Текст книги "Речной Князь 6 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 15

Туман сошёл, и стало видно, что мы натворили.

Река на полверсты была забита деревом. Струги стояли сцепленные, а между бортами качались обломки вёсел, щиты, плавали чьи-то шапки. У косы догорал струг. От остова тянуло горящей смолой и палёной шерстью. Дым стелился над самой водой. Подранок с обломанными вёслами прибило к мели, и он лежал там, накренившись, будто выброшенная рыба. А по всей этой каше плавали люди. Живые цеплялись за что попало и орали. Мёртвых несло вниз лицом в воду.

А палуба у меня орала.

Клещ первым бросил весло, встал на лавку во весь рост и заревел без слов, задрав бороду в небо. За ним поднялись остальные – гребцы вставали с лавок один за другим, и рёв катился по бортам, как волна по мелководью. Кто-то колотил веслом о борт. Кто-то обнимался. Бугай на загребном хохотал так, что под ним тряслась вся лавка.

– Десять бортов! – Бес прыгал у ларя и тряс над головой кулаками. – Кормчий! Десять бортов, ты слышишь⁈ Одни! Мы одни!

– Не одни, – сказал я. – Волк подошёл.

– Да когда он подошёл! Всё уже было! Ты их сам!.. – Он не договорил, только махнул рукой и обернулся к носовой: – ХВОЩ! Хвощ, чёртов сын, где ты⁈

Хвощ сидел на своей колоде, обняв ствол обеими руками. Кувалда рядом стоял столбом с банником в руках и глядел на реку, будто впервые её увидел.

– Артиллеристы! – гаркнул Клещ с лавки. – Качать!

И их покачали. Хвоща сдёрнули с колоды и подбросили трижды, – он ругался в воздухе так, что уши вяли, а на третий раз хохотал. Кутыря подняли на корме, тот отбивался, кричал, что орудие заряжено, – не помогло. Прон, Тумак, Окунь, Кувалда – по очереди, каждого.

– Ну что, Луня, – Гнус выскочил откуда-то, весь в саже, и уселся рядом с ним на ларь. – Сколько насчитал?

– Восемь… – Луня моргнул. – Восемь раз бахнули, я считал.

– Не считай, парень. – Гнус хлопнул его по колену. – Такое считать – жизни не хватит. Ты просто запомни: ты тут был.

С «Нави», ошвартованной к чужому борту, орали не хуже нашего, а над всем этим, перекрывая рёв, катился знакомый голос:

– … ты мне ЧТО обещал, Волчара⁈ Ты мне поймать говорил! А ты что сделал⁈ Ты сцепку сделал, окаянный, я полсажени борта ободрал об ихние уключины! Ты глянь, глянь, что с обводом! Кто чинить будет, а? Кто⁈

Щукарь стоял на корме «Нави» у правила, стучал по борту ладонью и орал на Волка так, будто это Волк, а не Судислав, шёл на нас с десятью стругами. Волк что-то отвечал снизу и, судя по тому, как Щукарь взвился ещё выше, отвечал весело.

– Дед, – крикнул я, – целы все на «Нави»?

– Целы! – рявкнул Щукарь, не оборачиваясь. – Целы, коли этого дурня не считать! Обвод мне сдирать не по совести, Кормчий, обвод почти новый был!

– Починим на Яру.

– На Яру! – Он воздел руки. – На Яру я тебе три сажени наберу с чужой посудины, но то чужое, а у меня свой родимый!

И тут же, не переводя духа, – уже своим гребцам:

– Чего расселись⁈ Табань помалу! Ну-ка, дружно!.. Так… Живём, братцы. Живём.

Последнее он сказал тихо. Но я услышал.

Клещ спрыгнул с лавки, подошёл к помосту и снизу поглядел на меня – потный, красный, счастливый.

– Кормчий. Славное дело. – Он помолчал и кивнул подбородком на сцепленные струги. – А с этими-то что? Народу вон сколько.

Вот он и вопрос. Ликование ликованием, а без малого сотня чужих душ сидела на палубах и ждала, что с ней сделают.

– Сейчас решим.

Волк перемахнул ко мне на помост с большого струга. Топор он ещё не вытер, и по лезвию сползало тёмное.

– Прими доклад, Кормчий. Куний князь лежит у мачты. Дружину его взяли живьём почти четыре десятка. Южан из воды выловили полтора десятка, вязать пришлось – они и мокрые кусаются. Гребцов Гнус считает, но сотню наберёт.

– Наши?

– Трое. Брага в плечо, вторая рана за поход, злой как чёрт, Двое молодых стрелами зацепило: одному в бедро, второму щеку разорвало. Живы будут.

– Гнус! – крикнул я вниз. – Что там у тебя?

Гнус уже торчал на носу и вёл счёт, тыча пальцем в головы гребцов.

– Сто восемь, Кормчий! Не, погоди… – Он ткнул ещё раз. – Сто девять! Один под лавкой хоронился, я его за ногу вынул! Здоровые все, лапти только мокрые!

– Пусть сидят. Не трогать.

– Да кто их тронет, они сами тише воды! – Гнус хохотнул. – Вон тот в углу третий раз мне кланяется, я уж и отвечать устал!

Я поглядел на большой струг. Дружина Судислава сидела там на палубе тесной кучей и молчала. Оружие их лежало у мачты, рядом с телом князя. Никто из них не глядел ни на него, ни на князя. Глядели они на наши плащи, на пушки и чёрный флаг над помостом. Один перекрестился и тут же спрятал руку. Другой, седой, с рассечённой бровью, сидел прямо и глядел мне в лицо, не отводя глаз.

Южане лежали связанные вдоль борта второго струга и переругивались на своём. Гребцы жались по углам.

Без малого сотня душ. И каждая у меня на шее.

– С собой не потащу, – сказал я. – Гиря на ногах. Отпустить – пойдут к Глебу или лиховать по берегу. Резать связанную гридь я не стану.

– И не надо резать. – Волк вытер лезвие о рукав. – Резать глупо. Это гридь, Кормчий. Их князь остыл, вон он лежит. Нет князя – нет роты, они сейчас никому ничего не должны и сами это знают. – Он поглядел на большой струг. – Только вот так, связанных, с отнятым железом, их ни в какую службу не возьмёшь. Это им хуже ножа. Тут по-другому надо. По-гридьи.

– И как по-гридьи?

– Дать пересидеть. С честью. – Волк усмехнулся углом рта. – Яр за поворотом, там припас, там подвал для южан. Пусть сидят и стерегут. Главное, что ты их не нанял и они как бы не служат никому. Позор перетерпят – а там поглядим.

– Погоди-ка. – Гнус успел перебраться к нам и слушал, хмуря брови. – А с Осмолом-то на заставе почему так не сделали? Чего ж мы их голышом по лесу пустили, коли можно было честь по чести?

Волк повернулся к нему всем корпусом.

– А ты, Гнус, разницу видишь между теми и этими?

– Ну… те тоже воины были.

– Те были Глеба псы. – Волк сказал это без злости, как урок. – Их не наймёшь и не усадишь – они на кормлении сидели и грабили. Они с той дороги обратно к Глебу побегут. Таких ломать надо через колено, чтобы страх шёл впереди них. Именно поэтому мы их голыми босыми отправили. – Он кивнул на большой струг. – А эти – княжья дружина. На реке не грабили, ели с руки одного человека, и он вон, остыл. Они опозорены тем, что сдались. Дай им сейчас босую дорогу – они по дороге к первому князьку пойдут. Дай им работу – они уцепятся, потому что работа для воина и есть лицо. – Волк помолчал. – Осмолова дорога страх разносила. Тут страх уже разнесён. Тут людей беречь надо. Понял?

Гнус кивнул.

– Как это сказать, чтоб приняли, я знаю, – сказал Волк уже мне. – Я сам из таких. Только говорить надо там, на Яру, глядя им в глаза, а не отсюда, через борт.

– Скажешь, ладно. А дальше что? Мы уйдём – и чем их держать? Слово-то они дадут, куда денутся, а потом придут другие, посулят серебра – и что?

– Слово – оно и есть слово. – Волк усмехнулся. – А вот клятва – это другое дело. Гридь роту не рушит, Кормчий. Порушил роту – всё, ты уже не гридень, ты тать беглый, тебя ни один князь на порог не пустит. Возьмём с них роту: не нам служить – этого они не дадут, – а Яр держать и нам в спину не бить. На кресте, кто крещёный. Прочие своими богами поклянутся, у кого какие.

– А ежели безбожник найдётся? Такому что, и клясться нечем?

– Среди гриди безбожников не бывает. – Волк хмыкнул. – А коли найдётся один такой умный – ну, придумаем ему бога. Не велика хитрость.

– Придумаем, – сказал я. – Хорошо, Волк. Так и поступим.

* * *

Яр мы взяли быстро. Там и брать-то было нечего.

Он стоял за поворотом, на высоком берегу, – тын, вышка, мостки, как у всех застав. Только этот был больше. Тут была перевалка, склад, две крытые клети под припас у самой воды. Застава была почти пуста. Гарнизон ушёл с Судиславом, а те, кто остался, всё видели с вышки. Когда мы вывернули из-за поворота – впереди «Разящий», за ним «Навь» с трофейными стругами на буксире, – на тыне стояло человек десять.

– Хвощ. По вышке пальни.

– С радостью, Кормчий. – Хвощ припал к колоде. – Прон, клин! Стой… Бей!

Гром – да так удачно о лёг, что вышка сложилась. Столбы подломились, помост ухнул вниз, и над тыном встало облако пыли.

С тына замахали рубахой.

– Открывают! – крикнул Бес. – Гляди, Кормчий, ворота открывают! Сами!

– А что им ещё делать, – сказал Волк. – Они караван свой утром проводили, а к обеду видят – вместо каравана мы, да ещё и с их стругами. Тут и дурак поймёт.

К мосткам подошли, не таясь. Из ворот выходили, складывали железо в кучу и отходили к тыну. Всего там было восемь человек. Девятый вышел последним с прапором Глеба в руках и положил его сверху на кучу железа.

– Молодец, – сказал Бес. – Понятливый.

– Гнус, – сказал я, – гони пленных внутрь, пусть сидят при своих. Волк, забирай гридь на берег. И оружие их сюда принесите, к мосткам.

Он поглядел на меня, что-то понял и усмехнулся.

– Ах вот оно как. Ладно, Кормчий. Ладно.

* * *

Гридь Судислава сбилась кучей у мостков. Они переговаривались вполголоса, кто-то держал раненого под руку, кто-то тёр связанные запястья и матерился сквозь зубы. Молодой с бледным лицом всё шевелил губами. Седой с рассечённой бровью стоял впереди и молчал.

– … да это ж те самые, – донеслось из кучи. – С низовьев которые…

– Брешешь. Рыжебородый других описывал…

– Каких других⁈ Гляди на флаг!

– Молчи, услышат…

Мои стояли вокруг с самострелами. За их спинами по Яру уже гуляло хозяйство: из клетей выкатывали бочки, кто-то орал «принимай!». Хвощ с «Разящего» костерил Кувалду за то, что тот полез в клеть вперёд него.

– Куда прёшь, дубина, там смола! Замараешься – я тебя банником отскребу!

– Да я гляну только…

– Гляделку свою в ствол сунь, там гляди!

Гридь на этот ор косилась с непониманием. Люди, только что стёршие в порошок десять стругов, крыли друг друга и делили бочки, будто на ярмарке.

Волк вышел вперёд. Я встал рядом с ним.

– Ну что, братья, – начал Волк.

– Мы тебе не братья, – сказал из кучи молодой, чернявый, злой, с подбитым глазом. – Ты нашего князя зарубил, тебе…

– Заткнись, Пятой, – не оборачиваясь, сказал седой.

– Да он…

– Заткнись, сказано.

Пятой заткнулся, но глядел волком. Волк выдержал этот взгляд, потом кивнул, будто принял что-то к сведению, и продолжил:

– Князь ваш лежит на струге. Вы ему роту давали. Так вот: роты больше нет. Князь остыл – и клятва остыла с ним. Вы ему уже ничего не должны. Закон сами знаете.

Куча зашевелилась. Переглядывались.

– Закон-то закон, – сказал седой хрипло. – А только к чему ты нам про закон толкуешь? Резать будете – режьте, чего разговоры разводить.

– Резать вас нам недосуг, – сказал Волк. – И охоты нет. Вы люди справные, я в бою видал. – Волк повёл рукой на тын. – А теперь слушайте, что вам предложим, чтобы разойтись без резни. Мы идём в Устье. Вы садитесь здесь. Стережёте реку, чтобы Глебовы шавки по реке не шлялись. Южан держите в подвале, кормите, чтоб не подохли, – это добро, за него ещё спросят. Кормитесь из Глебовых клетей. Яр остаётся за нами. Вы на нём – охрана временная.

Стало тихо.

– Складно, – сказал наконец седой. Он глядел уже не на Волка – на меня. – Складно поёшь. Да только чем стеречь? Дрекольем? Вон оно, наше железо, у мостков лежит. Гридень без оружия – смерд с большой дороги. Стеречь тебе Яр без железа – это насмешка.

– Верно говорит, – загудели сзади. – Верно, Третьяк!

– Без топора я тебе не сторож!

– Пусть отдаст железо, тогда и…

– Тихо, – сказал я.

Куча смолкла, потому что до сих пор я молчал.

– Третьяк, – сказал я седому. – Так тебя звать?

– Так.

– Ты вопрос задал по делу. Отвечу. – Я поглядел на кучу железа у мостков и обратно на него. – Своё железо заберёте. Воину без оружия стоять негоже, тут ты прав.

По куче прошёл выдох. Третьяк стоял, не двигаясь.

– Развяжите, – сказал я своим.

Мои пошли по кругу с ножами. Ремни падали, гридни растирали запястья и стояли, не решаясь идти к куче. Первым пошёл Третьяк. Дошёл, нагнулся, вынул из кучи топор – взвесил в руке, повесил на пояс. И встал у кучи, ожидая остальных.

Они шли по одному. Начались разговоры: «Мой где?..» – «Да вон, с рукоятью щербатой» – «Ты глянь, зазубрину-то мне кто…». Каждый находил своё, и вставал рядом с Третьяком.

Волк шагнул вперёд.

– Ну а теперь, братья, рота. Железо ваше при вас – стало быть, и слово ваше чего-то стоит. Клянитесь, кем верите. Если в крест – целуйте крест. Кто Перуну молится – Перуном. Роту даёте Яр держать, Глебовых не пускать, нам в спину не бить. Никому не служите – а Яр держите. Всё.

– А кто ни во что не верит? – спросил Пятой с ухмылкой.

– Такому я своего бога дам, – сказал я. – Чернобогу поклонишься. Мне он не откажет.

Стало тихо так, что слышно было, как за спиной у меня Хвощ шёпотом продолжает кого-то воспитывать.

Пятой открыл рот. Закрыл. Молодой с бледным лицом перекрестился, отворачивая глаза от чёрного флага. За ним ещё двое. Кто-то сзади сдёрнул шапку и переломился в поясе, глядя в землю.

– Крест несите, – сказал Третьяк. – У кого есть? Попа нет, ну так и без попа сдюжим.

Крест нашёлся. Третьяк снял шапку, взял крест двумя руками, поднёс к губам и сказал, глядя мне в глаза:

– Клянусь держать Яр. Глебовых не пускать. В спину не бить. – И поцеловал.

За ним пошли остальные. Крест переходил из рук в руки. Человек пятнадцать крест не взяли – сказали, что не крещёные, – и поклялись своими богами, глядя в небо.

К Чернобогу не пошёл никто. Пятой поцеловал крест последним и долго вытирал губы рукавом.

– Что и требовалось доказать, – сказал Волк вполголоса. – Ты им бога предложил – а они за крест ухватились, как за мамкин подол.

– Я на то и рассчитывал.

– Страшный ты человек, Кормчий. Хорошо, что я на твоей стороне.

Гридь стояла и смотрела на нас.

– Я иду в Устье. Глеба вычищу. Река будет моя. – Я обвёл их глазами. – Удержите Яр – вернусь и возьму желающих в гридь. Сдадите Яр – боги вам судьи. Тогда встретимся в бою и больше я вас не пожалею.

Третьяк кивнул, обернулся к своим и рявкнул команду. Четыре десятка людей пошли к тыну, и первое, что они сделали, войдя, было слышно с мостков.

– А ну, вставай, нехристи! В подвал! Шевелись, я кому сказал!

– Не понимает он, Третьяк, по-нашему…

– Пинком поймёт. Вставай!

Южан гнали в подвал с руганью и пинками, по-хозяйски.

* * *

Дальше пошло хозяйство.

Яр оказался жирным. Клети ломились от зерна, солонины в кадях. Кожа тут имелась и верёвка бухтами. А ещё смола целыми бочками. Юсуф не соврал.

– Смолы – море, Кормчий! – Гнус вылез из клети чёрный по локоть и счастливый. – Хоть купайся! Я такого богатства…

– Не купайся. Она мне нужна.

– На что?

– Увидишь.

Целые лодьи Судислава – три из десяти – я забрал. Один струг оставил Яру, два взял с собой. А битые – те, что картечь и ядра изуродовали, но на плаву удержала жадная до жизни древесина, – мы подтянули к мосткам, и тут Щукарь, до этого только ругавшийся про обвод, вдруг подошёл ко мне и встал рядом, глядя на них.

– Кормчий. Ты чего с ними задумал?

– А что видишь?

– Вижу, что топить не велишь. И чинить не велишь. – Старик поскрёб бороду. – Стало быть, гореть им.

– В клетях смола бочками. Вот мы её и довезём.

Щукарь долго молчал.

– Городец, – сказал он наконец. – Как под Городцом.

– Как под Городцом. Только тогда мы к ним ползли на плотиках, а теперь на стругах привезём.

– Ох, Кормчий. – Он покачал головой, и я не понял, чего в этом было больше – восхищения или ужаса. – Не приведи боги с тобой ссориться. Ты же вредный и головастый как этот… как его… ай ладно, не помню.

Бочки грузили на четыре битых струга и крепили. Туда же масло в горшках, паклю кипами, сухой хворост. Клещ ходил вдоль борта и приговаривал: «Ох, славно займётся, ох, славно»

А потом я вышел к гребцам.

Мужики сидели вдоль тына, где их усадил Гнус, и глядели на меня так, как глядят люди, уверенные, что сейчас их будут кончать. Когда я подошёл, передние вжали головы в плечи.

– Вольные?

Молчание. Потом из середины:

– Кто как, батюшка… Кто наёмный, кто по подати…

– Теперь все вольные. Мыта нет, подати Глебовой нет. Кто хочет – идите по домам, никто не держит. – Я подождал, пока дойдёт. По кучке прошёл шёпот. – А кто хочет заработать – слушайте.

Тишина стала внимательной.

– Мне надо дотащить до Устья вон те четыре струга. – Я показал на битые, где уже громоздились бочки. – Кто сядет на вёсла – получит серебро на руки прямо сейчас, до отхода. А как дойдём – за борт и по домам, дальше вы мне не нужны.

– А там что? – спросил кто-то. – У Устья-то?

– А там будет шумно, – сказал я.

Они переглядывались. Потом один – здоровенный, с обгорелой бородой – поднялся:

– Серебро – сейчас?

– Сейчас.

– И потом отпустишь?

– Отпущу. Мне дело нужно сделать, а потом скатертью дорога.

Он поглядел на своих, поглядел на струги, на бочки, на меня. И сказал:

– А, где наша не пропадала. Записывай, батюшка. Медведем кличут.

– Медведь, – сказал сосед. – Ты хоть спросил бы, что за струги-то…

– А чего спрашивать. Гружёные. Тяжёлые. Гресть – оно и есть гресть.

За ним потянулись. Не все – десятка три поднялись и пошли к берегу, к дороге, оглядываясь. Но семьдесят с лишком остались, и Бес уже раскладывал на бочке резаны из Осмоловой казны, а Гнус записывал кто взял и сколько.

* * *

Отходили на закате.

Впереди шёл «Разящий», за ним «Навь», следом струг Гнуса. А позади, тяжело оседая в воду, тащились четыре битых струга с бочками и над водой уже поплыла первая песня, потому что Гнус не выдержал и запел, а мужикам показалось, что можно подхватить.

На мостках Яра стоял Третьяк и с ним человек десять. Стояли и глядели, как мы уходим. Над тыном на голом древке – прапора не было. Я не велел вешать.

Я стоял на потеси и глядел вперёд, вверх по реке. До Устья было два дня хода. Где-то там, наверху, Глеб ждал подкрепления, которое уже не придёт.

Гляди, Глеб. Гляди на реку внимательно.

Скоро встретимся, кровью умоешься.

Глава 16

Мы встали в суводи за предпоследним поворотом.

Тихая вода у левого берега шла обратным ходом, лениво поворачивая нас кормой вниз, и ветлы свисали над самой палубой, так что «Разящий» стоял в них, как в шалаше. «Навь» пряталась чуть выше, у ивняка. Струг Гнуса ткнулся носом в песок. А позади, у самого берега, стояли на привязи четыре битых струга со смолой.

Уже стемнело. За поворотом, версты за полторы, небо над лесом чуть светилось. То не заря была, заря на другой стороне. Костры. Много костров.

– Ох, много огня, – сказал кто-то на носу. – Гляди, братцы, как небо-то жёлтое.

– Тише ты.

Ватага говорила вполголоса. Гребцы сидели на лавках и не расходились. Кто-то жевал сухарь, кто-то чинил ремень, а больше просто сидели и глядели туда, за мыс.

Мал сидел у зарядного ларя, обхватив колени. Он подобрал где-то на Яру чужой шелом не по размеру, надевал его весь вечер и снимал.

– Дядь Луня, – сказал он. – А правда, что у князя пять сотен?

– А тебе не всё одно? – Луня перекладывал картузы и считал их в третий раз. – Пять сотен, шесть. Их считать – только зря пальцы гнуть.

– Так ведь много…

– Много. – Луня подумал. – А в Прорве, мужики говорят, сомы были, так тех вообще двадцать восемь штук вытащили, и ничего.

– Сомы не с луками.

– И то верно.

Хвощ сидел на своей колоде, свесив култышки, и точил нож, чтоб руки занять. Кутырь пристроился рядом.

– Слышь, Хвощ. А ежели у них там струги в три ряда…

– Значит, в три ряда и будут гореть.

– Я к тому, что нам-то…

– Кутырь. – Хвощ поднял голову. – Ты вот скажи: у тебя клин на сколько ходит?

– На четыре пальца.

– А у меня на три с половиной. Вот об этом и думай, а не про ряды. Про ряды Кормчий думает, ему платят.

– Кому платят? – влез Бес из темноты. – Хвощ, ты видал, чтоб Кормчему кто-то платил?

– Ему река платит, – сказал Хвощ. – А ты не встревай.

Гнус вернулся посреди ночи.

Он ушёл сначало водой потом берегом, по кустам, с двумя своими, ну а я всё это время держал ладонь на потеси, потому что через воду мне было слышно и его челнок, и то, что делалось выше по реке.

Челнок ткнулся в борт. Гнус перевалился через планширь, и я увидел его лицо в свете единственного факела, прикрытого рогожей.

Он был бледный и злой.

– Ну, – сказал я.

– Дай напиться сперва.

Бес сунул ему ковш. Гнус выпил, вытер рот, сел на ларь и минуту молчал, глядя в палубу. Вокруг собирались – тихо, без толкотни, но собирались все: Волк перебрался с «Нави», Клещ отложил ремень, Хвощ подтянулся на руках, чтобы видеть.

– Значит, так, – сказал Гнус. – Я на мысу лежал, у самой воды. Считал.

– Считай вслух.

– Порт заперт. – Он поднял глаза. – Наглухо, Ярик. Они реку загородили. Струги в два ряда поперёк, где узко – в три. Борт к борту, канатами повязаны, доски промеж бортов настелены – ходят по ним, как по мостовой. Плотина настоящая.

Кто-то сзади присвистнул.

– Сколько бортов?

– Я до сорока досчитал и сбился, потому что там за поворотом ещё стоят, в затоне. Больших лодей – три. Одна здоровая, я таких не видал: борт как у нашей «Нави», только выше, и на носу помост дощатый. – Гнус помолчал. – На той лодье прапор. Красный, с птицей.

– Глеб, – сказал Волк.

– Он самый. И вторая рядом – с кабаном на белом.

– Вепрь. – Волк сказал это спокойно, но я услышал, как у него скрипнули зубы. – Оба. Оба тут.

– Дальше давай.

– Дальше хуже. – Гнус потёр лицо ладонями. – Лестницы, Кормчий. Их с бортов сгружают на плоты и вяжут вязками, я насчитал десятка два и бросил. Плоты стоят у самого берега – под стеной, где мель. Их на воду выведут и по ним пойдут. А по берегу – костры. От воды и до леса, версты на полторы, всё в кострах. И вильцы там.

– Видал их?

– Видал. – Гнус поглядел на свои руки. – У них костры отдельно, в стороне от прочих, ближе к лесу. Я подполз, сколько мог. Они там… – Он запнулся. – Они там пляшут, Кормчий. Не пляшут даже, а ходят кругом и поют. Тихо так поют, себе под нос, и ходят. А в середине круга столб врыт, и на столбе…

– Не надо, – сказал Волк.

– Ну и ладно. Не надо так не надо. – Гнус сплюнул за борт. – Только я вам, братцы, вот что скажу. Я и князевых видал, и наёмных, и всяких. А от этих у меня спина мокрая была, покуда полз. Они не как люди. Они как… не знаю.

Стало тихо. Кто-то из молодых сдавленно кашлянул.

– Город? – спросил я.

– Город заперт. Ворота на реку закрыты, на стенах народ стоит, факелы жгут. Посад за стеной горит – не весь, но горит, я зарево видал за городом. Стало быть, вильцы уже там гуляют. – Гнус поднял голову. – А главное вот что, Кормчий. Они, вроде как, удара-то и не ждут. Я так думаю – с рассветом пойдут. Или с другим рассветом, но не позже.

Вот и всё. Вот и весь наш запас времени.

– В лоб туда сунуться – это как? – спросил Клещ, ни к кому не обращаясь.

– Это никак, – сказал Гнус. – Это, Клещ, мы дойдём до плотины и в неё воткнёмся. И станут они нас с трёх сторон облеплять, покуда не облепят.

– Пушки…

– Пушки твои по первому ряду отработают, а из второго ряда к нам полезут как тараканы. Их там тьма, Клещ.

По палубе прошло нехорошее движение, когда люди начинают переглядываться, а не глядеть на командира.

Из темноты подал голос кто-то из новых:

– Кормчий… а может…

– Договаривай, – сказал я.

– Может, оно того… – Голос сел. – Может, назад отойти? Не сдюжим мы против стольких. Их вон сколько, а нас сотня.

Я поглядел туда, где он сидел, и на палубе стало очень тихо. Даже вода вдоль борта, кажется, притихла.

– Как звать?

– Первушей, Кормчий…

– Так вот, Первуша. – Я говорил негромко, но слышали все, до последнего человека. – Мы сюда не реку отдавать пришли. Отойдём – они возьмут город. Возьмут город – вильцы пойдут вниз по реке, и первым на их дороге будет Яр, а вторым Гудимово Замошье, а третьим – Хлынов. Там бабы наши и дети. – Я помолчал. – Отходить некуда.

Первуша молчал.

– И назад мы не пойдём ещё по одной причине, – сказал я. – Потому что у меня всё заготовлено.

Вот тут они и подняли головы.

А Щукарь, который до сих пор сидел на борту и молчал, вдруг крякнул. Громко, на всю суводь. Потом сплюнул в воду, поднялся и махнул рукой:

– Ох, твою ж мать. Я так и знал. Я, братцы, ещё на Яру знал, как он на те гробы смолу катать велел!

– Дед, ты куда? – спросил Бес.

– Куда, куда! – Щукарь уже лез через борт, к своим. – Мужиков брать. Паруса на тех гробах ладить, покуда ночь. Тут вам лясы точить, а мне до рассвета нужно все проверить и смолу правильно разлить! – Он обернулся с борта и ткнул в меня пальцем: – Кормчий! Ветер-то с низу пошёл, чуешь? С вечера потянул. К утру задует как надо, я по ветлам вижу.

– Чую, дед.

– То-то же, что чуешь. – И он полез в темноту, ворча уже себе: – Знал я, знал… вот же окаянный человек…

Волк поглядел ему вслед, потом на меня.

– Смола, – сказал он медленно. – Паруса. Ветер снизу.

– Садись, – сказал я. – Все садитесь. Объясню.

Они расселись, кто где смог. Волк остался стоять, привалившись к мачте, и лицо у него было такое, будто он уже всё сложил и теперь ждёт, когда сложат остальные.

– Гнус говорит: плотина, – начал я. – Верно говорит. Лодьи, связанные канатами, с настилом поверху. Через такое не прорубишься, и обходить негде.

– Вот и я про то, – вставил Клещ мрачно.

– А теперь думай дальше, Клещ. Что такое лодьи, связанные канатами и стоящие борт к борту?

Клещ подумал.

– Стена, – сказал он.

– Дрова, – сказал Хвощ.

Он сказал это тихо, себе под нос, и все обернулись к нему. Хвощ сидел и глядел на меня, и в глазах у него уже стояло понимание. Старый лучник всё понял ещё когда Щукарь ушёл.

– Дрова, – повторил я. – Хвощ верно сказал. Они сами себя связали в поленницу, и облили её смолой. Осталось поднести огня.

По палубе прошёл шорох.

– Четыре струга, – сказал я. – В каждом бочки со смолой, пакля и сухой хворост. Щукарь сейчас их подготовит.

– Погоди, Кормчий, – Клещ подался вперёд. – Ветер-то куда дует?

– Снизу вверх. То есть – прямо на них.

Стало очень тихо.

– Так они ж… – Бес привстал. – Так они ж все разом займутся! Они ж связанные!

– В том и дело, что связанные. – Волк оторвался от мачты. – Канаты рубить надо, а покуда рубишь, второй ряд уже горит. А коли обрежут, так их течением на своих же и понесёт.

– Понесёт, – согласился я. – И вот тут начинается ваша работа. Хвощ, Кутырь, слушайте внимательно, это к вам.

Оба подобрались.

– Пожар их с места сгонит. Кто успеет обрубить канаты и выгрести – тот пойдёт врассыпную. И тут выходим мы. – Я поглядел на них обоих. – «Разящий» и «Навь» встают ниже пожара, поперёк реки. Всё, что вылезет из огня, – ваше. Бить в упор, работать без остановки, как вдоль колонны шли. Только на этот раз они будут гореть, дымить и орать, а мы стоять на чистой воде.

Хвощ медленно провёл ладонью по стволу.

– Сколько зелья брать, Кормчий?

– Всё. Весь запас на палубу. Картечь – отдельно, стаканы под рукой: по горелым в упор картечью, а не ядром.

– Понял. – Хвощ обернулся к своим, и голос у него стал деловой. – Прон! Кувалда! Окунь! Слыхали? Ларь наверх, картузы пересчитать, стаканы к обоим стволам. Луня, письмо своё тащи, будешь считать, чего осталось. Кутырь, у тебя банник разлохматился, я видал – перевяжи нынче же.

– Перевяжу.

– И клин пересмотри. Ты его на четыре пальца ставишь, а он у тебя ходит, я замечал.

– Хвощ, отстань от клина.

– Я отстану, а он тебе уйдёт в самый нужный миг, и будешь ты, как под Яром, воду пугать.

Кутырь набычился, но смолчал. По палубе прошёл смешок, и напряжение немного отпустило – самую малость, ровно настолько, чтобы люди начали дышать.

– Дальше, – сказал я. – Волк.

– Слушаю.

– Ты остаёшься за старшего на обоих кораблях. «Разящий» и «Навь» – на тебе. Клещ на потеси.

Волк выпрямился.

– Погоди-ка. Как это – я за старшего? А ты где будешь?

– А я поведу первый брандер.

Вот теперь на палубе стало по-настоящему тихо.

– Ты? – сказал Волк.

– Я.

– Кормчий, ты в своём уме? – Он шагнул ко мне. – Ты голова всему делу. Ты один эту реку читаешь, ты один эти пушки в дело поставил. И ты хочешь сесть на плавучую поленницу и поехать на ней в самое пекло?

– Хочу.

– А ежели тебя стрелой снимут? Или парус не так возьмёт, или…

– Волк. – Я поднял ладонь, и он замолчал. – Слушай, что скажу, и не спорь. Брандер надо не пустить по течению – его надо ПРИВЕСТИ. В то самое место, где связка гуще всего и где ветер понесёт огонь дальше, на вторые ряды. Пустишь наугад – он ткнётся в крайний борт, они его баграми оттолкнут и обрубят канат. Всё будет зря. – Я поглядел ему в глаза. – Кто на этой реке проведёт тяжёлую посудину под парусом, в темноте, точно туда, куда надо? Ты? Клещ?

Волк молчал.

– То-то же. Первый веду я. За мной пойдут трое, по моему следу. Я задам линию.

Он ещё постоял, потом отвернулся и зло выругался. Спорить больше не стал – потому что крыть было нечем, и мы оба это знали.

– Трое, – сказал я. – Кто?

– Я, – сказал Бес.

Он сказал это раньше, чем я договорил.

– Я, – сказал Рыжий.

– Ну а я само собой, – сказал Гнус и развёл руками так, будто извинялся. – Куда ж вы без меня, братцы. Кто вам дорогу-то покажет, я ж один там был.

Я поглядел на них. Три рожи – Бесова, скалящаяся, Рыжего, спокойная, и Гнусова, помятая от бессонной ночи.

– Вы понимаете, что это такое?

– А то, – сказал Бес. – Мы флот Изяслава под Городцом жгли. На плотиках, если помнишь, руками гребли, задницу в воде мочили. А тут – целый струг, парус, и с ветром. Роскошь.

– Роскошь, – согласился Рыжий.

– Вот и я говорю: не пойдёт никто вместо нас. – Гнус зевнул. – Не по чину.

Спорить я не стал. С такими не спорят.

– Ворон!

– Тут я. – Ворон поднялся с лавки.

– Струг Гнусов – твой. Пойдёшь при «Нави», делай, что Волк скажет.

– Понял, Кормчий.

– Теперь про то, как оно будет. – Я присел на ларь, чтоб видели лицо. – Пойдём в предрассветной темноте, когда ветер задует ровно. Гребцы разгоняют брандер по тихой воде и ведут до мыса. За мысом поднимаем парус, и с этого места они мне не нужны – они прыгают за борт и плывут к берегу или на наши корабли. Дальше идём одни, вчетвером, каждый на своём. Перед кораблями расходимся веером. Правило вяжем верёвкой, чтоб держало курс, дорожку из зелья поджигаем – и в воду.

– А ежели не успеешь спрыгнуть? – тихо спросил Мал из темноты.

– Значит, не успею, – сказал я. – Но я успею.

Волк снова открыл рот.

– И последнее, – сказал я, не давая ему начать. – Как только огонь возьмётся – вы бьёте. Не ждёте нас, не ищете в воде, не спускаете лодку. Стоите поперёк реки и работаете по всем, кто пойдёт. Нас подберут после. Понял, Волк?

Он глядел на меня долго.

– Понял, – сказал он наконец. – Дурак ты, Кормчий.

– Записываю, – сказал Гнус. – Волк Кормчего дураком назвал. Луня, ты слыхал?

– Слыхал, – отозвался Луня. – Первый раз за поход.

– Второй, – сказал Волк. – Первый был утром.

И на палубе засмеялись – негромко, но засмеялись, и это было хорошо, потому что смеются перед делом только те, кто уже решил идти.