Текст книги "Речной Князь 6 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 5

Учан вытащили на песок и подпёрли слегами, и с воды он теперь был не учан, а непонятно что.

Я обошёл его кругом.

Плоское широкое корыто, каким оно и было, – только палубы у него прибавилось, борта нарастили на локоть, а по бортам через равные промежутки торчали столбики с пазами. Два места – на носу и ближе к корме – были укреплены так, что глядеть страшно: там шли поперечные брусья в руку толщиной, а под ними виднелись новые кокоры, врезанные в старый набор.

Щукарь стоял рядом и глядел на меня, скрестив руки. Дубина топтался чуть поодаль.

– Ну? – сказал старик.

– Погоди. Дай поглядеть.

Я залез на палубу.

Настил был новый – толстые плахи, положенные в два слоя, крест-накрест. Под ногами не играло. В двух местах, там, где стояли те самые брусья, из палубы торчали дубовые шкворни, а вокруг них – вделанные заподлицо круги из плах.

Я присел, потрогал.

– Круг ходит?

– Ходит, – сказал Щукарь. – Толкни.

Я толкнул. Круг провернулся со скрипом.

– Туго идёт.

– Он гружёный пойдёт легче, – сказал Дубина. – Как колоду поставим да салом промажем – он у тебя как жёрнов пойдёт. А туго – оно и хорошо, чтоб сам собой не гулял.

Я поднялся и прошёл на нос. Круг там стоял почти у самого форштевня, и от него в стороны расходились кольца для тяжей – вделанные в брусья, а брусья уходили в кокоры.

– Тут ясно, – сказал я. – А корма?

– А вот тут мы с ним поругались, – сказал Дубина.

– Не поругались, а поспорили, – поправил Щукарь.

– Он мне чуть по башке не дал.

– Дал бы, кабы дотянулся.

Я подошёл к кормовому кругу и сразу увидел, в чём было дело.

Круг стоял не на самом срезе кормы. Он был сдвинут вперёд шагов на пять, и позади него оставалось место – как раз столько, чтоб кормщик стоял у потеси и работал руками. Они еще и надстройку сделали, чтобы кормщик чуть выше орудия стоял.

– Это ты правильно сделал, – сказал я.

Щукарь фыркнул.

– Я правильно, – сказал он. – А этот, – он ткнул палкой в Дубину, – хотел её на самый срез поставить.

– Так там же крепче! – вскинулся Дубина. – Там весь набор сходится!

– Крепче, – согласился Щукарь. – А кормщика ты куда денешь? Ему за пушкой стоять? Она ему всякий раз в брюхо колодой отдаст, а он на потеси висит. Да и оглохнет он в первый же выстрел, а глухой кормщик – покойник и всё судно с ним. Потому и настил сделали, чтобы ему еще и видно всё было.

– Дед прав, – сказал я.

– Вот! – Щукарь торжествующе стукнул палкой. – Слыхал⁈

– Слыхал, – уныло сказал Дубина. – Ты, дед, только не пляши. Я ж не спорю, я тебе крепость хотел.

– Крепость я тебе иначе сделал. – Щукарь показал под настил. – Я туда, где круг сидит, три кокоры дубом усилил и связал их промеж собой продольным брусом. Теперь оно как одна кость.

Я поглядел под настил. Работа была сделана на совесть – плотно, аккуратно, врезано, а не приколочено.

– Дед, – сказал я. – Ты сколько ночей не спал?

– А тебе что за печаль?

– Мне печаль, что ты мне живой нужен.

– Помру – сам достраивай, – буркнул Щукарь, но было видно, что доволен.

Я прошёл вдоль борта, потрогал столбики с пазами.

– А это?

– Щиты, – сказал Дубина. – Вставные. Вот. – Он поднял с песка широкую плаху, обитую по краю кожей, и вставил в паз. Плаха села, встала торчком. – По всему борту такие. Идём спокойно – сняли, сложили. Идём в дело – вставили, и вот тебе стена.

– От стрел?

– От стрел. Стрела в такую войдёт на палец и станет. Я нарочно доску потолще брал, и кожу сверху пустил, чтоб не щепило.

Я поглядел вдоль борта. Со вставленными щитами учан становился низкой, широкой коробкой, со стенами по бортам.

– А стрелять как? – спросил я. – Щиты выше ствола станут.

– А вот тут гляди. – Дубина подошёл, вынул две плахи подряд. – Против всякого круга – сектор. Тут щиты съёмные, вынул – вот тебе просвет. Хочешь – все вынь, хочешь – половину.

– И тогда там дыра, – сказал я. – И в эту дыру расчёту прилетит.

– Прилетит, – согласился Дубина. – А как иначе-то? Ты либо стреляй, либо прячься.

Я постоял, прикидывая.

– Нет, – сказал я. – Так не пойдёт. Расчёт у меня один-единственный, второго я за неделю не выучу. Мне нужно, чтоб они и стреляли, и были прикрыты.

– И как ты это сделаешь? – сощурился Щукарь.

Я поглядел на щиты. Покатал мысль в голове.

– А сделаем мы вот как. Щит не снимаем. Мы в нём вырежем окно.

– Какое ещё окно?

– Такое, чтоб ствол в него проходил, а человек за щитом стоял. – Я показал руками. – Дыра по размеру ствола, не больше. Дуло высунул – стреляешь. Расчёт при этом за досками.

– Так ты ж наводить не сможешь! – Дубина замахал руками. – Ты его в дыру просунул, а дыра-то узкая! Ты им вправо-влево не поведёшь!

– И вот тут, – сказал я, – щит должен ходить вместе с пушкой.

Оба замолчали.

– Как это? – спросил Щукарь.

– А так. Щит крепим не к борту. Щит крепим к самому станку, к колоде. Повернул круг – щит повернулся вместе со стволом. Дуло всегда в своём окне, а расчёт всегда за досками.

Щукарь открыл рот.

Потом закрыл. Потом присел на корточки и уставился на круг.

– Дубина, – сказал он не своим голосом. – Слышь, чего он удумал.

– Слышу, – сказал Дубина. – Погоди, дед. Кормчий, а вес? Ты на круг щит навесишь – он у тебя ещё тяжелее пойдёт. Его крутить-то как?

– Рычагом. Приладишь к колоде хвост подлиннее – им и поворачивать.

– Хм. – Дубина почесал бороду. – А ежели щит с одной стороны, а колода…

– Не с одной, – сказал Щукарь, поднимаясь. – Ты дурень. Тут надо дугой делать, вокруг. Щит не плоский, а дугой, полукругом. Тогда он у тебя и спереди прикроет, и с боков.

Он схватил палку и начал чертить на песке.

– Вот тебе круг. Вот колода на нём. А вот сюда, спереди и с боков, – дуга из плах. И в дуге дыра под ствол. Оно всё вместе ходит, как… как…

– Как башня, – сказал я.

– Какая ещё башня?

– Неважно. Верно говоришь, дед.

Щукарь глядел на свой чертёж и уже не слышал меня.

– Только доски я на дугу гнуть не стану, – бормотал он. – Гнуть долго. Я их гранями поставлю. Три плахи: одна спереди, две по бокам, углом. Оно и проще, и крепче выйдет.

– А тяжесть? – не унимался Дубина.

– А тяжесть мы на круг положим, – сказал Щукарь. – Оно всё на круге и висит, а круг на шкворне, а шкворень в брусе. Выдержит.

Он вдруг спохватился и обернулся ко мне.

– Кормчий. Это ж мне ещё работы дня на три.

– Делай.

– А ты не торопишь?

– Тороплю. И всё равно делай. Я лучше три дня потеряю, чем расчёт.

Щукарь поглядел на меня, и в глазах у него было что-то новое.

– Ты гляди, – сказал он Дубине. – Он про людей думает.

– Он всегда про людей думает, – сказал Дубина. – Он только виду не подаёт, чтоб мы не расслаблялись.

– Работайте, – сказал я и полез с палубы.

– Кормчий! – окликнул Щукарь.

Я обернулся.

Старик стоял на палубе своего переделанного корыта и глядел вокруг – на новый настил, на круги, на щиты.

– Ты понимаешь, что мы с ним сотворили? – спросил он.

– Понимаю.

– Ни хрена ты не понимаешь. Ты не корабел. – Щукарь топнул по настилу. – Это ж не судно больше, Кормчий. Судно – оно чтоб возить. А это… – Он поискал слово. – Это плавучая изба с чертями внутри.

– Крепость, дед, – сказал я. – Это называется крепость.

– Плавучая крепость, – повторил Щукарь. Попробовал на язык и остался доволен. – Вот. Так и буду говорить.

* * *

Спускали через три дня, всем Хлыновом.

Учан стоял на слегах носом к воде, и от него до реки было саженей десять пологого песка. Под днище подложили катки и Дубина ходил вдоль борта, проверяя каждый.

– Слушай сюда! – орал он. – По моему слову толкаем! Не раньше! Кто раньше толкнёт – тому катком ногу отдавит, и я его жалеть не стану!

Встали вдоль бортов, упёрлись плечами.

– Взяли!

Учан скрипнул и пошёл.

Он шёл медленно, тяжело, катки под ним хрустели и уходили в песок. Мужики упирались, кряхтели, кто-то поскользнулся и упал, его подняли за шиворот и снова поставили.

– Не стой! Толкай!

– Дед, катки подкладывай!

– Подкладываю! Куда прёшь, дай подложить!

Корма коснулась воды, и учан пошёл легче. Ещё немного – и он сел на воду, качнулся и встал ровно.

Хлынов заорал.

Щукарь стоял на песке и глядел – считал осадку. Потом он полез в воду, обошёл кругом, поглядел, потрогал борта.

– Ровно сидит, – сказал он, вылезая. – Не кренит. Дубина, ты гляди – не кренит!

– А чего ей кренить? Она пустая.

– Вот загрузим – тогда и поглядим, – сказал Щукарь и начал разуваться.

Пушки грузили до вечера.

Их подвезли на волокушах – просто на слегах, которые тащили вчетвером. Первую подвели к сходням, и тут всё встало.

– Шесть пудов, – сказал Дубина, глядя на сходни. – По этим доскам? Кормчий, они провалятся.

– Настилай в два слоя.

Настелили в два. Потом положили под ствол две слеги, продели верёвки под обручи, и восемь человек потащили.

Первую тащили долго. Дубина шёл рядом, командуя, а Щукарь стоял на палубе и орал сверху:

– Тише! Тише, черти! На круг не роняй! Круг мне уронишь – я вас всех утоплю!

Ствол опустили в колоду, что стояла на носовом круге. Прихватили скобами, забили клинья.

Учан осел носом.

– Кренит, – сразу сказал Щукарь.

– Дифферент, – сказал я.

– Чего?

– Носом сидит глубже, чем кормой. Балласт положим – выправим.

Вторую пушку затащили уже в сумерках. С ней вышло проще, потому что руки набились. Её поставили на кормовой круг, перед помостом.

И вот тогда учан стал таким, каким я его придумал.

Я поднялся на кормовой помост.

Это был настил на четырёх стойках с перильцами по краю. Кормовое весло уходило вниз, к воде, и я взялся за рукоять.

И увидел всю палубу. Оба круга с колодами. Поверх бортовых щитов – воду и оба берега. Я стоял выше своей кормовой пушки на голову и видел через неё вперёд, до самого носа.

– Дед, – сказал я. – Ты гений.

– Чего? – переспросил Щукарь снизу.

– Говорю: голова у тебя золотая.

– А. – Старик хмыкнул. – Так это не я один. Дубина стойки ставил, у него руки ровные.

– Ты сказал ставить, – буркнул снизу Дубина. – Я бы не додумался.

– Дык оно ж понятно, – сказал Щукарь. – Кормщик должен видеть. Он завсегда выше всех стоял, ещё при моём деде так делали. Тут думать нечего.

Я стоял на помосте, держал рукоять и глядел вперёд.

Всё, что я в этой жизни делал, я делал из обрывков своих воспоминаний– из того, что помнил, из того, что видал на картинках и в кино, из школьной физики и капитанских навыков. А эти люди делали из своего опыта и там, где мои обрывки кончались, они брали и доделывали сами.

– Щукарь.

– Ну?

– Балласт положим завтра. Камни в трюм, по осевой, вдоль. Не по бортам.

– А отчего не по бортам?

– Оттого, что по бортам она будет валкая. Качнёт – и не выпрямится сразу, будет ходить с боку на бок. А по осевой – тяжесть внизу и посередине, она такая упрямая станет: качнёшь – она обратно встанет.

Щукарь пожевал губами.

– Как ванька-встанька, – сказал он.

– Вот именно так, – сказал я. – Точно так и будет.

* * *

Вышли наутро, по холодку.

Река стояла спокойная, ещё сонная после ночи, и от воды тянуло сыростью. На борту были расчёт Хвоща на носу, расчёт Кутыря на корме, z на помосте, Гнус с Бесом при зелье и десяток гребцов на вёслах. Дубина со Щукарём напросились сами, и гнать я их не стал. Их работа, им и глядеть.

Отошли от берега и встали на середине протоки.

– Суши вёсла.

Вёсла поднялись, вода потекла с лопастей. Учан развернулся боком к течению и пошёл вниз.

Я оглядел палубу.

Всё было не так, как на берегу. Земля не ходит, а тут ходило всё. Не качало – на реке не качает, как на море, тут другое. Палуба под ногами подрагивала от струи, оседала, когда кто-то переходил с места на место, чуть кренилась, когда наваливались на борт.

– Хвощ! – окликнул я с помоста. – Чуешь?

Безногий сидел на носу, у своей колоды, и глядел на тот берег.

– Чую, – сказал он. – Она ползёт, Кормчий. Я на берег гляжу, а он уходит. Не то что уходит – уползает, тихонько так, как вор.

– Вот с этим и будем разбираться. Только сперва все сюда гляньте.

Я поднял пальник.

Штуку эту я срезал ещё вчера вечером: палка в локоть длиной, на конце расщеп, в расщепе зажат фитиль. Фитиль тлел, и на конце его сидел красный уголёк.

– Что это? – спросил Прон.

– Огонь. С этого дня мы длинный фитиль в затравку не суём.

– А чего так? – Кувалда почесал обваренную щёку. – Хороший же фитиль. Горит себе.

– Хороший, – согласился я. – Для того дела, для какого мы его брали. Мы его жгли долгим, чтоб успеть уйти за камни. Тогда это было верно, потому что мы не знали, разорвёт ствол или нет.

– А нынче?

– А нынче считай сам. Ты запалил фитиль. Он горит – двадцать вздохов, тридцать. Что за это время сделается?

Кувалда подумал.

– Ну… сгорит.

– А судно?

– А судно… – Он оглянулся на берег, который полз мимо. – А судно уйдёт.

– Уйдёт. И цель уйдёт. И покуда он горит, ты сидишь и ждёшь, а враг в это время идёт на тебя и не ждёт. – Я поглядел на них. – А ещё бывает, что фитиль гаснет. И тогда кому-то надо подойти к заряженному стволу и поглядеть, отчего он не горит. Охотники есть?

Молчали.

– Оттого и берём вот это. – Я протянул пальник Хвощу. – Огонь всегда при наводчике, в руке. Он тлеет и ждёт сколько надо, хоть полдня. А как поймал миг – ткнул в затравку, и выстрел идёт тут же.

Хвощ взял, повертел, подул на уголёк. Тот налился красным и посветлел.

– Ловко, – сказал он. – Ох, ловко. – Он поглядел на меня. – Кормчий, а чего мы раньше-то?

– Раньше нам ствол мог рожу разнести, а сейчас мы знаем, что не разнесёт.

– И то верно.

Мишень мы поставили ещё вчера. На том берегу, на песчаной косе, вкопали в ряд пять брёвен вплотную. Вышла стена в человеческий рост и шагов в пять шириной. От нас до неё было саженей семьдесят.

– Расчёт Хвоща. По стене. Три ложки. Заряжай!

Пошла работа.

И тут же полезло то, чего на берегу не было.

Кувалда взялся за хвост колоды и повёл круг, разворачивая ствол дулом внутрь палубы, – как я учил, чтоб заряжать не свисая за борт. Круг пошёл туго, со скрипом. Учан от этого движения чуть повело в сторону.

Дальше стало хуже. Кувалда с прибойником в руках сунулся к дулу – и упёрся спиной в Окуня, который стоял с ложкой. Окунь шагнул назад и наступил Ждану на ногу. Ждан отпрыгнул и чуть не сел на бухту каната.

– Куда прёшь⁈

– Сам куда прёшь!

– Тут ходить негде!

– Стой, – сказал я. – Все стой. Руки убрали, стоим и слушаем.

Расчёт замер.

Я спустился с помоста и прошёл на нос. Встал у колоды, огляделся.

Места и правда было мало. От круга до борта – три шага и на этом пятачке должны были работать пятеро мужиков.

– Слушайте, – сказал я. – Тут не берег. Тут у вас три шага в любую сторону, а за спиной вода. Теперь не пройдёт то, к чему вы привыкли: подошёл, взял, отступил. Тут всякий стоит на своём месте и с него не сходит вовсе.

– Дык как же не сходить-то? – не понял Ждан. – Мне ж ядро подать надо.

– Подать – не значит идти. Подать – значит протянуть.

Я расставил их руками.

– Кувалда. Ты стоишь тут, у дула, и всегда тут. Прибойник у тебя длинный, и между тобой и стволом никто не ходит никогда. Вообще никогда, ни на волос. Окунь – ты справа от казённика, с ложкой, и всегда справа. Прон – ты слева, при клине, и тоже всегда. Ждан – ты за спиной у Окуня, ядро подаёшь через плечо, не обходя его.

– А коли я уроню? – спросил Ждан.

– Значит, поднимешь. И запомни: уронил ядро на палубе – это полбеды. Уронил на ногу Кувалде – это беда. Уронил за борт – это смех. Так что не роняй.

– Постараюсь.

– Не постараюсь. Не роняй.

Расставились заново. Пошли снова – медленнее, но уже без толкотни. Кувалда прогнал банник и не задел никого. Окунь отмерил и ссыпал, не отступая ни на шаг. Ждан подал ядро через плечо, и Кувалда принял его, не сходя с места.

– Вот теперь ладно, – сказал я. – И так будет всегда. Хоть в бою, хоть на учении, хоть в грозу.

– ЯДРО НА МЕСТЕ! – гаркнул Кувалда.

– Затравку!

Окунь прочистил шилом и подсыпал.

– Готово!

– Наводить, – сказал я и полез обратно на помост.

Кувалда с Проном взялись за хвост колоды и повели круг обратно, выводя ствол в вырез щита.

Хвощ лёг грудью на колоду, приладил глаз.

И тут началось то, ради чего мы вышли.

– Хвост влево, – сказал Хвощ. – Ещё чуть. Стой.

Кувалда встал.

Хвощ полежал, глядя вдоль ствола.

– Нет, – сказал он. – Ушло. Ещё влево.

Повели ещё. Он снова приладился.

– Стой… да чтоб тебя. Опять ушло.

– Куда ушло-то? – не понял Кувалда.

– Туда! – Хвощ ткнул рукой. – Мы плывём, дурень! Мы плывём, а стена стоит! Я на неё навёл, а нас снесло, и я гляжу уже мимо!

Он выругался длинно и с чувством.

– Ещё влево!

Повели. Он приладился и тут же поднял голову.

– Стой, – сказал Хвощ. – Стой, не трогай.

Расчёт замер.

Хвощ лежал на колоде и не двигался. Я глядел на него с помоста и не лез. Он думал, а когда человек думает, ему мешать нельзя.

– Дурак я, – сказал он наконец.

– Отчего? – спросил Прон.

– Оттого, что я его ловлю. – Хвощ приподнялся на руках. – Я его ловлю, а он уходит. Я довожу – а он опять уходит. И так до вечера будет, покуда я не сдохну.

– Ну а как иначе-то?

– А иначе – вот как. – Хвощ обернулся к нему. – Прон, ты по птице бил когда?

– Ну… из лука бил. Мальцом.

– Попадал?

– Куда там.

– И не попадёшь, потому что ты в птицу целил, – сказал Хвощ. – А в птицу целить нельзя. Она летит. Покуда твоя стрела дойдёт, её там уже не будет. Стало быть, ты целишь не в неё, а туда, куда она прилетит. Всякий охотник это с малолетства знает.

– Ну?

– Дык вот и тут то же самое! Только шиворот-навыворот! – Хвощ хлопнул ладонью по колоде. – Тут не она летит, тут мы плывём! Стена-то стоит на месте, она никуда не денется! Это нас несёт! А я, старый дурень, гоняюсь за ней стволом, вместо того чтоб ствол поставить да подождать, покуда она сама под него подойдёт!

Он развернулся к расчёту.

– Кувалда! Хвост вправо!

– Так ты ж влево велел!

– Влево я велел, покуда дурак был! Вправо, кому говорю! Ставь наперёд, вон туда, где мы ещё не были!

Кувалда повёл круг вправо. Хвощ приладился.

– Ещё. Так. Стой. – Он замер. – И не трогай больше. Кормчий, держи ровно! Не подправляй, не крути! Как идём, так и иди!

– Понял!

Хвощ лежал и глядел вдоль ствола, а стена из брёвен на том берегу медленно вплывала в его прицел.

Он поднял пальник. Подул на уголёк.

– Рты открыть, – сказал он.

И ткнул в затравку.

Ударило.

Учан толкнуло – всем корпусом, будто в борт наддали бревном. Колода с грохотом отъехала по брусьям на полтора аршина, тяжи хлопнули, как тетива, и удержали.

Судно качнуло раз, другой – и выпрямилось само, как и положено широкому корыту с камнем в брюхе. Я навалился на потесь, выправляя рыскание.

Дым потянуло к берегу.

Я поглядел на косу.

Стена стояла.

А правее её, шагах в трёх, взметнулся песок – ядро прошло мимо, вспороло косу и ушло дальше, в кусты. Там что-то хрустнуло.

– Мимо, – сказал Кувалда.

Расчёт молчал.

Хвощ сидел, вцепившись в колоду. Прон держал его за пояс – при откате безногого чуть не смахнуло с места.

– Мимо, – повторил Кувалда громче, будто кто не расслышал.

– Да слышу я, – сказал Хвощ.

Он не расстроился. Я глядел на него сверху и видел. что он не расстроился ни капли. Сидел и смотрел на песок, где оседала пыль, и явно что-то подсчитывал.

– Три шага, – сказал он.

– Чего? – не понял Ждан.

– Три шага вправо, говорю. Оно легло правее стены на три шага. – Хвощ поднял голову. – Кормчий!

– Ну?

– Я понял.

– Говори.

– Я упреждение взял, – сказал Хвощ. – Взял правильно, только великое. Я ж не знал, на сколько брать, я на глазок ставил. Стало быть, надо было брать меньше – вот на эти самые три шага меньше.

Он оглядел своих.

– Мужики, слушайте, это важно. Я нынче понял главную науку, и её всякому расчёту знать надо. Первое: за целью не гоняйся, ставь ствол наперёд и жди. Это я вам вдолблю, покуда не выучите.

– А второе? – спросил Прон.

– А второе такое: с первого разу не попадёшь. Никогда. – Хвощ поднял палец. – Оттого что судно всякий раз идёт по-разному и сколько упреждать – этого наперёд не угадаешь. Стало быть, первый выстрел у нас всегда будет не в цель. Он у нас будет для того, чтоб поглядеть, куда легло.

– А потом?

– А потом правишь. Легло правее на три шага – берёшь на три шага меньше. Легло недолётом – клин подбиваешь. И вторым выстрелом ты уже кладёшь куда надо, а не гадаешь. – Хвощ хлопнул по колоде. – И вот это, мужики, и есть наше ремесло. Не попасть с первого раза, а поправиться со второго.

Я стоял на помосте и слушал.

Он дошёл до этого сам. За один промах. Я собирался ему объяснять – и не понадобилось, потому что он бил из лука, и всё, что нужно было, у него уже сидело в руках. Ему только надо было увидеть, как это ложится на воду.

– Хвощ, – сказал я.

– Ну?

– Заряжай второй раз. Поправляйся.

Он оскалился.

– Расчёт! К орудию! Заряжай!

Второй раз пошёл быстрее, потому что руки уже знали, где чьё место. И наводился Хвощ уже иначе.

– Кувалда, хвост влево на палец. На палец, я сказал, не на локоть!

– Дык я и на палец!

– На волос тогда!

Он ткнул пальником.

Ударило.

И на том берегу крайнее бревно вывернуло из песка и швырнуло вбок, а соседнее с треском развалило вдоль.

Расчёт заорал.

– ЕСТЬ! – ревел Кувалда, размахивая прибойником. – ХВОЩ! ЕСТЬ!

– Не ори над ухом, глухая тетеря!

– ЧЕГО⁈

– НЕ ОРИ, ГОВОРЮ!

Ждан хохотал. Прон колотил Хвоща по спине, а Хвощ отбивался локтем и тоже смеялся.

Я глядел на разбитые брёвна и считал.

Два выстрела на попадание. Значит, в бою, если враг идёт на нас с семидесяти сажён, у нас есть один пристрелочный и один боевой – а больше и не будет, потому что за это время они пройдут половину.

Мало.

Значит, стрелять надо начинать дальше. С сотни. С полутора сотен, если получится, чтоб успеть пристреляться и положить второй, третий, четвёртый.

Значит, и учиться придётся не два дня.

– Хвощ, – сказал я, когда шум улёгся.

– Ну?

– Сколько тебе надо, чтоб выучиться класть второй выстрел наверняка?

Он подумал. Думал долго, честно.

– Не скажу, Кормчий. Врать не стану. – Он поглядел на воду. – Может, десять выстрелов. Может, пятьдесят. Тут ведь оно как: покуда рука сама не поймёт – не выучишься. А сколько ей на то надо, я не ведаю.

– Значит, будем стрелять всякий день.

– А зелья хватит?

– От вас зависит хватит или нет. Учитесь быстрее.

Тут закряхтел Щукарь.

Он всё это время стоял, вцепившись в борт, и был бледный. Теперь он отлепился от борта и заорал:

– Дубина! Живо под настил! Кокоры гляди!

Дубина нырнул вниз. Возился там долго – слышно было, как он ползает и стучит костяшками по дереву. Потом вылез, красный и потный.

– Целы, – сказал он. – Все три. Ни одна не тронулась, и брус не пошёл.

– А шкворень?

– И шкворень цел. Круг сидит как влитой.

Щукарь сел прямо на палубу и вытер лоб рукавом.

– Ох, – сказал он. – Ох ты ж, мать честная. Я думал, у нас нынче нос вырвет.

– Не вырвало, дед.

– Нынче не вырвало, – сказал Щукарь. – А ты мне вот что скажи, Кормчий. Ты ей нынче два раза в брюхо дал. А завтра десять дашь. А после сто. Она сколько выдержит?

Я подумал.

– Не знаю, – честно сказал я. – Дерево не железо, оно устаёт. Оттого будешь глядеть после всякой стрельбы. Как заметишь, что где-то пошло, – исправлять придётся.

– Буду глядеть, – сказал Щукарь. – Куда я денусь.

Он поднялся, охая, и оглядел палубу.

– Плавучая крепость, – проворчал он. – Крепость-то она крепость, а только всякая крепость на земле стоит, а эта на воде. И я тебе, Кормчий, наперёд скажу: намучаемся мы с ней.

– Намучаемся, дед, – согласился я. – Зато с ней намучаемся, а не без неё.

Щукарь поглядел на меня, пожевал губами и пошёл к своему борту – щупать доски.

* * *

Стреляли мы после того всякий день.

Уходили с рассветом на середину протоки, ставили на косе новые брёвна взамен разбитых и били по ним. Хвощ гонял расчёты по очереди, а сам сидел то на носовом кругу, то на кормовом и учил Кутыря тому, до чего дошёл сам.

Кутырь поначалу мучился хуже, чем Хвощ. Он был молодой и злился на себя так, что дважды швырял пальник на палубу, и оба раза Хвощ орал на него, не выбирая слов. А на четвёртый день у него легло вторым выстрелом, и он потом полдня ходил такой, будто ему княжество отписали.

Заодно кончилось и то, от чего у меня холодело в спине.

Открытый бочонок с зельем на палубе я больше видеть не мог: он стоял в трёх шагах от выреза, откуда бил огонь, и всякий раз, когда мы стреляли, я ловил себя на том, что гляжу не на цель, а на него. Дарья с Улитой посадили баб шить холщовые мешочки, а Бес с Гнусом набивали их у себя в лощине и вязали. Первый холст не годился. Он не догорал, и в каморе оставались тлеющие клочья. Пробовали другой, потоньше, – этот выгорал начисто.

С того дня на палубе не стало бочонка. Стоял закрытый ларь под мокрой дерюгой, в нём лежали готовые заряды, и брали их по одному. Затравочное зелье носили всего два человека в малом рожке на поясе, и больше горсти в том рожке не бывало.

Заряжать стало вдвое быстрее.

А по вечерам Щукарь с Дубиной лезли под настил и ощупывали каждую кокору. Дважды за эти дни Щукарь находил, что где-то пошло, и оба раза они с Дубиной чинили всю ночь, а наутро мы стреляли снова.

Так незаметно и подошло время идти на Глеба.