Текст книги "Речной Князь 6 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4

Школа у отца Никодима стояла под навесом, между поварней и стройкой, и была она – четыре чурбака, доска на козлах да куча золы.

Я шёл мимо и остановился, потому что оттуда доносился знакомый звук: сухой щелчок по лбу.

– Не вертись, – говорил Никодим. – Пиши.

Он сидел на чурбаке – тощий, длинный, в рясе, которая давно перестала быть рясой и стала просто одёжей. Расстрига был не благостный. Он был жилистый, злой на бестолковость и на всякое баловство отвечал костяшкой в лоб, без замаха, но метко.

Перед ним на земле сидело десятка два мальцов. Писали кто чем. У кого береста и уголёк, а больше – палочкой по разровненной земле.

Я подошёл и стал в сторонке.

– Аз, – говорил Никодим. – Ну? Гринька, что это?

– Аз, – сказал Гринька.

– А это?

– Буки.

– А вместе?

Гринька насупился.

– Ну… аз-буки.

– А зачем они вместе?

– Дык… – Гринька поглядел по сторонам, ища помощи. – Чтоб азбука была?

– Тьфу на тебя.

Смоляк рядом рисовал не буквы, а рожу с рогами. Никодим, не глядя, дотянулся и щёлкнул его по темени.

– Ай!

– Стирай.

– Так я ж…

– Стирай.

Смоляк, бурча, разровнял землю ладонью.

Я поглядел на эту публику. Половина сидела с постными рожами и явно отбывала. Сёмка-хромой ковырял болячку на коленке. Двое в заднем ряду откровенно дремали.

Никодим заметил меня и поднялся.

– Кормчий.

– Сиди, отче. Как идёт?

Он покосился на своих учеников и понизил голос.

– Скверно идёт, – сказал он. – Не потому, что глупые. Глупых тут нет, тут иное. Они не разумеют, зачем это.

– А ты объяснял?

– Объяснял. – Никодим вздохнул. – Я им про Писание, про душу, про то, что грамотный ближе к Богу, а они слушают и глазами хлопают. Им бы за козами бегать да в реке плескаться, а я им про душу.

– Дай-ка я попробую.

Никодим поглядел на меня с сомнением, но отступил.

Я вышел на середину. Мальцы подобрались – при мне они не дремали и не рисовали рож.

– Гринька, – сказал я. – Возьми бересту и уголёк.

Он взял.

– Пиши: Хвощу. Готовь орудие.

Гринька засопел, высунул язык и стал царапать. Писал он коряво и долго. Мальцы вытянули шеи.

– Написал?

– Написал. – Он показал.

Написано было криво, но разобрать можно.

– Теперь беги на берег и отдай Хвощу. Не говори ему ничего. Просто отдай и стой.

Гринька сорвался и умчался.

– А теперь глядите туда, – сказал я, и все повернулись к берегу.

Ждать пришлось недолго.

С берега донеслось:

– К ОРУДИЮ!

Оттуда, снизу, было видно, как расчёт побежал к колоде. Как Кувалда прогнал банник, как Окунь пошёл к бочонку с ложкой, как Прон взялся за колотушку.

Мальцы смотрели, раскрыв рты.

– Видали? – сказал я. – Я туда не ходил. Я тут стоял, с вами. А там сейчас люди работают, потому что Гринька отнёс им три слова.

– Так это ж Гринька отнёс, – сказал Смоляк. – Он бы и так сказал.

– Сказал бы. А если б забыл? Или переврал? Ты Гриньке своё имя доверишь, а свою жизнь?

Смоляк подумал.

– Не доверю, – сказал он. – Он вчера полкраюхи забыл, что нёс, и сам сожрал.

– Врёшь! – донеслось от берега, где Гринька уже разворачивался бежать назад.

– Вот, – сказал я. – А написанное не забудет и не переврёт. И вот это, малые, первое, что грамота даёт: твой голос идёт туда, где тебя нет.

Сёмка перестал ковырять коленку.

– А второе? – спросил он.

– А второе поважнее будет.

Я присел перед ними на корточки, чтоб быть вровень.

– Скажите мне вот что. Пахом-гончар сколько лет ремеслу учился?

Мальцы переглянулись.

– Дык он старый, – сказал кто-то. – Всю жизнь, поди.

– Всю жизнь. Он знает, какая глина годится, а какая нет. Знает, сколько сушить, сколько жечь, чем мешать. Он знает такое, чего в Хлынове больше не знает никто. – Я оглядел их. – А теперь скажите: где всё это у него лежит?

Молчание.

– В голове, – сказал Сёмка неуверенно.

– В голове. И только там. – Я помолчал. – А что будет, когда Пахом помрёт?

Мальцы притихли.

– Помрёт – и всё пропадёт, – сказал я. – Много лет ремесла, все его находки, все ошибки, за которые он платил, – всё исчезнет вместе с ним. И внук его будет учиться заново, с самого начала. И будет мучиться теми же муками, и портить те же горшки, и доходить до того же самого – тридцать лет спустя.

– А отчего так? – тихо спросил Смоляк.

– Оттого, что не записано.

Я подобрал уголёк и прочертил на бересте черту.

– А теперь слушайте другое. Мы с вами льём ядра из раствора, который каменеет. Слыхали?

– Слыхали!

– А знаете, откуда мы про этот раствор узнали?

– Ты придумал! – сказал Гринька, подбегая и плюхаясь на своё место.

– Не я. Я знать не знал, как его делать. Его придумал грек, который жил на юге. – Я поглядел на них. – И помер он сотни лет назад. Сотни, малые. От него самого и костей не осталось. А наука его дошла до нас, до этого берега, и мы вчера этой наукой перебили ель за восемьдесят сажён.

Тишина стала другая. Даже задние окончательно проснулись.

– Как дошла? – спросил Сёмка.

– По цепочке. Кто-то записал. Другой прочёл и передал. Третий записал по-своему… – Я развёл руками. – А могла и не дойти. Это долгий срок, много чего потерялось по дороге. Сколько такого пропало навсегда, никто и не сочтёт.

Я поднялся.

– Вот теперь главное. Слушайте внимательно, потому что я вам сейчас работу дам, а не сказку рассказываю.

Они смотрели снизу вверх.

– В Хлынове нынче есть то, чего нет больше нигде на свете. Микула знает, как ковать ствол из полос и сажать обручи. Пахом знает, как лить каменное ядро. Бес с Гнусом знают, как варить и зернить зелье. Хвощ знает, как наводить и с какой меры бить. Щукарь знает, как вязать это железо к судну, чтоб не разнесло. Наши мастера много знают еще всего. Как дома строить, как печи класть, как горшки делать.

Я оглядел их.

– И всё это лежит в их головах. Больше нигде.

– И ежели они помрут… – начал Гринька.

– Ежели они помрут – всё пропадёт. И через сто лет какой-нибудь малец опять будет с нуля мучиться, и опять ему на это уйдёт жизнь.

Я помолчал.

– А теперь скажите: кто это может записать?

Они молчали.

– Пахом не может – он неграмотный. Микула не может. Хвощ не может. Бурилом читает через слово, и то мучается. – Я поглядел на них. – Из всего Хлынова читать и писать умеют я, Волк, отец Никодим и Бес, да и тот через пень-колоду.

– И мы, – сказал Гринька.

– И вы. Когда выучитесь.

Я присел снова.

– Вот вам работа. Кто выучится писать – тот пойдёт ходить за мастерами. Будет стоять рядом, глядеть, спрашивать и записывать. Как что делается, из чего, в каком порядке, сколько чего класть, что бывает, когда сделаешь неправильно.

Я показал им бересту.

– И из этого будет книга. Книга Хлынова. В ней будет всё, что мы знаем. И когда Пахом помрёт, а он помрёт, потому что все помрут, – его ремесло останется. И моё останется. Через сто лет мальчишка возьмёт эту книгу и с неё начнёт – не с пустого места, как мы, а с того, куда мы дошли.

Мальцы сидели молча.

– Так это ж… – Смоляк заморгал. – Это ж выходит, что мы вроде как…

– Выходит, что вы будете хранить всё, что Хлынов знает, – сказал я. – И то, чего ещё не знает, тоже будете хранить, потому что мы будем узнавать дальше, а вы записывать.

– Кормчий, – сказал Сёмка. – А меня возьмут? Я ж хромой.

– А тебе к мастерам не бегать. Тебе сидеть и писать.

Он выпрямился.

Гринька поднял руку, как на вече.

– Кормчий. А ежели кто чужой эту книгу украдёт?

Я поглядел на него внимательно.

– Хороший вопрос, – сказал я. – И вот тебе ответ: книгу мы будем беречь как пушку. Про то, где она лежит и что в ней, будут знать немногие. И вы будете в числе тех немногих, а стало быть, за язык свой станете отвечать головой.

Гринька сглотнул.

– Я не проболтаюсь, – сказал он.

– И я! – сказал Смоляк.

– И я! – заорал Сёмка.

Заорали все разом, вскочили, замахали руками.

Отец Никодим стоял за моей спиной и молчал. Потом сказал негромко:

– Кормчий.

– Ну?

– Я им три дня про душу говорил. Про то, что грамота – свет.

– И что?

– А ты им сказал, что они будут беречь чужое ремесло от смерти. – Никодим покачал головой. – И они поняли.

– Так это и есть про душу, отче. Просто другими словами.

Он поглядел на меня искоса.

– Опасный ты человек, Кормчий, – сказал Никодим. – Ты словами делаешь то, что иные плетью не сделают.

– Плетью такого вовсе не сделаешь.

– Знаю. Оттого и говорю, что опасный. – Он повернулся к своим. – А ну сели! Сели, кому сказано! Уголёк взяли! Аз!

– АЗ! – рявкнули два десятка глоток.

Я пошёл дальше, а за спиной у меня отец Никодим гонял азбуку так, что впервые за всё время его было слышно на весь берег.

* * *

Гончарное место я не узнал.

За те дни, что я туда не заглядывал, у обрыва вырос целый двор. Дымила известковая печь – приземистая, обмазанная глиной, с длинным зевом. Рядом, под навесом, сохли кирпичи рядами. Дальше, на утоптанной площадке, стояли формы: не две и не три, а десятка полтора, все обвязанные верёвками крест-накрест.

И ядра.

Они лежали в коробах. В одном коробе – годные, в другом брак. Годных было десятков пять. Брака – вдвое больше.

Первуша с двумя парнями дробил обожжённый кирпич колотушками, и над ними стояло рыжее облако. Онисим возился у печи. Пахом сидел на своём чурбаке и мешал раствор в корыте – сам, никому не доверяя.

– Здорово, мастера.

Пахом поднял голову и я сразу увидел, что с ним что-то не то.

Он был серый. Не от усталости – усталого я бы отличил. Он был серый той серостью, какая бывает у человека, который плохо спал.

– Здоров, Кормчий, – сказал он и снова взялся мешать.

Я подошёл, поглядел в короб с готовыми ядрами. Взял одно. Оно было гладкое, шершавое на ощупь, тяжёлое – не думал, что раствор даст такую тяжесть.

– Микула окалины подсыпал? – спросил я.

– Подсыпал. Два короба привёз, глухой этот ваш. – Пахом не поднимал головы. – С окалиной оно тяжелей выходит. И щебня речного я туда мелкого мешаю, для крепости.

– И как?

– А ты сам глянь.

Он кивнул на пень, стоявший в стороне. На пне лежало разбитое ядро – расколотое пополам, и я поднял половинку. Скол был плотный, серый, с чёрными вкраплениями окалины.

– Пробовали?

– Пробовали, – сказал Пахом. – Я их этой самой кувалдой бью. Которые с первого удара разваливаются – те в брак. Которые с третьего – те годные.

– С третьего?

– С третьего. – Он наконец поднял глаза. – Кормчий, я тебе одно скажу. Как оно… как оно ель-то перебило…

Он замолчал.

– Ну?

– Я не спал, – сказал Пахом.

Он бросил месить и вытер руки о передник.

– Я, Кормчий, много лет посуду делаю. С двенадцати лет за кругом. Я миски делал, кувшины, горшки под кашу, корчаги под мёд, детям свистульки лепил. Я на свадьбу горшки лепил, на поминки лепил. Вся моя жизнь – глина да огонь.

Он поглядел на короб с ядрами.

– А вчера я стоял на яру и глядел, как моё изделие ель ломает. Я его этими вот руками лил. Я его из формы вынимал, обстукивал, чтоб заусенцы сбить. Я его гладил, чтоб ровное было.

– И что?

– А то, что оно ель сломало, – сказал Пахом. – А в ели-то ничего худого не было. Ель просто стояла.

Он замолчал. Первуша с мальцами перестали дробить и слушали.

– Я ночью лежал и думал, – сказал Пахом. – Ель стояла – и нет ели. А ведь это не ель, Кормчий. Это ж не про ель вовсе. Ты в людей их кидать будешь.

– Буду.

– Вот. – Он кивнул. – И вот я лежу и думаю: а сколько их будет-то? Тех, которых моим горшком… то есть моим ядром…

– Много, – сказал я.

Пахом поглядел на меня.

– Ты хоть не врёшь, – сказал он. – И на том спасибо.

Он поднялся, прошёлся вокруг корыта, вернулся.

– Я тебе, Кормчий, не отказываю, – сказал он. – Ты не подумай. Я буду лить, покуда руки держат. Я ж не дурак, я понимаю: не мы, так нас. Придёт Глеб, и первым делом наших в холопы. Я это понимаю, и оттого лью.

– Но?

– Но душу мою эта работа гложет, – сказал Пахом просто. – Вот и всё, что я хотел сказать. Гложет – а я лью. Такие дела.

Я помолчал.

Утешать его было бы враньём, и он бы это унюхал. Оправдываться – тоже.

– Пахом, – сказал я. – А хочешь, скажу, что я про это думаю?

– Скажи.

– Я думаю, что мы с тобой оба виноваты, и вины этой с нас никто не снимет. Ни поп, ни атаман, ни то, что нам деваться некуда. Что мы делаем – то мы и делаем, и знаем это.

Пахом кивнул.

– И ещё я думаю вот что, – сказал я. – Всякий раз, когда где-то придумывали, чем убивать сподручнее, – придумывали не злодеи. Придумывали мастера. Кузнец, который сковал первый топор, тоже до того подковы делал. И он тоже, поди, лежал ночью и думал.

– И что ему думалось?

– То же, что и тебе. – Я поглядел на короб. – А поутру он вставал и ковал дальше. Потому что если он не скуёт, скуёт сосед и соседский топор придёт к нему в дом.

Пахом пожевал губами.

– Складно, – сказал он. – И не утешает ни капли.

– Оно и не должно утешать. Утешать – это к попу. А мне тебе врать нельзя, ты мне ядра льёшь.

Гончар вдруг усмехнулся – впервые за весь разговор.

– Вот за это я тебя, Кормчий, и терплю, – сказал он. – Ты меня в такое втравил, что мне на том свете отвечать. А врать не врёшь.

Он сел обратно к корыту и взялся мешать.

– Ладно. Ты по делу пришёл или душу мою пытать?

– По делу.

– Ну говори.

Я подошёл ко второму коробу – тому, где лежал брак.

Их было много. Одни треснули при вынимании из формы, у других откололся край, третьи вышли кривые – со сдвигом, потому что половины формы разошлись. Были и такие, что просто рассыпались в руках.

– Куда деваете? – спросил я.

– В замес обратно, – сказал Пахом. – Бьём кувалдой да в новый раствор мешаем, как ты и велел. Ничего не пропадает.

Я взял из короба обломок. Он лежал в ладони – с кулак размером, с острыми сколами по краю.

Повертел.

Потом взял второй. Третий.

– Пахом.

– Ну?

– А много его?

– Брака-то? – Гончар махнул рукой. – Прорва. Из трёх отливок одна годная, дай бог. Мы ж не мастера в этом деле, мы наощупь идём.

Я стоял с обломком в руке и глядел на короб.

Ядро – это одна дыра. Против лодьи – самое то. А если на палубе стоят сорок человек и ждут абордажа? Или степная конница на нас прёт, что ещё более реалистично.

Одно ядро выкосит троих, если повезёт. И всё.

А нам надо не троих.

– Пахом, – сказал я. – Не мешайте больше брак в замес.

Он поднял голову.

– Это как? Ты ж сам велел.

– Велел, а теперь отменяю. – Я подкинул обломок на ладони. – Копите. Всё, что бьётся, – в отдельную кучу.

Пахом поглядел на короб. Потом на меня. Потом опять на короб – и в глазах у него медленно проступило понимание.

– Кормчий, – сказал он. – Ты что удумал?

– Собери мне вечером мастеров, – сказал я. – Всех. Микулу, Дубину, Хвоща, пороховщиков. И ты приходи.

– Да ты скажи!

– Скажу при всех, чтоб дважды горло не рвать. – Я положил обломок обратно в короб. – Одно скажу: ядро у нас есть, чтоб лодьи ломать. А теперь мне надо то, чем людей на палубе косят.

Пахом медленно опустился на чурбак.

– Боги лесные, – сказал он. – А я-то думал, хуже уже не будет.

* * *

Собрались вечером, у Пахомовой печи – тут и место было, и свет от горна.

Пришли все, кого звал. Микула с Архипом, Дубина, Щукарь, Хвощ на закорках у Кувалды, пороховщики втроём. Пахом сидел у своего круга и молчал, а рядом с ним стоял короб с браком, который я велел не мешать в замес.

Я вытряхнул этот короб прямо на землю.

Обломки раскатились по утоптанной глине, размером от кулака до мелкой крошки.

– Вот, – сказал я. – Про это разговор.

Мужики поглядели.

– Дык это ж брак, – сказал Дубина. – Пахом его в замес пускает.

– Пускал. Больше не будет. Точнее будет, но не весь.

Я присел и подобрал один обломок.

– Слушайте задачу. Ядро у нас есть. Оно бьёт всё, что на пути. – Я провёл рукой прямую линию. – А путь этот шириной в кулак. Ядро выкосит троих, если станут в ряд. Ну, четверых, если повезёт.

– И то немало, – заметил Микула.

– Немало. А теперь думайте. Идёт на нас Глебова лодья. На ней сорок гридней с копьями и крючьями, стоят вдоль борта и ждут, когда сойдёмся. Бьём ядром – трое легли. Покуда мы перезаряжаем, они прошли ещё полсотни шагов. Бью второй раз – ещё трое.

Хвощ подался вперёд. Он понял первым.

– А их тридцать четыре осталось, – сказал он.

– Тридцать четыре. И они уже на борту. Или степняки на лошадях, которые идут ещё быстрее.

Стало тихо.

– Поэтому, – сказал я. – Мне нужен такой заряд, который бьёт не в одну точку, а разом по всей палубе. Чтоб от одного выстрела легло не трое, а два десятка.

– Это как? – не понял Дубина. – Одним камнем два десятка не положишь.

– Одним – нет. А если камней будет двести?

Мужики переглянулись.

Я разжал ладонь и высыпал горсть мелких обломков.

– Вот. Вместо одного ядра – двести кусков. Вылетают разом, расходятся веером и бьют широко.

Бес присвистнул.

– Как из пращи, – сказал он. – Только не одним камнем, а горстью.

– Вроде того.

– Погоди-погоди. – Микула присел к куче, взял обломок, повертел. – А оно у тебя в стволе-то не растеряется? Ты его сыпь в трубу – оно ляжет как попало, и половина в щели уйдёт.

– В том и вопрос. Оттого я вас и собрал.

– А железа взять? – предложил Архип. – Гвоздей рубленых, обрезков. Железо тяжелее камня, оно и бьёт злее.

– Дорого, – сразу сказал Микула. – Ты знаешь, почём нам полоса встала? Я из неё стволы кую, а ты её в мешок сыпать хочешь. Нам на три пушки железа впритык.

– А свинец?

– Забудьте про железо и свинец. У нас есть вот это, – я кивнул на кучу, – и оно нам ничего не стоит. Это наш собственный брак. Мы его и так делаем, хотим того или нет.

Пахом хмыкнул со своего чурбака.

– Стало быть, чем хуже я лью, тем тебе лучше, – сказал он.

– Стало быть, так.

– Ну, тогда я тебе горы наделаю.

Мужики засмеялись.

– Ладно, – сказал Микула, разглядывая обломки. – Камень так камень. А как его в ствол-то класть? Вот я насыпал двести кусков в трубу. Куда они лягут?

– По всей длине, – сказал Хвощ. – Часть в горло каморы сядет, часть повыше застрянет, часть у дула ляжет. И полыхнёт – а оно всё вразнобой пойдёт. Ближние вылетят, дальние в стволе поцарапают.

– И ствол побьют, – добавил Архип. – Ты острым камнем по своему же стволу изнутри – это ж наждак. Он тебе за десяток выстрелов канал изгрызёт.

Я кивнул. Про это я думал сам.

– Значит, сыпать нельзя. Значит, надо класть всё разом, одним куском.

– В мешке, – сказал Гнус.

Все обернулись.

– Ну а чего? – Гнус пожал плечами. – Мешок сшить, набить и в ствол сунуть. Он ляжет куда надо, ствол не поцарапает, а как полыхнёт – мешок порвёт, и оно всё вылетит.

– Дельно, – сказал я.

Гнус приосанился.

– Гляди, Бес! Кормчий сказал «дельно»!

– Слыхал.

– Второй раз!

– Из чего мешок? – спросил Микула.

И вот тут началось.

– Из холста, – сказал Дубина.

– Холст жалко, – тут же возразил Пахом. – Его у нас на всех не хватает, бабы и так кроят помалу.

– Из кожи, – предложил Кувалда.

– Кожа дороже холста!

– Из бересты, – сказал Щукарь.

Все обернулись к нему.

– А чего? – Старик пожал плечами. – Береста крепкая, гнётся, свернул кульком – и всё. И у нас её хоть завались, вон весь лес стоит.

– Она в стволе застрянет, – сказал Хвощ. – Она ж жёсткая. Ты её в ствол сунешь, она разогнётся и колом встанет.

– А коли размочить?

– Размочишь – она мягкая, а высохнет – опять колом.

Щукарь поворчал и умолк.

– А лыко? – предложил Архип. – Сплести кошель…

– Плести долго, – сказал я. – Нам таких зарядов надо не десять и не сто. Их надо делать быстро и просто, из того, что валяется под ногами.

Помолчали.

Тогда подал голос Бес.

Он всё это время сидел на корточках у кучи и перебирал обломки, взвешивая на ладони.

– Дощечка, – сказал он.

– Чего?

– Дощечка. – Бес поднялся. – Дубина, ты стакан выточить можешь? Из тонкой доски, чтоб в ствол лез впритирку.

Дубина почесал бороду.

– Долблёный?

– Хоть долблёный, хоть склёпанный. Как бочонок малый, без крышки. Вот такой. – Бес показал руками. – Ставишь его на пыж, засыпаешь камнем доверху, сверху пыж – и всё. Он лёгкий, он ствол не портит, и разнесёт его в щепу, как только полыхнёт.

Микула прищурился.

– А щепа-то куда денется?

– Так с камнем вместе и полетит, – сказал Бес. – Она ж деревянная, лёгкая, далеко не пойдёт. А коли кому в рожу воткнётся – так и хорошо.

Мужики зашумели.

– Погоди, – сказал Дубина. – Мне такой стакан долбить – это работа. Мне их сотню долбить, что ли?

– Сотню, – сказал я. – А то и больше.

– Кормчий, у меня руки не казённые!

– Не сам будешь. Покажешь, как делается, и посадишь людей. Работа простая, кто хочешь справится.

Дубина пожевал губами.

– Ну, ежели не я… Тогда ладно.

– Погодите, – сказал вдруг Пахом.

Он поднялся со своего чурбака и подошёл к куче. Присел, взял горсть обломков, посыпал их с ладони обратно.

– Вы всё про мешок думаете, – сказал он. – А я вам про камень скажу. Вы гляньте, какой он у меня.

Мы поглядели. Обломки были разные: с кулак, с яйцо, с орех, а половина – крошка и пыль.

– Так и что? – спросил Дубина.

– А то, что оно так не пойдёт. – Пахом растёр в пальцах крошку. – Крупный кусок далеко полетит и убьёт. А эта пыль? Она у тебя из ствола вылетит и через десять шагов сядет. Ты её вместе с крупным зарядишь – и половину заряда впустую пустишь.

Хвощ хлопнул себя по колену.

– Верно! – сказал он. – Я то же самое хотел сказать, да слова не нашёл. У лучника стрелы все одинаковые. Ежели одна тяжелей, а другая легче – они по-разному летят, и ты не знаешь, куда бьёшь.

– Значит, надо колоть в один размер, – сказал я.

– В один и тот же, – подтвердил Пахом. – И просеивать. Крупное – в дело, мелочь – обратно в замес. Тут сито нужно, как под зелье, только грубое.

– Кувалда! – позвал я.

– ЧЕГО⁈

– Работа тебе. Колоть будешь.

Кувалда просиял.

– Много колоть?

– Горы.

– ЛАДНО! – И тут же нахмурился. – А как я узнаю, какой размер?

Тумак, стоявший в стороне, шагнул вперёд.

– Кольцо, – сказал он. – Как с ядрами. Сделаю решето: которые сквозь дырку прошли – те годные. Которые не прошли – бей ещё. Которые сквозь мелкую сетку сыплются – те вон.

– Стало быть, два сита, – сказал я. – Верхнее и нижнее. Что между ними осталось – то и есть наш камень.

– Сделаю, – сказал Тумак.

Микула тем временем сидел и щупал обломки, и лицо у него было недовольное.

– Кормчий, – сказал он наконец. – Ты не серчай, а я скажу. Камень – это не железо. Он лёгкий. Он далеко не полетит.

– Не полетит, – согласился я. – И не надо.

– Как это не надо?

– А так. – Я оглядел их. – Ядром мы бьём с сотни сажён, по лодье. А этим будем бить в упор, с полусотни, а то и ближе. Когда они уже идут на сцепку и стоят на палубе плотно. На таком расстоянии камень доходит.

– А ежели не дойдёт?

– Вот завтра и узнаем.

Пороховщики зашевелились.

– Кормчий, – сказал Рыжий. Он редко говорил, и оттого все обернулись. – А зелья сколько?

Я подумал.

Вот это и был главный вопрос, а я к нему подошёл только сейчас.

– Меньше, – сказал я. – Заметно меньше трёх ложек.

– Отчего?

– Оттого, что ядро одно и тяжёлое, а этого будет много и оно рассыпчатое. Ядро сидит в горле каморы, оно запирает огонь. А стакан с камнем – он лёгкий, он сорвётся с места сразу, и упор будет слабей. – Я поглядел на Микулу. – И вот тут я не знаю, что случится со стволом.

Кузнец нахмурился.

– Поясни.

– Не могу пояснить, – честно сказал я. – Я знаю одно: когда снаряд лёгкий, а зелья много, огонь идёт не так, как надо. Может, ничего не будет. А может, порвать.

– И как узнаем?

– Как всегда. От малого вверх. Первый раз положим две ложки, поглядим, что вышло. Потом прибавим.

– И все за камни, – сказал Хвощ.

– И все за камни.

Мы просидели у печи ещё долго.

Дубина ушёл первым – делать свой стакан. Кувалда утащил короб с браком и уже к ночи начал колоть. Стук его колотушки было слышно по всему берегу. Тумак сел вязать сита. Бес с Гнусом ушли к себе – им предстояло отмерить и разложить пробные заряды.

Пахом остался сидеть у круга.

Я задержался.

– Пахом.

– Ну?

– Ты сегодня две вещи сказал, которых я не додумал. Про размер камня и про то, что мелочь пойдёт впустую.

– И что?

– И то, что если б ты не сказал, мы бы завтра стрельнули и получили пшик. И решили бы, что затея дурная.

Пахом хмыкнул.

– Я много лет глину сею, – сказал он. – У меня всякая крупа своё дело знает. Крупная – на кирпич, средняя – на посуду, пыль – на поливу. Кто сеет, тот про размер понимает.

Он помолчал.

– Кормчий.

– Ну?

– Я тебе вчера сказал, что душу мою эта работа гложет.

– Помню.

– Так вот. – Пахом поглядел на кучу обломков. – Она и нынче гложет. А только я сидел тут при вас и думал не про душу. Я думал про то, как сито поставить и какую крупу брать.

Он поднялся и потянулся, хрустнув спиной.

– Вот что с людьми работа делает, – сказал он. – Втянулся я, Кормчий. И, вишь ты, интересно мне.

– Это, Пахом, со всеми так.

– Знаю, – сказал гончар. – Оттого и страшно.