Текст книги "Речной Князь 6 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

Сундук несли на двух жердях, вчетвером. Толпа раздавалась перед ношей сама, шире, чем надо, и шёпот побежал по рядам вперёд неё: несут… чего несут-то?.. да гляди, как гнутся!..

На помосте сундук опустили. Доски крякнули.

Я встал рядом, положил руку на чёрную крышку и оглядел площадь. Тихо стало так, что река за стеной была слышна.

– Спасибо на добром слове, посадник. Только кланяться нам рано. – Я говорил в полную грудь. – Город горел? Горел. Стало быть, городу строиться!

И откинул крышку.

Утреннее солнце легло в сундук и там заблестели гривны, слитки, монета – до краёв. Передние ряды увидели – и по площади прошёл вздох.

– Вот наша помощь – вам! Посад отстроить! Порт поднять, чтоб торг пошёл! Кому лес нужен, хлеб, двор новый – посадник отсюда выдаст, по спискам, при народе! – Я хлопнул по крышке. – Считай честно, Судимир Микулич. Город смотрит!

Судимир глядел на сундук с помоста, и лицо у него было – как у человека, которому разом взвалили на плечи мешок и приладили крылья.

– А дальше, – я поднял руку, и занявшийся было гул присел, – дальше дело нам предстоит большое. Какое – в свой час узнаете. Оттого и вкладываемся: город должен на ноги встать быстро. Крепкий город – крепкая река!

Через площадь, на крыльце в тени навеса, сонный разлепил веки.

У весовой избы стоял столбом Гордята. Румяный у рядов больше не смеялся.

Глядите, старики. Я предупреждал.

А потом площадь взорвалась так, что про стариков забыл и я.

– КОРМЧИЙ! КОРМ-ЧИ-ИЙ!!!

Дальше всё смешалось: рёв, шапки, стража Твердилы, сцепившая древки против напирающих поглядеть на серебро, Судимир, что-то кричащий мне и сквозь всё это, красный и сияющий, работая локтями, ко мне пробивался Радко, а за ним, не отставая, Грек.

– … а я говорил! – прорвалось наконец сквозь рёв. – Я говорил – интересное будет! А ты – «топором махнут, чего глядеть»!

– Это ты про топор говорил!

– Я⁈ Да я сердцем!..

Грек добрался первым. Встал, сухой и торжественный, оглядел меня, сундук, беснующуюся площадь. И сказал с глубочайшим стариковским удовлетворением:

– Ну, наймит. Теперь тебя в этом городе только святым не назовут.

Помолчал и добавил:

– И то потому, что рожа злодейская.

* * *

К вечеру площадь переменилась.

Столы стояли от помоста до края, стащенные со всех дворов. На них дымилось и шкворчало всё, что город собрал за полдня. Бочки выкатили к колодцу. Помост, с которого утром летела княжья голова, застелили половиками, и на нём наяривали гусли с дудками. Первые пары уже шли кругом.

Город гулял взахлёб, со слезой пополам. За столами то и дело вставали и пили молча, не чокаясь, – и тут же через стол орали здравицу. И то и другое было правильно.

Нас растащили.

Гнуса увели мужики с Гончарного конца, и оттуда теперь шли разговоры, взрываемые хохотом. Клеща с Бугаем поили молча и уважительно: подходили, наливали, глядели, как пьёт, и отходили счастливые. Хвоща приволокли силой – Кувалда сгрёб его с «Разящего» чуть не под мышку. Сейчас Хвощ сидел во главе стола царём.

А в круге у помоста плясали Бес с Волком.

Вернее, плясал Бес – а Волк его перепляcывал. Как эти двое сцепились, я проглядел, но круг вокруг них уже стоял плотный и хлопал в лад. Бес летал вприсядку, колесом, с выкриками, беря удалью, – а Волк шёл по кругу ровно, почти лениво, вёл плечом, бил подошвой в точный миг, и брал породой. Девки вдоль круга стояли стеной, и по глазам их было видно, что пропали девки.

– Давай, Волчара! – орали из круга. – Покажи ему!

– Беса держи! Бес, не сдавайся, куды боярину против тебя!

Мы с Путятой сидели в конце дальнего стола, где потише. Две кружки, один рыбник на двоих. Говорили мало – наговорились за эти дни на год вперёд, и молчалось нам правильно.

– Странно, – сказал Путята, глядя на круг. – Четвёртый день всего. А будто год прошёл.

– Война время по-своему меряет.

– Это да. – Он отпил. – Любава тебе кланяться велела. И пирог передавала, да я его по дороге… не довёз, словом. А сыновья на пристань ходили, на тебя глядеть. Старший пришёл, говорит – обыкновенный. Младший говорит – страшный. Чуть не подрались.

– Оба правы.

– Я им так и сказал.

У помоста грянули песню. Я пил мало и глядел поверх столов – привычка, которую не пропьёшь. Только считать нынче было некого. Все мои сидели тут, живые, пьяные, орущие, и город обнимал их, как родню. Грек среди степенных стариков втолковывал что-то, тыча пальцем в небо, и старики внимали. Радко у бочек был уже всей площади лучший друг и, кажется, каждому второму успел что-то продать.

Первый вечер за месяц, когда мне нечего считать.

– Чего улыбаешься? – покосился Путята.

– Отвык.

– Оно и видать. Не пьётся тебе, Кормчий. – Он вздохнул без осуждения. – Мне после первой моей победы тоже не пилось. Всё казалось – недоглядел чего.

– А потом?

– А потом привык.

Договорить нам не дали.

Из круга, раскрасневшаяся, с растрепавшейся косой, вылетела девка и пошла прямо на наш стол, на ходу вытирая ладони о подол. За ней, ухмыляясь, катилась подмога.

– Кормчий! – Она встала передо мной, руки в боки, глаза шальные от пляски и мёда. – Весь город пляшет, один ты сидишь, как сыч! Не по чести это – с людьми не гулять!

– Я в пляске не силён.

– А мы поглядим! – Она ухватила меня за рукав, и хватка у неё оказалась – Бугаю впору. – Ты гром водить умеешь? Умеешь! Стало быть, и ноги есть! Пошли, пошли, не срами город!..

Я поглядел на Путяту. Воевода глядел на меня поверх кружки, и в глазах его плясали факелы, и помощи в них не было никакой.

– Иди, речной князь, – сказал он с глубочайшим удовольствием. – Народ требует. Народу не отказывают.

Речной князь. Ишь ты.

И меня уволокли в круг – под рёв, под хлопки, под Бесово «А-ха, Кормчий пошёл, шире круг!», – и гусли наддали, и я, хоть убей, не помнил, когда плясал последний раз. В той жизни – на чьей-то свадьбе было. В этой – никогда.

Значит, впервые. Всё у меня в этой жизни впервые.

А город пел и плясал – весь, до последнего двора, – и над площадью стояло зарево от факелов, тёплое, рыжее, совсем не такое, как то, над горящей плотиной.

Пусть стоит. Я за этим и пришёл.

Глава 25

Три дня Некрас учился жить без князя.

Выходило погано. Князя было не жаль, – Глеба не жалел, кажется, никто из них, даже те, кто орал ему здравицы на пирах. А потому, что служилый человек без господина – как топор без топорища: железо есть, а взяться не за что. Три дня они сидели в отведённом закутке у городской стены – дворы, сараи да вытоптанный выгон, – при оружии, с ротой и довольствием, и не знали, кто они теперь. Утром Некрас просыпался и по старой памяти начинал думать, что нынче спросит князь. Вспоминал, что князя нет и лежал, глядя в чужую крышу.

Город на них смотрел волком. Оно и понятно, ведь посад-то жгли – они. Некрас в тот день стоял на заставе и посада не жёг, но городу это без разницы. Глебовы – и всё, всем им одна цена. Бабы у колодца замолкали, когда гридни шли мимо. Мальчишки свистели из-за тынов. Позавчера кто-то ночью вывел дёгтем на их воротах злое слово.

А на четвёртое утро в закуток пришёл Кормчий.

Вместе со своими людьми и Некрас, сидевший у ворот, поднялся раньше, чем понял, что поднимается. За Кормчим шли четверо: тот высокий, боярской кости, которого звали Волком. Он на ходу цепко ощупал глазами дворы и всех их. С ними был и весёлый, черноволосый парень со шрамом. Рыжий молчун и светловолосый балагур, которого Некрас запомнил ещё по мысу, тоже пришли. Тот пальцем пересчитывал пленных вильцев и ржал.

– Гля, – сказали за спиной. – Сам явился.

Закуток стёкся к воротам как вода в воронку. Через сотню вздохов все стояли на выгоне, а перед ними стоял Кормчий и молчал.

Вблизи он был моложе, чем издали. Моложе – и опаснее. У страшных людей, каких Некрас повидал за годы службы, страх обычно был показной. Они его напускали в голосе, в повадке, в том, как руку на оружие кладут. Этот специально ничего не показывал. Стоит парень, обожжённая скула, простая рубаха, а внутри, за глазами, – что-то такое, отчего Некрасу захотелось достать топор.

Сбоку, у крайних дворов, копился народ – бабы, мужики, мальчишки гроздьями. У дальнего плетня Некрас углядел воеводу Путяту с десятком городских: пришёл, стало быть, глядеть. Все пришли глядеть, что победитель сделает с Глебовым войском.

Некрас и сам бы поглядел. Со стороны.

– Три дня вы тут сидите, – начал Кормчий негромко, без здравствуй. – Ждёте, что я с вами сделаю. Гадаете, поди: на вёсла посадит или топором, как князя вашего?

Строй молчал. Строй именно это и гадал.

– А я с вами вот что сделаю. – Он обвёл их глазами, ряд за рядом. – Я вам расскажу, куда я иду. А там сами решите, кто вы.

И начал он – тихо. Про степь.

– Вы порубежные. Вы знаете, как оно бывает. Сначала дым на окоёме, а прискакал – головешки да вой. Кого посекли – тех отпели. А кого УВЕЛИ – тех куда? – Он помолчал. – Вот я вам скажу куда. Вниз по реке, на стрелке, есть торг. Большой, старый, богатый. Там наших – продают.

По строю прошло. Некрас почувствовал это плечами – слева и справа.

– Продают, – повторил Кормчий, и голос его начал подниматься вверх. – Рядами как скотину. В зубы глядят, за руки щупают. Бабу от мужа – врозь, дитё от матери – врозь, так дороже выходит. Степняк пригоняет, южный купец серебром платит, а князь тамошний – князь! Помазанник, как говорят! – с каждой проданной головы ДОЛЮ берёт. И Орде с той доли дань платит. Крещёными людьми Орду кормит – и в церкву ходит, лоб крестит, и спит крепко!

Он уже рычал, и рык этот доставал до дальних дворов.

– И так – ИСПОКОН! Деды наши терпели! Отцы терпели! Вся река терпит. Кто плачет, кто молится, надеясь, что беда мимо пройдет. Ну а кто-то долю с того имеет! – на этих словах Кормчий улыбнулся так, что у Некраса аж под ложечкой ёкнуло. Он сразу понял, что этот парень сделает с таким, если встретит. – Степь берёт – а мы ТЕРПИМ, потому что так заведено, потому что все так живут, потому что сила у них, а у нас – что⁈

Он вдруг замолчал на полвздоха. И сказал в мёртвой тишине:

– А у нас теперь гром.

У Некраса по хребту пошёл холод. Он этот гром слышал. Он его до смерти теперь будет слышать.

– Я иду на юг. – Кормчий говорил теперь спокойно. – К межени. Иду выбить это гнездо, а князя и тех, кто нашими торгует на воротах вздёрнуть! Я не свою обиду несу: меня степь не трогала. Я на ЭТО, – он махнул рукой вниз, на юг, за реку, – глядеть не стану, покуда у меня есть чем его жечь. Вот и вся моя правда, гридни. Вся, какая есть.

И тут его сорвало.

Некрас потом, вспоминая, так и не смог сказать, в какой миг: только что стоял человек и говорил – и вот уже перед строем стоял зверь со вскинутым кулаком, и от рыка его присели кони у коновязи:

– ОНИ НАШИХ – ПРОДАЮТ! А Я – ПОКУПАТЬ НЕ СТАНУ! Я – ВЫЖГУ! И всякий, кто хочет, чтоб его сестру в ряду за зубы не щупали, – тот меня ПОНЯЛ!!!

Кулак висел над строем, как занесённый гром. Некрас стоял, и в груди у него подымалось горячее, злое, чистое, как первая волна в ледоход. Вчера они были псы битого князя, жёгшие свой город. А этот бешеный, страшный, везучий, как чёрт, парень с громом стоял и предлагал им смыть этот позор.

Кормчий медленно опустил кулак.

И замолчал.

Он не призывал их. Просто стоял и смотрел на толпу битых мужиков. Смотрел оценивающе и с лёгкой ехидцей во взгляде. Ветер прошёл по выгону, хлопнул чьим-то подолом у тынов. Где-то в городе стучал топор.

Некрас поймал себя на том, что не дышит.

А потом старый Гудим – сотник ещё Глебова отца, седой весь, с рубцом через пол-лица – медленно снял шапку.

И Некрас снял свою.

И по строю, ряд за рядом, без единого слова пошло – шапка за шапкой, перед человеком, который не просил у них ничего.

Кормчий оглядел их и кивнул, словно рубанул.

– Скоро писарь придёт. Запишитесь, кто решил пойти, – сказал он буднично.

А Некрас стоял с шапкой в кулаке и глядел ему в спину, и рядом гудел, оживая, строй, и старый Гудим говорил кому-то сорванно и зло: «А я тебе что говорил… я тебе, дураку, что говорил про него…» – и Некрас вдруг понял, что впервые за три дня знает, кто он.

Он – тот, кто идёт на юг.

* * *

Кормчий

С выгона я ушёл, не оглядываясь, – оглядываться после таких разговоров нельзя, весь вес насмарку, – а к вечеру Бес принёс от писаря новость. Кучу бересты извёл, чернила кончились, занимал у попа.

– Все, что ль? – спросил я.

– Не все. Десятка три не писались. – Бес пожал плечами. – Старые больше, кто на землю хочет. Гудим их к себе сманил, на заставу проситься будут. А на юг – сто семьдесят рыл, Кормчий. Сто семьдесят!

Сто семьдесят. С моими да с ротными на заставе на Яру, если пойдут, – это уже войско, а не ватага. Войско, которое три дня назад было вражьим.

Речи, стало быть, тоже оружие. Дешевле пушки, а бьёт дальше.

– И ещё. – Бес поскрёб шрам. – Там согнанный люд подошёл, кто с верховьев родом. Гребцы Глебовы и Вепря, обозные, кого на войну силком брали. Просятся с флотом – им же домой аккурат по нашему пути, до Крутца да выше. Толпа набирается, душ за две сотни. Возьмём? Лодьи брюхом сядут.

– Возьмём.

* * *

Утро погрузки выдалось ясное, и пристань кипела с рассвета. Гридь грузилась на подлатанные призовые лодьи, где ходила под Глебом и Вепрем, только прапоров на мачтах больше не было. Вместо них висле чёрные полотнища. Гнус царил на мостках, и глотка его не затыкалась ни на вздох:

– Мешки на нос! Железо под лавки! Куда бочку катишь, служилый, она ж тебя переживёт!.. Эх, гляжу на вас – гридь как гридь, а грузитесь, как бояре на богомолье!

– А ты не гляди – покажи!

– И покажу! – Гнус взлетел по сходням, облапил бочку, крякнул – и посадил её на место одним разворотом. – Понял? Я по реке хожу давно уж, а с кормчим месяц за год идёт!

У «Разящего» шло паломничество. Всяк, кто нёс груз, норовил дать крюка мимо борта и поглядеть на укрытые рогожей горбы. Хвощ сидел на палубе сычом и лаялся на всякого, кто ступал на сходни:

– Куда с мешком⁈ Тут не амбар!.. Ходят и ходят. Корабль им ярмарка. Гром поглядеть. А гром глядельщиков не любит – гром тишину любит!

А после полудня ко мне на пристань пришёл Медведь.

Я этого здоровяка с обгорелой бородой увидел издали. Его ни с кем не спутаешь. Позади него шла вся артель: полсотни мужиков, умытых, в чистом, торжественных, как на праздник.

– Дозволь слово, батюшка. – Медведь снял шапку, поклонился неглубоко, с достоинством. – Мы гребные, ты нас знаешь.

– Знаю. – Ещё бы не знать. Я этим людям обещал, что не мясник, – и слово сдержал, и они своё сдержали: до мыса догребли и в чёрную воду прыгнули не пужаясь. – Уговор наш кончился, Медведь. Плата взята. Чего стоите нарядные?

– А того и стоим. – Он помял шапку. – Ты вчера гридням речь говорил, а мы сбоку слушали, нас туда никто не звал, ну да уши не привяжешь. И вот чего мы всем миром надумали. – Он набрал воздуха грудью. – Возьми насовсем. На вёсла. Флот у тебя растёт, гребь добрая надобна, а добрее нас поди сыщи. Мы под твоими парусами уже в воду сигали. Не пужливые.

– А дома? У кого баба, хозяйство?

– Кому домой надо – те дома давно, ты ж две дюжины тогда отпустил, помнишь. Осталися те, кому за тобой охота. Вон у Кривого сестра в Устье замужем – кабы не ты, где б та сестра нынче была? Сом с Опарой устьевские, у них тут дворы, им своё стеречь. А мне… – Медведь почесал бороду. – Я тебе уже сказывал, батюшка. Глеб мне за восемь лет гребли доброго слова не дал, не то что куны. А ты серебро вперёд платил и слово держал. Вот и вся моя причина.

– Складно.

– Чего складного. Дело давай, а то стоим, лясы точим.

– Беру всех. – Я кивнул на Луню, который со своей доской перебрался на пристань. – Пишитесь. Медведь – старшим над гребью. Своих по лавкам раскидаешь сам.

– Раскидаю, – сказал Медведь так, будто иначе мир бы не стоял, и артель за его спиной загудела довольно.

Рыжий отыскал в артели Тимоху – того парнишку, что прыгал с его брандера последним. Подошёл, молча взял парню руку и вложил в ладонь медный крестик.

– Цел, – сказал Рыжий. И пошёл себе.

Тимоха стоял и глядел на крестик, и лицо у парня было такое, что я отвернулся.

А после в уцелевшие лодьи грузился возвращающийся люд.

Мужики всходили по сходням на те самые лодьи, где сидели подневольными, – и рассаживались по знакомым лавкам вольными. Один, седоусый, постоял у борта, поглядел на реку и сказал негромко: «Домой, стало быть». И сел.

* * *

Отходили под вечер, по холодку и свежему ветру.

Город вышел к воде провожать. Работа не встала, но берег и стена оживились людьми, и бабы махали с круч платками, уже как своим.

На пристани прощались коротко. Судимир загибал пальцы – лес, списки, полон партиями, охрана. Я слушал вполуха: хозяйство он держал крепче, чем я думал, пусть держит. Путята стоял рядом и щурился на флот.

– Надолго? – спросил он, когда посадник иссяк.

– Как Крутец ляжет, тогда и вернёмся. Недолго, потому что дел по самую маковку.

– А потом, стало быть, вниз. – Он поглядел на юг, на реку. – К межени.

– К межени.

– Ну. – Путята сгрёб меня за плечо, тряхнул. – Иди, речной князь. Верфь без тебя заложим, не бойся. И вот что… – Он понизил голос, и глаза у него стали серьёзные. – Ты там, наверху, к волокам близко не суйся без нужды. Изяслав нынче тихий, да тихая вода глубока. Помни.

– Помню, воевода.

– То-то.

Отвалили с вёсел, поймали ветер за поворотом. Первым шёл «Разящий», за ним «Навь», следом лодьи с гридью, струги замыкали. Медведева гребь с непривычки путалась в лад – к третьей версте выгреблась, пошла ровно.

Я стоял на корме и глядел, как растворяется вдали Устье.

Месяц назад я уходил с ковчегом. Нынче ухожу под чёрным флагом, с войском, и город машет мне платками.

Река та же. Жизнь другая.

– Ход держать! – крикнул я вдоль палубы. – До темна дойти хочу!

Флот шёл вверх – туда, где ждал пустой Крутец и порубежье, где Вепрь соседствовал с отцом Волка.

* * *

На ночёвку встали за три поворота от Крутца. Дальше в темноте идти было незачем, пусть гнездо доспеет до утра.

Берег выбрали пологий, с луговиной. Гридь съехала на землю, и скоро вдоль воды горела дюжина костров. От костров тянуло кашей и гомоном – новое войско обживалось, знакомилось, спорило, у какого огня гуще каша. Гребные держались было своей артелью, но я увидел, как к их костру подсели трое гридней, и Медведь уже разводил ручищами. Про пожар рассказывал, надо думать. Про что же ещё.

Срастаются быстрее, чем я ждал.

Я сидел на корме «Разящего» спиной к мачте и слушал реку. Сытая весенняя вода шла ровно и несла мне сверху, что на реке пусто.

Волк поднялся на борт без звука. Я не услышал его – почуял, как качнулись сходни.

– Не спишь, – сказал он.

– Слушаю. Крутец затаился.

– Ещё бы. Я бы тоже затаился.

Он сел рядом на канатную бухту и вытянул ноги. На берегу у дальнего костра затянули было песню и бросили – не спелись ещё, каждый тянул своё.

– Слушай, Волк. – Я глядел на воду. – Ты говорил тогда, на совете, что вотчина ваша с вильцами граничила. Это где по карте? К Вепревой меже как ложится?

– Бок о бок ложится. – Он ответил сразу. – Через Твердцу. Вепрева межа по одному берегу, наша по другому. Бродов там три. Верхний конному по грудь, но дно каменистое, телегу не проведёшь. Средний главный, при нём застава о шести дворах. Нижний топкий, им ходят по сухому лету. Засеки идут по гребню, от Лосиного оврага до Гнилой пади, и обновляют их каждую осень. На нашей стороне городец малый, при городце кузня да мельница. Мельницу молнией пожгло, тому лет десять. Поди, уже отстроили.

Я слушал и не перебивал. Он говорил сухо, но что-то в голосе его было такое. Печаль, вроде бы. Он хорошо знал свою землю и носил это в себе.

Волк усмехнулся углом рта.

– Вырос я там. – Помолчал. – Городец тот – отцов. Я говорил.

Вода шлёпала в борт. Я ждал. С такими вещами не суются со словами – человек сам решает, сколько высыпать. Волк решал недолго.

– Нас четверо у него сыновей. Отец поделил меж нами добро, как подросли: старшему вотчину отдал, среднему мельницу с угодьями, третьему серебро и место в княжьей гриди. – Голос его звучал без выражения, но я слышал застарелую обиду. – А мне сказал: тебе, волчонок, земли не будет. Тебе землю дать – ты братьев съешь. Вот тебе конь и топор, а вон порог.

На берегу треснуло полено, взвился сноп искр.

– Волчонок, – повторил я.

– Ага. Я потом имя себе взял – назло. Раз волчонок, нате вам Волка. – Он оскалился. – Братья не обернулись, когда я со двора съезжал. Ни один. Я нарочно шагом ехал, проверял.

– А отец?

– А отец на вышку ушёл. Дозор у него был в тот день. – Волк сказал это просто. – Он службу ни на что не менял. Ни на свадьбы, ни на похороны. Такой человек.

Я глядел на воду и складывал, и складывалось стройно и страшно. Вепрь и его отец – два порубежных пса на одной территории. Грызлись за броды и покосы, а выходили из лесу вильцы – вставали плечом к плечу, потому что позади спала земля. Вепрь отцовы засеки знал как свои. Вместе же и ставили. Потому и провёл орду мимо всех дозоров.

– Отец твой не знает, – сказал я.

– Не знает что сосед его продал, да и соседа теперь больше нет. Сидит поди на вышке, стережёт свой лес, ждёт врага. А враг прошёл за спиной. По-соседски. – Волк помолчал и добавил тише: – Я Вепрю перед концом это в лицо сказал. Чтоб знал, за что ему смерть выдана. Собаке собачья смерть.

Вот, значит, какие слова я тогда не расслышал через воду.

– Стало быть, обе вести отцу везёшь. Про измену и про расчёт.

– Стало быть, так.

– Сколько не виделись?

– Одиннадцать лет.

Он поднялся с бухты. Постоял, глядя на полночь, где за чёрными лесами лежала его земля.

– Совет тебе дам, Кормчий. Даром. – Он не обернулся. – Сторожа на ту калитку лучше моего отца на реке нет. Только служить он к тебе не пойдёт. Он своему князю крест целовал, а отец скорее удавится, чем крест переступит. Думай сам, как с ним говорить станешь.

– А ты как с ним говорить станешь?

Волк повернулся. Усмешка у него вышла кривая и глаза в ней не участвовали.

– А я одиннадцать лет думаю. Ещё ночь подумаю, глядишь – надумаю.

Он пошёл к сходням бесшумно, как ходил всегда, и у борта остановился.

– К вечеру если весь день идти завтра отцову межу увидим. Спи, Кормчий. Скоро я тебя с роднёй знакомить буду.

И сошёл на берег.

А я остался у мачты слушать реку. Она несла сверху всё ту же тишину. Где – то на сторожевой вышке сидел старик, ещё не знавший, что к нему плывут обе вести разом.

И сын.

* * *

Конец

Спасибо вам за интерес;)

Вот ссылка на следующий том: /reader/649039