежего тёса, сколоченный за ночь, и на нём столб да колода. У помоста – стража Твердилы в два ряда. Сбоку, на почётном месте, – скамьи. Посадник Судимир в лучшем своём при бархатной шапке, вокруг бояре, купцы первой руки, всё, что в городе зовётся властью.

А настоящую власть я нашёл не сразу.

Сонный сидел на чужом крыльце через площадь, в тени навеса, среди каких-то старух, и издали был неотличим от дремлющего деда, каких на всякой площади дюжина. Гордяту я выцепил у весовой избы. Он стоял в толпе бояр средней руки, сухой, незаметный, глядел мимо помоста. Румяный нашёлся у купеческих рядов, смеялся чему-то с приказчиками.

Четвёртого я не нашёл.

Я прошёл толпу глазами дважды, но молчуна не было нигде. Или был так, что и я не видел.

Мы встали по правую руку от помоста, строем, чёрной стеной. Толпа глядела на нас во все глаза, и я слышал, как в передних рядах вполголоса разбирали, который тут Кормчий.

– Вон тот, высокий!

– Да не, высокий – это Волк ихний. Кормчий – вон, слева.

– Такой молодой?..

– А ты на рожу, на рожу его глянь. Молодой, да смотрит – как глядит.

– Ой, девоньки, а глазищи-то…

– Чего глазищи?

– Да ничего. Стою вот и крещусь.

– А правду бают, он с водяным кумовья? Мне сваха божилась: он на воду глянет – и вода ему кажет, где чего лежит.

– Дура твоя сваха. Не с водяным. С Чернобогом у него уговор, вот с кем. Он ему железо – тот ему кровь. Мне зять сказывал, а зятю люди с пристани.

– Свят-свят…

– А гром у него в бочках сидит, слыхали? Наловил громов в грозу, в бочки посадил и смолой залил. Надо ему – крышку открывает.

– Брешешь!

– Вот те крест! У него на корабле два горба – думаешь, чего это? Бочки и есть!

– А чёрные-то, чёрные – хоть бы один улыбнулся. Стоят, как ночь.

– Им нельзя. У них зарок: улыбнёшься не в черёд – сила уйдёт.

– Да лаптем тебя… Вон тот, щербатый, – лыбится же!

– Это который? А, энтот… Ну, стало быть, у энтого сила уже ушла.

– А вон тот, здоровенный, – это ж какого лешего сын?

– Это Бугай ихний. Он, бают, тот гром и выпускает.

– Врё-ёшь!

– Мужики, а Кормчий-то – женатый?

– Тьфу, дура! О чём думаешь!

– А чего? Я вдовая. Я интересуюсь хозяйственно.

Ударило било и гул над площадью стал оседать.

На помост, одёрнув полы, поднялся посадник Судимир. Огладил бороду, оглядел площадь – и я отдал ему должное: волновался мужик, а держал себя крепко.

– Народ устьевский! – Голос у него был кованый, доставал до дальних крыш. – Ведите!

И от воротной башни, через живой коридор, повели Глеба.

Глеба вели через площадь долго – толпа подавалась нехотя, и стража Твердилы раздвигала её древками.

Он шёл сам. В этом ему не откажешь. Руки в железе, шаг ровный, голова поднята – шёл, как учили с детства ходить перед людьми, которых не считаешь за людей. Чистый кафтан ему оставили, сапоги тоже, и он нёс себя через рёв и плевки, глядя поверх голов, на одному ему видную точку над крышами.

Князь. Кость от кости, помазанник.

Я глядел на него и видел то, что видел в каждом порту той своей жизни. Смотрящего. Крышу. Обычного берегового пахана, каких на любой большой воде по дюжине. Этот стриг проходящие караваны, драл долю с рыбаков, жёг тех, кто не платил, а когда своих кулаков не хватило – привёл чужих, отмороженных, и спустил на город, который не лёг под него. Вся разница с портовой шпаной – папаша его тем же промышлял, и дед промышлял, вот и вся родословная. Корона на кистене.

Вот и решил он рожу держать до конца, авось в легенду войдёт.

Не войдёшь, дружок. Легенда нынче не про тебя будет.

Его подняли на помост, поставили у столба. Ударило било, и площадь стала стихать.

Судимир Микулич вышел на край помоста.

– Народ устьевский! – Тишина легла наконец вся. – Ведомо вам, кто перед вами. Глеб, князь Крутецкий! Спрашиваю тебя, народ, при всех спрашиваю, как деды спрашивали: в чём вина его? Говорите!

И город заговорил.

Первым поднялся мужичий голос:

– Посад! Посад мой где, ирод⁈ Двадцать лет ставил! Голыми руками!..

И прорвало.

– Мыто драл! На заставах последнее выгребал! Куны не заплатишь – товар забирает!

– Сына мово! Сына на заставе убили евонные! За рыбёшку!..

– Рыбу отнимал! Неводы рвал! Чем детей кормить, ирод⁈

– Вильцев привёл! Нелюдей на нас навёл!

– Марфу мою… Марфу с внучкой в полон угнали, где они теперя⁈ Где, я тебя спрашиваю?!!

Площадь ревела. Яслушал эту перекличку и думал, что вот он, счёт. Настоящий, без грамот. Серебро не мера. Мера – вот эта баба в третьем ряду, которая не кричит ничего, а просто стоит и смотрит на помост, и по лицу её всё течёт и течёт.

Глеб слушал. Всё так же – поверх голов.

Один раз только его проняло. Когда про вильцев заорали в десять глоток разом, он повёл щекой, будто муху согнал. Не вина его проняла. Досада. Досадовал, надо думать, что мясо подвело – не взяло стену.

– А ещё, народ устьевский! – Судимир поднял руку, пережидая рёв. – Ещё скажу вам то, чего не все ведают! Был в городе нашем человек – первым богачом слыл, первым купцом звался. Гордей Лобан!

Площадь ахнула.

– Так знайте ж на чьё серебро смуту в городе мутили, купцов честных стравливали, убийц во дворы подсылали⁈ Его серебром! А серебро – чьё? – Судимир развернулся и ткнул рукой в Глеба. – Его! Княжье! Лобан городу своему яму рыл за Глебовы куны, ждал, покуда вы, люди устьевские, сами ворота отворите! Не отворили! Так он вильцами стал отворять!

Вот теперь заревело так, что с крыш посыпались мальчишки.

Я стоял и смотрел, как это делается, – и, признаться, любовался. Судимир вёл вече, как хороший кормчий ведёт лодью. Лобана приплёл в самый нужный миг – теперь в народной голове смута, Глеб и вильцы сплелись в одну верёвку, и верёвка эта сама собой захлёстывалась на княжьей шее. Ай да посадник.

– Что скажешь, князь? – Судимир повернулся к столбу. – Дадено тебе слово. Говори перед народом.

Стало тихо – любопытство сильнее злобы.

Глеб медленно, впервые за всё утро, опустил взгляд с крыш на площадь. Обвёл её – скамьи, толпу, чёрный наш строй. На мне взгляд запнулся на полвздоха, ну а я усмехнулся ему прямо в рожу. Потом он усмехнулся – криво, по-волчьи, только волк из него так себе – и сказал негромко, но в тишине донеслось до краёв:

– Смердам – князя судить? – Он повёл плечом в железе. – Меня Бог ставил. Богу и снимать. А вы… – он снова поднял глаза поверх голов, – вы завтра сами друг друга пожрёте. Без меня.

– Услышали тебя, – сказал Судимир ровно. И повернулся к площади: – Каков приговор, народ устьевский⁈

Одним словом ответила площадь. Одним, в сотни глоток, и слово это ударило в стены и вернулось эхом:

– СМЕРТЬ!

Я поглядел через площадь – на крыльцо в тени навеса.

Сонный дед среди старух сидел, прикрыв веки, сложив руки на животе. Дремал себе. Только губы у него шевельнулись. Может, молитву прочёл, а может, посчитал что-то. С него станется.

Дальше всё сделалось быстро и буднично – и правильно, что буднично.

На помост поднялся палач – здоровенный мужик в холщовой рубахе, с лицом, которого не запомнишь. Глеба подвели к колоде. Он дёрнул плечом опустился на колени и лёг шеей на дерево, будто всю жизнь репетировал. Последняя княжья работа: красиво лечь.

Топор поднялся и упал.

Бабы заголосили по своим. Мужики крестились. Кто-то на задах крикнул было «слава» – но его не подхватили. Не то стояло у площади в горле.

Стража уносила с помоста то, что осталось от князя, а площадь не расходилась. Сотни людей стояли и молчали. Страх кончился – беда осталась. Посад в головешках, порт в углях, полгорода без крова. Казнь беду не лечит.

И тут Судимир Микулич показал, что хлеб свой ест не зря.

Он вышел на край помоста и голосом, от которого шарахнулись птицы, развернул день:

– Народ устьевский! Смерть мы видели – будет! Теперь о жизни говорить станем! – Он выждал, пока стихнет. – Вчера стоял наш город на краю. Ждали мы утра – и не чаяли дожить до полудня! Кто ж нас от того края отвёл⁈ – Рука его пошла в нашу сторону. – Вот они стоят! В час, когда все нас бросили, когда соседи отвернулись, – эти люди пришли с реки и встали за нас! Кланяюсь вам, гости дорогие, от всего города – в пояс!

И поклонился, коснувшись рукой помоста.

Площадь грохнула.

– КОРМ-ЧИЙ! КОРМ-ЧИЙ!

Рёв встал стеной. Шапки пошли в небо. Наш строй стоял чёрной скалой, и только Бес не выдержал – вскинул кулак, и площадь взревела вдвое сильнее. Судимир переждал, подняв обе руки:

– А посему oбъявляю, народ: нынче вечером – пир! Всем городом! Столы – на площади, бочки – от города, и пусть попробует кто нынче остаться голодным!.. – Он повернулся к нам. – Кормчий! Выйди к народу, не побрезгуй! Дай людям на тебя поглядеть – заслужили!

Вот теперь – пора.

– Клещ. Бугай. Несите.

Я пошёл к помосту один, через открывшийся в толпе проход, и рёв катился за мной, как вода за лодьёй. А позади, от нашего строя, уже двигалась ноша.