Текст книги "Речной Князь 6 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Речной Князь 6

Глава 1

Я смерть обману, я беду отведу,

Сквозь сечу кровавую выход найду.

Пусть чёрные вороны ждут мертвеца,

Но к дому домчится ладья молодца.

– Ко мне, – сказал я. – Все.

Они подошли и стали полукругом. Хвощ подкатился на своей подстилке к самой колоде, поднял голову.

– Слушайте и запоминайте, – начал я. – С этого часа вы не десяток увечных. Вы – расчёт. Слово чужое, но объясню просто: расчёт – это когда всякий делает одно своё дело и не лезет в чужое. Как гребцы на вёслах: один сбился – вся лодка встала. Тут хуже. Тут один сбился – все легли.

Молчали. Слушали.

– У всякого будет свой номер. Не имя – номер. Потому что в бою имя выкрикивать долго, а номер короток. Хвощ – первый.

Безногий поднял глаза.

– Первый номер – наводчик. Он глядит, куда бить, и он же подносит огонь. Всё, что мы тут делаем, делается ради того, чтоб он положил камень куда надо.

– Понял, – сказал Хвощ.

– Прон – второй. Клин. Ствол вверх-вниз только ты, по слову первого номера. Ни на волос без его слова.

– Есть, – сказал Прон и поудобнее перехватил колотушку.

– Кувалда – третий. Прибойник и банник. Ты гонишь пыж, ты гонишь ядро, ты моешь ствол. Работа простая и самая тяжёлая, оттого и ты.

– ЛАДНО! – гаркнул Кувалда.

– Тише ори, я рядом.

– ЛАДНО.

– Окунь – четвёртый. Зелье. Ложка у тебя, бочонок у тебя, и никто, кроме тебя, к зелью не подходит. Ни я, ни Атаман, ни сам чёрт. Ты один считаешь и один сыплешь.

Одноглазый кивнул и молча забрал у меня ложку.

– Ждан – пятый. Ядро и пыж. Подаёшь, когда скажут, и не раньше. Тумак – шестой, мера. Всякое ядро проходит через твоё кольцо, прежде чем лечь в ствол. Не прошло – в отвал, хоть мы тут все на коленях ползай.

– Не пройдёт – не дам, – сказал Тумак.

– Третьяк – седьмой. Вода. При тебе всегда полное ведро, и глядишь ты не на пушку, а по сторонам: не занялось ли где, не тлеет ли. Прочие – восьмой, девятый, десятый: подтаскивать припас и держаться сзади.

Я обвёл их взглядом.

– Теперь главное. Всё, что мы делаем, делается по команде и в одном и том же порядке. Всегда. Не потому, что я так хочу, а потому, что порядок – это ваша жизнь. Кто сделал раньше команды – убил себя и соседа. Кто пропустил шаг – то же самое.

– А ежели видно, что надо? – спросил Ждан. – Ежели я знаю, что сейчас ядро подавать?

– Знаешь – жди. – Я поглядел на него. – Ты знаешь, а третий номер в это время рукой в стволе. Ты сунешь ядро – ему пальцы отдавит. Или хуже: он ещё не прогнал банник, а там тлеет, и ты сыплешь зелье. И нет ни тебя, ни его.

Ждан замолчал.

– Хвощ.

– Ну?

– Запоминай, как я командую. Слово в слово. Нынче командую я, потому что учу. А после будешь командовать ты, и командовать будешь этими же словами, а не какими вздумается.

Хвощ посмотрел на меня снизу вверх.

– Отчего теми же?

– Оттого, что человек в бою слышит не смысл, а звук. Он оглох, он в дыму, у него сердце в горле. Он не думает – он делает то, что вбито. Поменяешь слово – он замешкается. Замешкается – умрёт. – Я присел рядом с ним. – Так что запоминай. Ты у меня первый учитель этого дела, а после тебя будут другие расчёты, и учить их станешь ты.

Хвощ помолчал.

– Стало быть, я нынче вроде как в науку иду, – сказал он.

– Стало быть, так.

– Ну, давай. – Он выпрямил спину, насколько мог. – Учи.

Из-за колоды подал голос Гнус. Они трое сидели там на песке, при своём бочонке, и до сих пор молчали – редкий случай.

– Кормчий, а нам чего делать?

– Вам – не мешать.

– Это мы умеем, – сказал Бес.

– Первый раз пойдём порожняком, – сказал я. – Без зелья и без ядра. Руками и голосом.

– Это как? – не понял Кувалда.

– А так, что учиться на заряженной пушке я вам не дам. Пушка терпит один раз, а руки надо ставить десять. Стало быть, ложка пустая, ствол пустой. Всё остальное – как взаправду.

Хвощ хмыкнул одобрительно.

– У нас так лучников ставили, – сказал он. – Сперва без стрелы тетиву тянешь, покуда рука не запомнит.

– Вот и тут. Начали. Первое. Банник!

Кувалда шагнул, обмакнул овчину в ведро, погнал банник в ствол. Прогнал до дна, повернул, вытянул.

– И скажи, – велел я.

– Чего сказать?

– Что сделал. Всякое дело кончается словом, иначе первый номер не знает, готово ли. Ещё раз. Банник!

– Банник! – Кувалда прогнал и вытянул. – СТВОЛ ЧИСТ!

– Хорошо. Второе. Мера!

Окунь шагнул к бочонку, зачерпнул пустой ложкой, повёл ладонью по краю, будто снимает верх, и поднёс её Хвощу.

– Что ты сделал? – спросил я.

– Мерку снял. Показываю первому номеру.

– Верно. И всегда показывай, а первый номер всегда гляди. Ты, Хвощ, глазом должен видеть, сколько тебе в ствол положили, потому что бить будет тебе, а не ему.

Хвощ кивнул, поглядел на пустую ложку и сказал:

– Мера верна. Заряжай.

Окунь наклонил ложку, будто ссыпает, и отступил.

– Заряжено! – сказал он.

– Третье. Пыж!

Ждан взял из кучи войлочный кругляш, обмакнул в ведро, отжал и подал.

– Пыж мокрый! – сказал он.

Кувалда приложил его к дулу и застыл, не вкладывая.

– Клади, чего стоишь, – сказал я.

– Дык порожняком же.

– Клади, – повторил я. – Пыж клади взаправду и гони до дна. Он мягкий, он тебе ничего не сделает, а руки твои запомнят, как оно идёт и где встаёт. Только запомни: покуда пушка пустая, ты можешь ошибиться и ничего не будет. Второй раз ошибёшься – уже будет.

Кувалда вложил пыж, взял прибойник и погнал вниз.

– Не колоти, – сказал я. – Не сваю бьёшь. Дави ровно, а подбивай в конце.

Кувалда сбавил. Прибойник дошёл, упёрся.

– ПЫЖ НА МЕСТЕ!

– Четвёртое. Ядро!

Тумак взял из ящика серый шершавый шар и продел его в своё кольцо. Шар прошёл, покачнувшись.

– Годно! – сказал Тумак и передал Ждану, тот – Кувалде.

Кувалда поднёс ядро к дулу и вопросительно поглядел на меня.

– В ствол не клади, – сказал я. – Ядро тяжёлое, потом выколачивать замучаемся. Подержи у дула и скажи, будто заложил.

– ЯДРО НА МЕСТЕ! – гаркнул Кувалда, держа ядро в руке.

Гнус за колодой прыснул.

– Смешно? – не оборачиваясь, спросил я.

– Ага, – честно сказал Гнус. – Он его в руке держит и орёт, будто зарядил. Как дети в войну играют.

– Дети в войну играют, а потом взрослые войну проигрывают, – сказал я. – Оттого и играем.

– Складно, – признал Гнус. – Молчу.

– Пятое. Затравку!

Окунь взял медное шило, сунул в отверстие у казённика, поворошил.

– Чисто!

– Затравочное зелье!

Он поднёс к отверстию пустую щепоть, потряс пальцами и отступил.

– Готово!

– Шестое. Наводить! Первый номер!

Хвощ подтянулся к казённой части, лёг грудью на колоду и повёл взглядом вдоль ствола, прищурив глаз.

– Второй номер. Клин на палец.

Прон стукнул колотушкой. Ствол чуть задрался.

– Ещё чуток… Стой.

– Стой, – повторил Прон и убрал руки.

– Наведено, – сказал Хвощ.

– Седьмое, и запомните его крепче всего. Отойти!

Расчёт замер.

– Отойти! – повторил я. – Нынче, на первом выстреле, уходят все, включая первый номер. Фитиль возьмём долгий. Отходим за камни, ложимся и не поднимаем голов, покуда не грохнет.

– А после? – спросил Хвощ. – Всегда так будет?

– Нет. После, когда узнаем, что железо держит, ты станешь подносить огонь и уходить сам, а расчёт будет стоять поодаль. Но нынче мы не знаем ничего. Может, она выстрелит, а может, разорвётся, и обручи полетят во все стороны.

– И тогда мы всё одно ляжем, – заметил Окунь. – Хоть за камнями, хоть где.

– Не ляжете. Оттого и камни.

Прошли всё во второй раз.

Потом в третий. К третьему они уже не путались, а Кувалда орал «СТВОЛ ЧИСТ!» так, что за яром, наверное, крестились.

– Ещё раз, – сказал я.

– Кормчий, – не выдержал Прон. – Мы уж трижды.

– И четвёртый сделаете. И десятый.

– На кой⁈ Мы всё запомнили!

– Головой запомнили, – сказал я. – А надо руками. Нынче вы делаете это на берегу, при солнце, и никто в вас не стреляет. А будете делать на палубе, да еще может ночью, в дыму, когда рядом орут и умирают. И тогда у вас не будет времени вспоминать. Будут только руки.

Прон замолчал и взялся за клин.

Прошли в четвёртый раз. В пятый. В шестой я нарочно сбил их: рявкнул «Ядро!» раньше времени, до пыжа.

Ждан потянулся к ящику.

– Стой! – Тумак перехватил его за локоть. – Пыжа не было!

Я поглядел на них.

– Молодец, шестой номер. – Потом на Ждана. – А ты, пятый, покойник. И третий номер вместе с тобой, потому что ты ему сунул ядро на голое зелье.

Ждан побледнел.

– Так ты ж сам скомандовал!

– Сам. – Я обвёл их взглядом. – И такое будет. Я ошибусь. Хвощ ошибётся. Всякий может ошибиться, потому что мы люди. Оттого запоминайте второе правило: команда командой, а порядок порядком. Услышал команду не в свой черёд – не делай. Скажи вслух: «Не время». Никто вас за это не накажет, а вот за молчание – накажу.

– «Не время», – повторил Ждан.

– Громко скажи.

– НЕ ВРЕМЯ! – рявкнул Ждан.

– Вот. Ещё раз, с начала.

Прошли в седьмой раз, и на седьмой всё легло как надо.

Я оглядел их. Мокрые от пота, злые, с одинаковым упрямым выражением на битых лицах.

– Хорошо, – сказал я. – Теперь заряжаем всерьёз.

Мишень выбрали заранее. На той стороне протоки, саженях в восьмидесяти, к воде подступал ельник – тёмная стена в два человеческих роста и глубже. Бить туда было ладно: своего ничего, живого никого, а за деревьями ещё версты леса, и ядру есть куда уйти.

– Первый номер, – сказал я. – Куда бьёшь?

Хвощ прищурился.

– Вон те две ели, что рядом. Промеж них.

– Годится.

Я оглядел расчёт.

– Слушай команду. Заряжай!

– Банник! – Кувалда обмакнул овчину, прогнал шест до дна, повернул, вытянул. – СТВОЛ ЧИСТ!

– Мера!

Окунь зачерпнул из бочонка. Повёл ладонью по краю, снимая верх, и понёс ложку к Хвощу обеими руками.

Хвощ поглядел.

– Мера верна. Заряжай.

Зерно ушло в дуло с сухим шелестом, и на пустом берегу этот шелест услышали все.

– Заряжено!

– Пыж!

Ждан обмакнул войлок, отжал, подал.

– Пыж мокрый!

Кувалда вложил его в дуло и погнал прибойником вниз. Шест ушёл на всю длину и встал.

– ПЫЖ НА МЕСТЕ!

– Ядро!

Тумак продел шар в кольцо. Шар прошёл, качнувшись.

– Годно!

Ждан подал Кувалде. Тот принял ядро в обе ладони, поднёс к дулу и опустил.

Оно ушло вниз с каменным шорохом. Прибойник, удар, ещё удар – на третьем ядро село, и шест дальше не пошёл.

– ЯДРО НА МЕСТЕ!

– Затравку!

Окунь сунул медное шило, поворошил.

– Чисто!

– Затравочное зелье!

Он подсыпал щепотью, разровнял пальцем.

– Готово!

– Наводить! Первый номер!

Хвощ лёг грудью на колоду.

Лежал он долго. Вёл взглядом вдоль ствола, поворачивал голову, примерялся.

– Хвост влево на полшага.

Мужики взялись, повели. Круг провернулся на шкворне со скрипом.

– Стой. Второй номер, клин.

Прон стукнул колотушкой.

– Много. Осади.

Прон подбил с другой стороны, и ствол опустился на волос.

Хвощ полежал ещё. Потом отвалился от колоды и вытер лицо.

– Наведено.

Я поглядел вдоль ствола сам. Дуло смотрело на ту сторону, в тёмную стену ельника.

– Фитиль!

Фитиль я отмерил длинный, в две ладони. Вставил в затравку, придавил, чтоб сидел плотно.

– Все за камни.

Кувалда подхватил Хвоща на закорки, и они потопали первыми. За ними, ковыляя и спеша, пошли остальные. Гнус с Бесом и Рыжим ушли следом.

Бурилом со своего валуна не двинулся.

– Атаман. Ляг за камень.

– Лежу.

– Ты сидишь.

Он поглядел на меня и лёг как положено.

Я остался один.

Пушка лежала передо мной с торчащим из затравки серым хвостиком. От неё пахло железом и мокрым войлоком.

Я не знал, что сейчас будет. Знал физику, знал, что всё сделано с запасом и по уму. И всё равно не знал ничего, потому что железо делали руки и делали впервые.

Я раздул уголёк в ладони и поднёс к фитилю.

Фитиль зашипел.

К камням я пошёл шагом. Дошёл, перевалился через валун и лёг рядом с Атаманом.

– Долго? – спросил он.

– Считай до двадцати.

Мы считали. Я лежал щекой на песке и слушал, как за яром шепчется народ. В лесу стучал дятел.

Восемнадцать. Девятнадцать. Двадцать.

Ничего.

– Не идёт, – прошептал Бурилом.

– Жди.

Двадцать три. Двадцать пять.

– Кормчий, – просипел из-за соседнего камня Гнус, – а оно точно…

ГРОМЫХНУЛО.

Меня вжало в песок. В уши словно ваты набило, по камням хлестнуло горячим воздухом, и сверху посыпался мелкий сор.

А с того берега долетел треск и следом протяжный шорох, с каким валится дерево, цепляя ветвями соседей.

Я поднял голову.

Берег заволокло белым дымом. Он валил от колоды, стелился по песку и полз к воде. Сквозь него проступала пушка.

Она лежала в колоде и была целая. Колода отъехала назад на аршин, тяжи натянулись и держали. Из дула ещё курилось.

Я встал.

За мной поднимались остальные – вылезали из-за камней, с песком на рожах, и все смотрели на ту сторону.

Одна тонкая ель упала. Её перебило у комля и завалило в протоку. Она лежала теперь наполовину в воде, а свежий излом белел на солнце. Вторая, надломленная, медленно, с треском оседала на соседние деревья и никак не могла упасть до конца.

На берегу стояла тишина.

Никто не орал. Расчёт стоял и молчал. Стоял Гнус с открытым ртом, стоял Рыжий, протирая глаза. Молчал Бурилом. Молчал Хвощ, сидевший на песке там, где его ссадили, и глядел на белый излом.

И за яром, на гребне, молчали жители Хлынова.

Я стоял у дымящегося ствола и смотрел на своих битых, ломаных мужиков, которых этот мир выкинул за ненадобностью. Они таращились на пушку в полном обалдении. Глядя на их рожи, а расхохотался во все горло.

– Ну вот! Бесы вас побери! Вот так вот! – рявкнул я в эту тишину, оглядывая Бурилома и охреневшие рожи над яром. – Первый же выстрел, и всякому ясно – артиллеристы смертельно опасны!

Глава 2

Вернусь поутру, как рассеется дым,

Осыплю каменьями, златом литым.

Чеканным серебром усыплю порог,

Чтоб нас разлучить даже дьявол не смог.

– РАСЧЁТ, К ОРУДИЮ!

Берег дёрнулся.

Мои артиллеристы рванули с места и в три вздоха были у колоды. Кувалда швырнул Хвоща на подстилку у казённой части, схватил банник и уже мочил овчину.

– Кормчий, дай хоть обручи щупну! – заорал Микула, лезущий к пушке сбоку.

– Пошёл вон от ствола. Четвёртый номер, мера – две ложки!

Окунь метнулся к бочонку.

– Две⁈ – крикнул он через плечо.

– Две! Слушай команду и не переспрашивай! Заряжай!

– Банник! – Кувалда прогнал шест до дна, вырвал, брызги полетели веером. – СТВОЛ ЧИСТ!

– Мера!

Окунь зачерпнул, снял верх ладонью, ссыпал в плошку, зачерпнул второй раз, снова снял. Понёс к Хвощу.

Хвощ глянул на ложку, потом на меня.

– Две, – сказал он.

– Две. Принимаешь?

– Принимаю. Заряжай!

Зерно ушло.

– Заряжено!

– Пыж!

Ждан обмакнул войлок, отжал так, что вода потекла по локтю, подал.

– Пыж мокрый!

Кувалда вбил, погнал прибойником.

– ПЫЖ НА МЕСТЕ!

– Ядро!

Тумак уже держал шар в кольце.

– Годно!

Ждан перехватил, сунул Кувалде. Ядро ушло в ствол, прибойник, удар, ещё – село.

– ЯДРО НА МЕСТЕ!

– Затравку!

Шило в дырку, поворошить, вынуть.

– Чисто!

– Затравочное!

Щепоть, разровнять пальцем.

– Готово!

– Наводить!

Хвощ упал грудью на колоду.

– Хвост правее! Ещё! Стой! Клин на палец!

Прон бил колотушкой, и на этот раз ни один из них не спрашивал, зачем и почему.

– Наведено!

Я вставил фитиль, вдавил в затравку.

– Все за камни! И рты открыть!

– Чего⁈ – обернулся Ждан.

– Рты открыть, кому сказано! Когда грохнет – рот разинут, иначе уши порвёт! У кого рот закрыт – тот к вечеру оглохнет!

Их сдуло за камни.

Я поднёс уголёк, дождался шипения и пошёл следом, лёг за валун, вдавил щёку в песок и открыл рот.

Считать не стал. Просто лежал и слушал, как за камнями сопят десять человек, и слышал, как Гнус где-то справа шепчет – не то молитву, не то похабщину, у него это выходило одинаково.

Ударило.

По-другому ударило. Тяжелее, громче, и по земле пошла отдача – я почуял её через песок животом. Валун рядом со мной дрогнул, сверху посыпалось.

А с того берега грохнуло так, будто там уронили избу.

Я поднял голову.

Дым стоял стеной, и сквозь него было ничего не разобрать. Он полз к воде, разматывался, и медленно, слишком медленно открывал то, что осталось на той стороне.

Колода отъехала дальше прежнего. Тяжи звенели.

Ельник на том берегу проредило.

Одна ель лежала поперёк, срезанная у самого комля. Вторая, что стояла за ней, надломилась на высоте в человеческий рост и завалилась на соседнюю, а та не выдержала и оседала под ней с треском. В глубине, за ними, ещё что-то падало – ядро прошло далеко.

И весь этот треск, шорох и хруст шёл к нам через воду.

– Мать честная, – сказал кто-то за моей спиной.

А потом берег взорвался.

Я такого рёва не слышал даже на абордаже. Весь Хлынов орал разом, и в этом реве даже слов было не разобрать – просто вой, в который каждый вкладывал что мог. С яра валили вниз, кубарем, сшибая друг друга.

Микула добежал до пушки первым и облапил ствол обеими руками, невзирая на то, что он ещё горячий.

– ЦЕЛА-А! – взвыл кузнец. – АРХИП! ДЕРЖИТ, ЁДРИТЬ ТВОЮ НАЛЕВО! ДВЕ ЛОЖКИ ДЕРЖИТ!

Архип обхватил его сзади, и они закружились вокруг колоды, вопя друг другу в лица такое, что я и повторять не стану. Микула сорвал с головы шапку и лупил ею по колоде.

– Я ГОВОРИЛ! – орал он в толпу. – Я ГОВОРИЛ, ЧТО ОБРУЧИ СЯДУТ! КТО ГОВОРИЛ⁈

– ТЫ ГОВОРИЛ, ЧТО В БРАК УЙДЁТ! – орал в ответ Архип.

– А ЭТА СТОИТ!

Кувалда сгрёб Щукаря в охапку и оторвал от земли.

– ДЕД! ВИДАЛ⁈

– Пусти, ирод! – сипел Щукарь, суча ногами в воздухе. – Пусти, кости переломаешь, чёрт глухой!

– ЧЕГО⁈

– ПУСТИ, ГОВОРЮ!

Гнус носился по берегу и хватал всех подряд за грудки.

– Я ЗЕЛЬЕ МОЛОЛ! – вопил он в лицо какому-то мужику из новых. – Слышь, ты⁈ Вот этими руками! Вот этими самыми! Оно моё было, зелье-то!

– Наше, – поправил Бес.

– Наше! Но моё тоже!

Ждан хохотал и не мог остановиться. Окунь стоял с ложкой в руке, глядел на тот берег единственным глазом и молчал. Тумак крестился, а потом складывал пальцы в оберег, и делал это попеременно, и никак не мог решить.

Прон подошёл к стволу с другой стороны от Микулы, положил ладонь и тут же отдёрнул – горячо.

– Ах ты ж… – сказал он и снова положил.

Бабы визжали на яру. Детвора неслась к воде. Кто-то уже запрыгал по берегу, потом оказалось, что это Смоляк, и Гринька за ним. Оба они получили от Улиты по шее, когда вернулись.

Я стоял и смотрел на всё это, а потом поглядел на Хвоща.

Он один не двигался. Сидел на подстилке у казённой части, среди всего этого воя, и глядел на тот берег.

– Первый номер, – сказал я, подойдя.

Он поднял голову.

– Приказ будет? – хрипло спросил Хвощ.

– Будет. Отдыхай, покуда я тебе третью ложку не отмерил.

Хвощ посмотрел на меня.

А потом захохотал – тем самым лающим смехом, каким смеются люди, которым когда-то было нечего терять. А теперь вроде и дело появилось.

Первым додумался Лыко.

– Мужики! А ну хватай Кормчего!

Меня взяли с четырёх сторон. Земля ушла из-под ног, берег перевернулся, и я полетел вверх.

– И-и – раз! – ревел Лыко. – И-и – два!

Небо. Рожи. Опять небо. Мелькнула Зоя у самой кромки воды – она смеялась и держалась за Дарью.

– Уроните – сами воевать пойдёте! – заорал я на четвёртом взлёте.

Меня поставили на песок. Мир качался ещё некоторое время.

А Лыко уже развернулся к колоде и заорал:

– А теперь безногого!

Хвощ вскинулся:

– Куда⁈ Куда, дурья башка⁈ У меня ног нету, я ж перевернусь!

– А мы тебя аккуратно!

– Я тебе дам «аккуратно»!

Его подхватили вчетвером – и он полетел, ругаясь на весь берег так заковыристо, что аж заслушаешься. Потом качали Прона, потом Окуня, потом добрались до Кувалды и не смогли поднять. Тот весил как медведь, и его уронили в песок под общий вой.

– ЧЕГО⁈ – заорал Кувалда, сидя в песке.

– Тяжёлый ты!

– А, – сказал Кувалда и остался сидеть, потому что вставать ему было лень.

Микула тем временем облапил ствол обеими руками.

– Кормчий, поди сюда! – Он тыкал пальцем в железо. – Шов покажи! Ну покажи мне шов!

– Нету шва.

– НЕТУ! А их там десять было, десять полос, я их сам ковал! А теперь их нет, они одно! – Он схватил меня за ворот. – Ты понимаешь, что это⁈ Я много лет железо бью, я думал – всё видал, а тут…

– Ворот отпусти.

– Не отпущу!

Дубина со Щукарём тем временем ходили вокруг колоды и мерили.

– Полтора аршина, – объявил Дубина, шагами отмерив, докуда отъехала колода. – С первого выстрела аршин, со второго – полтора.

– Тяжи гляди, – сказал Щукарь.

Они полезли смотреть тяжи. Дубина щупал верёвки, тянул, дёргал.

– Целые, – сказал он. – Ни одна не села.

– Ты гляди, где вязано, – не унимался Щукарь. – Не на верёвку гляди, а на кольцо. Верёвка-то выдержит, а вот кольцо вырвет вместе с деревом, и полетит твоя колода в реку.

Дубина полез смотреть кольца.

– Не вырвало, – сказал он с облегчением.

– Нынче не вырвало. – Щукарь ткнул пальцем в крестовину. – А ты ещё раз посчитай. Тут у тебя земля, а на учане что будет? Доска и вода. Ты мне, Дубина, кокоры дубом усиливай, я тебе давно говорю. Иначе на первом же выстреле нам всю корму разворотит.

– Усилю, – буркнул Дубина.

– Не «усилю», а завтра начнём.

– Дед, дай хоть выпить сперва!

– Выпить дам, – сказал Щукарь. – А завтра начнём.

Бурилом взобрался на камень и рявкнул на весь берег:

– МУЖИКИ! ХОРОШ ТУТ ТОПТАТЬСЯ! ИДЁМ НАВЕРХ, ТАМ КОТЛЫ И БРАГА! ХОЛОДНО ЖЕ, МАТЬ ВАШУ!

Народ повалил наверх. И правда сегодня холодно было: солнце не показывалось, от воды тянуло стылым, и все стояли тут только потому, что забыли про холод.

Я задержался.

– Клещ. Бугай.

Они обернулись.

– Пушку не бросаем. Накройте её и колоду дерюгой, потуже, чтоб не задувало. Сверху рогожи. И припас весь уберите: зелье – обратно к пороховщикам, ядра – под навес.

– А караул ставить? – спросил Клещ.

– Тут некому воровать, но скажу Волку, поставит.

Мы накрыли. Пушка под дерюгой стала просто длинным горбом на песке, и, глядя на неё, никто бы не сказал, что тут только что сломали лес на том берегу.

В Хлынове гуляли всерьёз.

Костры развели прямо между землянками, вытащили котлы. Дарья с Улитой командовали так, что мужики шарахались. Брага пошла по кругу, кто-то уже пел, кто-то уже спорил, а кто-то уже спал в стороне лицом в траву.

И посреди всего этого сидели мои десятеро.

Их усадили к самому большому костру – не спрашивая, просто взяли и усадили. Им таскали еду. Им совали брагу. Вокруг стоял народ и глазел, будто на скоморохов.

Я подошёл ближе и стал в сторонке.

– … а он мне: клин на палец, – вещал Прон. Вокруг него сидело человек десять, слушая. – А палец, братцы, это не палец. Палец – это вон куда ствол уходит. Я забью лишку – и ядро в небо уйдёт, за реку, ищи его потом. Недобью – по воде шлёпнет. Так что клин – это, я вам скажу, наука.

– И ты всё это сам? – недоверчиво спросил мужик из новых.

– А кто ж ещё? – Прон приосанился. – Второй номер я.

– Так у тебя ж рука одна.

– А на кой-мне две? – Прон помахал култышкой. – Я колотушкой бью, мне одной хватает. Мне не бревно ворочать, мне на палец подбить. Тут не сила нужна, тут глаз решает.

Мужик покивал уважительно.

Рядом Ждан рассказывал бабам, как оно грохнуло, и с каждым разом грохало всё сильнее.

– Меня в песок вжало! – говорил он. – Вот прям вдавило, как ладонью! А потом землю тряхнуло, я говорю тебе, землю! Я думал, конец нам.

– Ой, страсти какие, – качала головой одна, которая и сама за яяром сидела. НО тож за яром.

– А то! А после гляжу – ели-то нет! Была ель – и нету!

К Окуню подсел кузнец Архип, и они сидели молча, двое, глядя в огонь. Окуню совали брагу, он не брал. Он вообще не разговаривал в тот вечер – сидел, потягивал воду и молчал. По нему было видно, что он всё ещё там, на берегу, у своей ложки.

Кувалда орал в кругу песню, слов которой не знал, и от того орал одну строчку по десятому разу, а мужики ему подпевали и хохотали.

Мимо меня протопала стайка детворы. Смоляк волок палку, Гринька шёл за ним с ведёрком.

– Банник! – гаркнул Гринька.

Смоляк ткнул палкой в пустую бочку.

– СТВОЛ ЧИСТ! – заорал он на весь Хлынов.

– Мера!

– Заряжено!

– ПЫЖ НА МЕСТЕ!

– Стойте, – сказал я. – А кто у вас первый номер?

Пацаны замерли.

– Я, – сказал Гринька.

– А чего первый номер сзади идёт?

– Дык я командую…

– Первый номер наводит и подносит огонь. Он у ствола, а не за спинами.

Гринька насупился, обдумывая.

– А клин? – вдруг спросил Сёмка, который хромал позади всех.

– А клин у второго номера.

– Значит, я второй, – заявил Сёмка. – У меня и колотушка есть.

И показал деревяшку.

– Ну, стало быть, второй, – согласился я.

Они умчались, и через минуту из-за землянок донеслось: «КЛИН НА ПАЛЕЦ!» – и стук колотушки по бочке.

Гнус выскочил передо мной, за ним Бес и Рыжий – эти трое весь вечер держались вместе, как привязанные.

– Кормчий! – Гнус тряс жбаном. – Ты понял или нет⁈ Это ж наше зелье было! Наше!

– Ель Микулова, – сказал Бес.

– Наша!

– Железо его, зелье наше. Пополам.

– Тогда пополам ель! – Гнус обернулся куда-то в темноту, где была река. – Слышь, ель! Ты наполовину наша!

Рыжий фыркнул.

– Ярик, – сказал Бес, придвинувшись. Он один из троих был почти трезвый. – Я вот чего понял. Я это зелье мешал и всё думал: ну зелье и зелье, горшки набивать. – Он кивнул в сторону берега. – А оно вон чего.

– Оно самое.

– Стало быть, мы теперь не ватага.

– А кто?

– Хрен его знает, – честно сказал Бес. – Только не ватага. Ватага – это когда купца щиплют. А мы теперь… – Он поискал слово и не нашёл. – Другое.

Гнус допил, оглядел гулянье и придвинулся ко мне вплотную.

– Кормчий, – сказал он вполголоса, и голос у него стал вдруг трезвый. – А ведь против нас никто не сможет. А?

– Против нас – нет.

– Совсем никто?

– Пока да, если пушек в достатке сделаем.

Гнус помолчал.

– Страшно, – сказал он.

– Тебе-то чего? Ты за трубой сидишь.

– Того и страшно. – Он поглядел в темноту. – Я всю жизнь бегал. От княжьих людей, от голода, от мужиков с кольями. Мне бегать привычно, я в этом мастер. А теперь выходит, что бежать будут от меня. – Он хмыкнул. – Не приучен я.

– Привыкнешь.

– Привыкну, – вздохнул Гнус и заорал: – БЕС! КУДА БОЧКУ ПОНЕСЛИ⁈ ДОГОНЯЙ!

И они укатились.

Волк поймал меня у крайнего костра, когда мимо тащили жбан и нас обоих чуть не снесли. Он придержал меня за локоть и не отпустил.

– Дело одно, – сказал он.

– Ну?

– Ворота в Устье помнишь? Дубовые, в две ладони. – Он глядел не на меня, а в огонь. – Она их возьмёт?

– Возьмёт. Не с первого раза, но возьмёт. Может, раза с третьего.

– С третьего, – повторил Волк.

Мимо прошли, горланя. Кто-то хлопнул Волка по спине, и он даже не обернулся.

– Значит, за день можно стену взять, – сказал он. – Без осады. Без лестниц. И без трёх сотен мужиков, что лягут под стеной.

– Да.

Волк повернулся ко мне.

– Ты боярского сына нынче убил, Кормчий. Всякого, какой на свете есть. И меня в том числе.

– Ты живой.

– Я живой, а ремесло моё мёртвое. – Он оскалился. – Меня с семи годов учили топор держать, оттого я и стою дорого: меня учили, а смерда никто. А ты берёшь смерда, ставишь к трубе – и через три дня он меня убивает с восьмидесяти сажён. И плевать ему, кто я и чей сын.

Он забрал у проходящего мужика жбан, отхлебнул, вернул. Мужик и слова сказать не успел.

– Ну и хрен с ним, – сказал Волк. – Зато поглядим на Глебову рожу.

И ушёл в темноту.

Зоя нашла меня сама.

Она подошла, встала рядом и некоторое время молчала, глядя, как гуляет Хлынов.

– Все говорят, ты страшное сделал, – сказала она наконец.

– Страшное.

– А мамка твоя говорит – доброе.

– Дарья не мамка мне.

– Она всем мамка, – сказала Зоя. – Особенно тебе.

Я усмехнулся.

– Ты боишься? – спросил я.

Она подумала.

– За тебя боюсь, – сказала Зоя. – А того, что ты сделал, – нет. Я нынче на яру лежала и глядела. И знаешь, чего думала? Что вот теперь, может, за нами не придут. – Она поглядела на меня. – Мамка моя от князя бежала. И я бегала. И вот я стою и первый раз в жизни думаю, что бежать больше не надо.

Я не нашёлся что ответить.

– Иди уже, – сказала она. – Вон тебя Атаман высматривает.

Бурилом и правда высматривал. Он мотнул головой в сторону, и мы отошли за землянки, где потише. Атаман сел на бревно, поставил жбан между колен. Я сел рядом.

За спиной пели.

– Прошлым летом, – сказал Бурилом, – мы купцов щипали по мелочи, а нынче у меня четыре сотни народу и вот это. За одну весну.

Он выпил, передал жбан мне. Брага была злая, ещё играла.

– Я тебе у порогов чуть глотку не порвал, – сказал он. – Помнишь?

– Помню.

– Хорошо, что не порвал.

Он забрал жбан и долго молчал.

– Скажу один раз, – сказал он наконец. – Ватага моя. Хлынов мой. Слово моё, и так останется, покуда я жив. – Он повернул голову. – А война эта твоя. Веди сам, поперёк не встану ни в чём.

Такого он мне никогда не говорил.

– Понял, Атаман.

– Ну и добро. – Бурилом поднялся, отряхнулся и заорал: – МУЖИКИ! ЧЕГО ЖБАН ПУСТОЙ⁈ ТАЩИ ВТОРУЮ!

Хлынов взревел.

Хвощ подсел ко мне позже, когда я уже сидел один у догоравшего костра. Его принесли, поставили рядом жбан.

Он отхлебнул и уставился в темноту, где была река.

– Кормчий.

– Ну?

– Третью ложку когда?

– Завтра.

– Завтра, – кивнул Хвощ. Подумал и отставил жбан. – Значит, нынче пить не буду.

– Пей. Одна ночь не решит.

– Она решит, – сказал Хвощ. – Я всегда пил после всякого дела, потому что иначе не спалось. А нынче мне спать неохота. Нынче мне утра охота дождаться.