Текст книги "Речной Князь 6 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 21

Утро после боя – это вторая работа, и она длиннее первой.

– Волк! – Я перегнулся через борт, когда мы подошли ближе к «Нави». – Гридь твоя работа. Собирай, считай, роту бери по-нашему. Глеб пусть при тебе сидит, глаз не спускать.

– Сделаю. – Волк стоял на чужой корме уже по-хозяйски, и за его спиной сдавшаяся гридь стаскивала железо в кучу. – А ты куда таким нарядным?

– В гости. Зван давно – неудобно задерживаться.

– А-а. – Он ухмыльнулся. – Кланяйся старикам.

– Гнус! – крикнул я другу, что шнырял на струге. – Твоё – лесные. Готовь людей: железо собрать, каждого обвязать, счёт вести. Пока от города люди не пойдут тебе в помощь, на берег не лезь, держи с воды.

– Да куда они денутся, Кормчий! – Гнус привстал на струге и оглядел мыс. – Сидят, родимые, как воробьи под градом! Не шелохнутся!

Лесные и правда сидели. Весь мыс, от воды до рощицы, посерел от них – сотни сгорбленных спин, сбитых в гурт, и ни одна не разгибалась. Деваться им было некуда: с трёх сторон вода, позади круча, а на воде разворачивался бортом «Разящий».

– Хвощ! Кутырь! Стоите здесь. Стволы на мыс, заряжено держать. Пугайте иногда, для порядку. Клещ – старший на борту!

– Понял, Кормчий! – Хвощ уже устраивался на колоде, как кот на печи. – Иди, иди. Мы тут посидим, поглядим друг на друга.

Вот и вся моя крепость. Две пушки да сотня страха – держит лучше частокола.

Себе я взял лодку и Беса, Рыжего да двух плащей из молодых. Больше не надо. Всё, что я мог показать этому городу, он видел нынче утром. Теперь пусть видит, что я хожу к нему без войска.

Рыжий грёб, лодка шла ходко. Битый порт надвигался – чёрные сваи, обгорелые мостки, остов весовой избы. А за портом кипела людьми стена во всю длину, и все эти головы орали, махали, тыкали руками – в мыс, в «Разящий», в нашу лодку. Из ворот выдавливалась толпа. Стража её не держала, да и не пыталась.

– Гляди, как встречают. – Бес сидел на носу и подкручивал ворот плаща. – Кормчий, а можно я им помашу? Когда ещё мне города махать будут.

– Помаши. Заработал.

Бес встал в полный рост и замахал обеими руками. Стена взревела так, что с воды поднялись чайки.

– ЧЁРНАЯ ГРИДЬ! – покатилось по головам. – Чёрная гридь! Чёрные пришли-и!

Помнят. Ну ещё бы вы не помнили.

Лодка ткнулась в останки мостков. Я шагнул на чёрные доски, и толпа у ворот раздалась, пропуская встречных.

Путята шёл первым.

Шёл он тяжело, как ходят после бессонной ночи, – в простой броне. За ним валила его сила: сотники, десяток стражи, а дальше город, весь город, что был у стены в этот час. В пяти шагах от меня воевода встал.

И мы поглядели друг на друга.

Я помнил горницу с четырьмя стариками и его слова мне в спину – про серебро, которое надо отработать. Полтора месяца назад он глядел на меня, как глядят на купленный нож: сгодится или сломается. Теперь он глядел молча, недоверчиво и с благодарностью. Видно, умирать собирался, да не срослось. Помешал я ему красиво уйти.

– Ну что стоишь, воевода? – сказал я. – Работы невпроворот: пленных вязать, полон считать, князя судить. Некогда нам переглядываться.

Путята моргнул. Лицо его поехало, сломалось, и он захохотал – запрокинув голову, во всю сорванную глотку, как хохочут люди, у которых до этого не разжимались зубы. Следом грохнул берег, и стена, и толпа.

Он шагнул и сгрёб меня в обхват, по-медвежьи. Я обнял его в ответ.

– Похоронил ведь я тебя, – сказал он мне в ухо. – С серебром вместе, прости господи.

– Рано хоронишь, воевода.

– Вижу. – Он отстранил меня на вытянутые руки и оглядел: мокрого, обожжённого, в моем кожаном доспехе, что я накинул перед отплытием. – Реку сжёг, орду запер, князя в железо, а сам как есть головешка. Кормили тебя там вообще, в низовьях?

– Некогда было.

– Оно и видать!

Сквозь толпу к нам пробивалась казённая власть.

Посадник шёл со свитой, с хлебом на рушнике, с мёдом в братине. Всё было собрано загодя, честь по чести, и радость на сытом лице лежала поверх страха, как масло поверх воды. В трёх шагах он глубоко, в пояс поклонился. С запасом кланялся.

– Спасителю города – хлеб и мёд! От всего Устья, от всякого двора и всякой души – поклон тебе… – Тут вышла заминка, крохотная, но я её услышал. Имени-то он не знал. – … Кормчий! Не побрезгуй. А после и о награде потолкуем, не откладывая. Город умеет быть благодарным, у города есть чем отблагодарить…

– Погоди, посадник.

Я взял хлеб, отломил, съел. Пригубил мёда. Всё как положено – при толпе, чин чином. И вернул братину.

– Хлеб добрый, и поклон принят, а купить меня не пытайся. – Я сказал это спокойно, и оттого стало очень тихо. – Серебра у города на это не хватит. Ты радуйся, что я вам друг, а не второй Глеб. Договор же у меня с другими людьми.

– Это же с какими? – опешил он.

– С теми, что о ваших жизнях загодя подумали.

Посадник остался стоять с братиной в руках. По лицу было видно, как он пересчитывает услышанное и как ответ у него сходится в понимание, а понимание бьёт по голове осознанием.

Путята усмехнулся в бороду.

– Пойдём, Кормчий, – сказал он негромко, но услышали все, кому надо. – Ждут тебя.

От ворот, перекрывая гул, долетело:

– А с лесными что⁈ С нелюдями – что⁈

И берег подхватил, разгораясь праведным гневом:

– Смерть им! В реке топить!

– Они посад жгли! Дворы наши!

– Кончить всех, Кормчий! Дай их нам!

Толпа качнулась к мосткам, стража упёрлась древками. Путята повернулся к народу – и не крикнул. Он поглядел на меня.

– Народ дело орёт, – сказал он негромко. Брови у него нахмурились так, что в одну линию сошлись. – Врать не буду: я б их сам топил, по десятку зараз. Отдай их городу – худого слова не услышишь.

– Не отдам, – Путята напрягся. – Погляди туда, воевода.

Я показал за стену, где над посадом ещё таял дым.

– Посада нет, считай. Порт пожгли. Всё восстанавливать надо. Сваи бить, лес возить, пепелище разгребать – тут надо толпу работников. Так вон они, на мысу сидят. Мёртвый вилец – падаль, воронам радость. Живой – руки и работа. Они ломали, они и отстроят.

Берег примолк, пересчитывая. Баба, что орала первой, уже глядела мимо меня – на дым. У неё там двор стоял, надо думать.

– А жрать этой прорве кто даст? – крикнули из толпы, уже по-хозяйски.

– Заработают. Кто работает – ест. Кто ленится – глядит, как едят.

По берегу прошёл злой смешок, а Путята уже работал.

– Твердило! – Он уже не глядел на меня, он командовал. – Бери свою сотню, к мысу идите! Принимать будете, счёт вести, вязать по десяткам, старши́н ихних отдельно! Кто дёрнется – в расход! – И через плечо, страже у ворот: – Онфима ко мне! Скажи – полон принимаем, пусть амбары глядит, куда запирать на ночь!

Побежали. Стража снялась от ворот половиной, Твердило уже орал своим на ходу, и берег задвигался. Кто-то из мужиков увязался следом поглядеть, торговки уже прикидывали вслух, почём теперь встанет подённый вилец, а двое ушлых, по роже видать – артельные, боком-боком двинулись к посаднику.

Посадник же стоял со своей братиной, и по лицу его было видно: человек не решил ещё, обласкан он давеча или обижен.

– Как звать тебя, посадник? В городе жил – не свели нас, – я хлопнул его по плечу.

– Судимиром звать. – Он приосанился. – Судимир Микулич. Третье лето посадничаю.

– Вот и дело тебе, Судимир Микулич, по твоему чину. Хозяйство городское – твоё, тебе и вожжи держать. Погорельцев перепиши, разочти, кому какие руки нужней, куда лес, куда камень. Полон будешь брать у воеводы партиями. И начни с порта – без пристаней город не живёт, а торг, я чаю, завтра уже постучится.

Судимир Микулич обрадовался и обиду его как ветром сдуло.

– Перепись у меня есть, вчерашняя, всех погорельцев поимённо!.. Лес с верхних дворов возьмём, сговоримся… Артельных старост нынче же соберу! – Он спохватился и поклонился. – Справлю, Кормчий. Благодарствую за доверие.

За доверие, ишь. То покупал меня, теперь за доверие кланяется. И сам не приметил, как впрягся в мой воз. Вози, Судимир Микулич. Лицо у тебя хозяйственное – свезёшь.

– И последнее. – Это я сказал громко, на весь берег. – Полон – городу. А гридь не трогать. Ни пальцем, ни словом. На неё у меня свои планы.

– На присягнувших-то? – Путята сощурился. – Гляди, Кормчий. Гридь не лесные, она железо помнит.

– На то и планы, что помнит.

Я шагнул ближе и сказал тихо, ему одному:

– Крутец стоит, воевода. Пустой. И вся Глебова земля стоит – городки, заставы, всё без хозяина. А у меня две сотни присяжной гриди без князя. Считай сам.

Путята поглядел на меня. Потом медленно, со вкусом хмыкнул в бороду.

– Ох и голова у тебя… Ладно. Пошли, старики ждать не любят.

* * *

Город нёс нас к горнице, как река несёт лодку.

Народ высыпал из дворов, висел на заборах, и вокруг нашей пятёрки вилась стайка мальчишек – человек пятнадцать, и прибывало с каждым переулком. Они забегали вперёд, заглядывали в лица, и самый смелый, конопатый, шёл боком возле Беса, не сводя глаз с его плаща.

– Дядь. А дядь. А что это утром грохотало? Гром же был, да? А почему с реки?

– А это, брат, мы чихали, – серьёзно сказал Бес. – Застудились в низовьях, вот и чихаем. Здоровье-то у нас богатырское.

– Врёшь ты всё!

– Вот те крест. Кормчий, скажи, – чихали?

– Чихали да ещё как, – сказал я. – Будь здоров, Бес.

Мальчишек сдуло с хохотом – и тут же принесло обратно, вдвое больше.

Бабы кланялись с крылец и совали нам в руки у кого что нашлось в доме, то и несли. Бес брал всё, не отказываясь, кланялся в ответ, а через десяток шагов, когда бабы отставали, скармливал добро мальчишкам. Наклонится, будто плащ поправить, и калач уходит в конопатые руки. Думал, никто не видит. Все видели.

Путята шагал рядом и скупо, по-воеводски рассказывал как осада началась, но его прорывало:

– … на третью ночь думали – всё, полезут. Лестницы-то мы со стены считали. Народ на стене трое суток, спали там же, у зубцов. Бабы еду носили наверх, всем миром стрелы собирали по дворам, какие через стену перелетали, – несут охапками, как хворост… – Он покрутил головой. – Я, Кормчий, много лет воюю. Такого города я не видал. Никто не заскулил. Ждали смерти – и никто.

– Потому и стоит город, – сказал я. – Такой город и надо было спасать.

– КОРМЧИЙ!!!

Вопль перекрыл улицу. Из переулка, распихивая народ животом, летел человек – полы кафтана вразлёт, борода вперёд, руки уже распахнуты за пять шагов.

Радко.

– Живой! Клянусь всеми святыми – живой! – Он сгрёб меня, стиснул, отстранил, оглядел и стиснул ещё раз. – А мне говорят: корабль с чёрным полотном, гром с воды! Я говорю: это ОН! Кто ж ещё, говорю, люди добрые, кто ещё громом воюет⁈ Я знал! Я месяц всем говорил – вернётся! Вот этими устами говорил!

– Здорово, Радко.

– «Здорово»! Он мне – «здорово»! – Радко всплеснул руками к небу, призывая его в свидетели. – Ты погляди на меня! Нет, ты погляди! – Он крутнулся на месте, демонстрируя кафтан. – Сукно! Заморское! А почему? А потому что торговля идёт! Я ж развернулся, Кормчий, я ж с твоего серебра та-ак развернулся – струг покупаю! Почти! Половину струга уже точно покупаю! И новостей у меня – во! – Он полоснул себя ребром ладони по горлу. – По самое вот это! Ты не представляешь, что тут делалось, какие люди что шептали, я всё…

– Погоди. – Я придержал его за плечо, и он заглох на полуслове, понятливо стрельнув глазами по сторонам. – Всё расскажешь. Обязательно послушаю. Ты где живёшь теперь?

– На Гончарном! Третий двор от угла, с синими воротами – любого спроси, где Радко-торговый, всякий покажет!

– Приду попозже. Жди.

– Жду! Пирогов велю!.. – Он попятился, кланяясь, сияя, и уже из толпы донеслось его громовое: – А я говорил! Я всем говорил – вернётся!..

– Хороший человек, – сказал Бес с набитым ртом. – Громкий только.

– Громкий – это снаружи. Внутри он тихий и всё помнит.

Гончарный, значит. Третий двор с синими воротами. Вечером и потолкуем, что тут шептали и кто.

* * *

Горница была та самая.

Тот же длинный стол тёмного дуба, те же свечи, тот же дух воска, мёда и старости. И те же четверо – будто с нашего последнего разговора и не вставали. Сухой Гордята усмехнулся, оглядывая меня. Румяный – заулыбался с порога, как родному. Молчун подвинулся ближе и кивнул, что для него было вниманием необыкновенным. И посередине сонный, разглядывающий меня во все глаза.

Им уже доложили всё. Про плотину, полон и про Глеба в железе – про каждую мою пушку доложили, покуда мы шли от порта. И за полуприкрытыми веками меня встречала не радость. Радость у них была – куда ж без неё, город-то цел. А встречала меня опаска, потому что месяц назад они наняли голодного наёмника с дерзким языком, а в горницу вошёл человек, у которого флот, войско, полон и пленный князь. И каждый из четверых сейчас считал во что им это обойдётся.

Путята встал у двери.

– Садись, Кормчий. – Сонный повёл рукой на лавку против себя. – В ногах правды нет, а разговор будет долгий.

Я сел.

– Мёду гостю! – Румяный потянулся к братине. – С боя-то! Ох и погремел ты, гость дорогой, – у меня стёкла венецейские в божнице ходуном!..

– Погремел, – согласился сонный, не дав ему разлиться. – Месяц назад, Кормчий, был у нас уговор: ты нам – снести заставы и расчистить реку, мы тебе – люди, железо, зелье, хлеб. Мы своё исполнили, не поскупились. Ты… – он неспешно повёл рукой на окно, – ты, вижу, тоже. Сверх всякой меры исполнил. Столько сверх, что мы тут сидим и гадаем: какой же счёт ты нам нынче выставишь. Так что не томи. Излагай.

Я оглядел их и сказал:

– Счёт у меня к вам есть. Только совсем не тот, о каком вы думаете.

И в горнице стало очень тихо.

Глава 22

Тишина в горнице бывает разная, и Путята за долгую жизнь научился их различать.

Бывает тишина после приказа – она короткая и деловая. Бывает тишина над мёртвым. А эта была третья: когда в комнате сидят люди, которые привыкли всё считать наперёд, и вдруг у них сбился счёт. Гордята так и остался с полуоткрытым ртом. Румяный держал братину на весу и забыл поставить. Молчун у свечи не шевельнулся, но тень его на стене будто подобралась.

Один сонный дышал ровно.

– Не тот, – повторил он. – Ну, коли не тот – сказывай, какой.

Кормчий не ответил сразу. Он поглядел на стол, на котором стояли только братина да свечи, – потом протянул руку и снял с рушника хлеб, что принесли гостю. Разломил. Крошки посыпались на дуб. И он стал раскладывать их пальцем по столу – не спеша, ровной дугой, от края к краю.

Путята понял не сразу. Потом понял.

Наймит раскладывал карту реки.

– Вот Волога. – Кормчий положил ладонь ребром вдоль ближнего края. – Вот от неё пошла Молгва, дугой, до самых волоков. – Палец прошёл по крошкам снизу вверх. – Тут, на середине, Глотка, где князья вологовские сидят с мытом, стригут всё, что идёт снизу. Тут вы. Тут выше Крутец, Глебов. А тут, на волоках, Изяслав, который стрижёт всё, что идёт сверху. – Он поднял глаза. – Вы между ними. Платите обоим – и зовёте это волей.

Гордята побагровел.

– Ты нас учить пришёл, где мы живём⁈

– Нет. Я пришёл сказать, чего вы не видите отсюда. – Кормчий постучал пальцем по крошке, что была Крутцом. – Глеба больше нет. Вы думаете, это хорошо, а на самом деле пустое место. На реке пустых мест не бывает. Место князя пустым не стоит и месяца – в него садится следующий. И садится всегда хуже прежнего, потому что крупные берут мыт, а мелкие берут всё. Глеб у рыбаков неводы отнимал. Последнюю рыбу отнимал. Следующий будет отнимать вообще всё.

Он сказал это без нажима, будто читал по писаному, и вот от этого спокойствия Путяте стало неуютно. Он стоял у двери, положив ладонь на рукоять – так, по привычке, – и ловил себя на том, что смотрит не на стариков.

На гостя.

Месяц назад в этой горнице сидел другой человек. Голодный, дерзкий, с глазами, которые бросали вызов всем. Тот человек торговался, хотел грамоту и двор. Тот был наёмник – опасный, да, но понятный, как понятен волкодав. Этот сидел иначе. Спина прямая, руки на столе спокойные, глаза никуда не бегали – они смотрели в лицо тому, с кем он говорил, и не отпускали. Он теперь распоряжался в горнице – и даже не замечал этого.

За месяц человек так не меняется. Значит, он такой и был. Просто показывал другое.

– Стало быть, – медленно сказал сонный, – ты пришёл нас пугать следующим.

– Я пришёл, чтобы следующего не было. – Кормчий взял ещё крошку и положил ниже Устья, у самого края дуги, в стороне, где на реке ничего не стояло. – Вот тут – Хлынов.

– Что? – сказал румяный.

– Хлынов. Мой город.

Стало тихо во второй раз за вечер, и на этот раз Путята сам перестал дышать.

– Какой город? – Гордята подался вперёд всем сухим телом. – Ты о чём? Ты с ватагой из проток пришёл, с двумя десятками!..

– Месяц назад – с двумя десятками. – Кормчий не повысил голоса. – Нынче в Хлынове четыре сотни душ. Кузня. Поля засеяны. Бабы, дети, старики, мастера. Я оттуда пришёл – и туда вернусь, потому что там моё хозяйство. И я не хочу плавать к себе и за каждый чих мыт платить.

Путята смотрел, как это доходит до стариков.

Гордята дошёл первым и взгляд его тут же изменился. Наёмник с двадцатью ножами и хозяин с четырьмя сотнями душ – это два разных разговора, и второй разговор он вести не готовился. Румяный поставил наконец братину, будто она стала тяжелей. Молчун чуть повернул голову от свечи.

А сонный улёгся глубже в кресло и сложил руки на животе. Глаза его под веками стали совсем узкими.

– Город, – сказал он. – Ниже нас по реке. О котором мы не знали ничего.

– Вы и о Глебе не знали ничего, пока он вам посад не спалил.

– Это верно. – Сонный помолчал. – Это верно, Кормчий. Ну что ж. Значит, говоришь, дыра. Значит, в дыру кто-то сядет. – Веки поднялись. – И ты, стало быть, предлагаешь, чтоб в неё сел ты.

– Я предлагаю, – сказал Кормчий, – чтобы дыры не было вовсе.

И положил обе ладони на стол – по обе стороны от крошечной реки, от Вологи до волоков.

Путята у двери почувствовал, как по хребту, от шеи вниз, прошёл знакомый холод прямо как на стене. Тогда он не знал, чей это гром. Теперь знал – и стало не легче.

– Тогда сказывай, как, – сказал сонный. – Чтобы дыры не было.

Кормчий убрал ладони со стола.

– Я предлагаю три вещи, и все три простые. Первая – гридь. У меня на воде стоят две сотни присяжных людей, Глебовы и Куньи вперемешку. Они дали роту и остались при своём железе. Я не собираюсь их резать или распускать по домам, чтобы они разбрелись по реке лиховать. Я их посажу на пустые места. Крутец стоит пустой – посажу гридь на Крутец. Вепрева земля осталась без хозяина – посажу туда. На Куньей речке князя больше нет – посажу и там. На каждой заставе будет мой человек, и каждый гарнизон будет под моей ротой. Мыт они брать не станут. Они станут глядеть реку, чтобы больше ни один шакал на неё не сел.

– Ишь ты, – не удержался Гордята. – Три княжества одним махом прибрал. Скромный какой.

– Княжества? Это ты три деревни, да городец малый княжеством обозвал? – Кормчий хмыкнул. – Я князем себя не ставлю.

Путята слушал от двери, и в нём поднималось чувство, которого он нынче в себе не ждал. Он был с Кормчим согласен полностью. Именно так он бы и поступил сам, будь у него такая гридь. Лучше всего присяжных не резать, а посадить сторожами на чужие пустые гнёзда. Дать людям дело и держать их ротой. Это было умно и дёшево. И это было страшно, потому что через месяц вся река от Устья до волоков будет глядеть на мир глазами одного человека.

– Вторая вещь – флот. – Кормчий говорил спокойно и деловито. – Призовые лодьи я забираю себе, битые починим. Этого мало, надо новые строить. Такие, как я скажу. И строить их будете вы. На ваши же деньги. Корабли эти будут мои.

– Постой-постой. – Румяный заулыбался, но улыбка вышла нехорошая. – Лес наш, серебро тоже, а корабли твои? Как же так считается, гость дорогой? На каком торгу такой счёт ведут?

– На таком, где один платит серебром, а другой на этих кораблях кладёт людей. – Кормчий поглядел на него без улыбки. – Ты сам на ту лодью встанешь, боярин? Под стрелы, на сцепку? Нет? Тогда флот того, кто на нём умирает. Так испокон считалось, и не мной заведено. А за своё серебро вы получите третью вещь.

– Какую же?

– Реку без мыта.

Вот тут они подались вперёд все разом. Даже молчун.

– От Вологи до самых волоков, – сказал Кормчий. – Устьевский купец идёт вниз и не платит никому. Идёт вверх и опять не платит. Глотку я хочу убрать. Крутец мой будет. На всей дуге не останется ни одного места, где с устьевского человека возьмут хоть резану.

– А с чужого? – быстро спросил сонный.

– С чужого возьмут. Мыт на реке останется, только брать его будут с чужих. Пойдёт новгородский купец, низовой, или южный, и все они заплатят, но один раз, а не на каждой заставе. – Он помолчал. – Вот в этом и вся разница между мной и Глебом, коли кто её ищет. Он брал со своих. Я беру с чужих, а своим даю дорогу.

Стало слышно, как трещит свеча.

Путята стоял и думал, что сейчас старики должны бы обрадоваться. Река без мыта была мечтой всякого торгового человека, за неё тут сто лет судились, платили и резались. Им поднесли её на блюде, а они не радовались. Гордята сидел, желчно поджав рот. Румяный крутил в руках братину. Сонный глядел из-под век. И воевода понял, чего они не могут проглотить.

Не цену. Цена была сходная. Они не могли проглотить, что реку от Вологи до волоков теперь будет держать один человек. Вчера её держали трое врагов, и это было привычно, потому что с врагами торгуются. А завтра её будет держать сосед, у которого гром.

– Гладко стелешь, – проскрипел Гордята. – А я тебе скажу, что слышу. Я слышу, как ты в князья метишь. Гридь тебе, флот тебе, часть мыта тебе, заставы тебе. Мы князей за воротами держим, вече собираем, а ты его нам в дверь заводишь и только зовёшь по-другому!

Кормчий поглядел на него спокойно. Гордята взгляд выдержал, но Путята видел, как побелели у старика пальцы от напряжения.

– Мне ваш город не нужен, боярин, – сказал Кормчий тихо. – Ни вече ваше, ни посадник, ни ворота. Правьте городом сами. Мне нужна река, чтобы доплыть до своего дома. И чтобы рыбак на плёсе ловил рыбу, а не глядел, кто у него нынче придёт невод отбирать. Вот моё княжество, если хотите так звать. От берега до берега, вся вода. Зовите князем или как угодно. Река от названия другой не станет.

– А коли мы скажем нет? – Румяный всё крутил братину.

– Тогда я пойду домой, в Хлынов. Глотку я уберу и без вас, потому что мне мимо неё ходить. А вы останетесь здесь, между Изяславом и следующим Глебом, и будете ждать, кто из них придёт первым. – Кормчий пожал плечами. – Я вас не тороплю, но вы своими глазами видели, что может случиться.

Путята закрыл глаза на один вздох.

Он служил этим четверым много лет. Он знал про каждого, с чего тот кормится, кому должен и чего боится. Самое главное было то, что с ними никто и никогда так не говорил в этой горнице. Наймит не просил, не угрожал и не торговался. Им просто раскладывали, как есть, и ждали, когда до них дойдёт.

А до них доходило. Медленно, но доходило.

– Ну хорошо, – сказал вдруг сонный. – Хорошо, Кормчий. Глотку, говоришь, уберёшь. – Веки поднялись. – А Изяслав?

– Изяслав, – повторил Кормчий и потянулся к братине сам, не дожидаясь румяного. Отпил, поставил. – Изяслав сидит на волоке с пятью сотнями гриди. Флот у него, слыхал, недавно сгорел – кто и как, вам виднее, вы ближе. Всё так?

– Всё так, – сказал сонный. – И?

– И у него пока нет флота. Стало быть, на реке его нет. С ним потом решим.

– Потом! – Гордята хлопнул ладонью по столу так, что крошечная река подпрыгнула. – Ты слышишь себя, Кормчий? Потом! А коли это «потом» придёт берегом? Пять сотен! Пять сотен гриди в броне – ты их громом своим с воды достанешь, когда они лесом обойдут и под стеной встанут?

– Надо будет – достану, – рыкнул вдруг Кормчий и уставился на желчного. – Только они не встанут.

– Это почему ж?

– Воевода, – сказал Кормчий, не оборачиваясь, – сколько от волоков до Устья берегом, с обозом?

Путята ответил, как отвечал бы на смотре:

– Недели три. Лесами, через два брода, без дороги. Обоз растянется на версту. И реку им переходить дважды.

– Вот. – Кормчий повернулся к Гордяте. – Три недели, боярин. Три недели пять сотен человек ползут лесом, жгут костры, рубят гати, и каждый рыбак от волока до сюда видит, куда они ползут. А я к их броду приду за день до них и буду ждать. – Он развёл руками. – Изяслав не дурак. Он на волоке сидит, потому что умеет считать. Он не пойдёт, пока не увидит, куда ветер дует. Ну так дадим ему поглядеть.

– А коли ветер ему понравится? – Румяный склонил голову набок, и голос у него стал сладкий. – Коли он, скажем, с Глоткой сговорится? Он ведь с ними в союзе, Кормчий, если ты не знал. Сверху он, снизу они, вот и вся наша воля.

– Знаю. Потому Глотку и убираю первой. – Кормчий усмехнулся углом рта. – Без Глотки Изяслав один. Один на волоке, без флота, с рекой, которая ему не подчиняется. Пусть сидит. Он там законный князь, с ним хоть говорить можно, а не то что с Глебом. Может, и сговоримся – купцов-то он мне сверху пропускать будет, ему это тоже деньги.

– Смотри, какой добрый, – процедил Гордята. – Глеба в железо, Вепря в землю, а Изяславу – сговоримся. Ты не боишься его, Кормчий?

– Пятьсот человек гриди – сила. Да только у меня парни не хуже. Потому я не боюсь, я работаю.

Путята слушал и считал за него. Считал как воевода – и выходило верно. Изяслав без лодей к Устью не подойдёт: берегом далеко, бродами – засада, а флот ему строить долго. Изяслав будет сидеть на своём волоке и смотреть, кого на реке слушают. Если Глотка падёт – он поймёт, что ветер сменился. Он умный.

Всё правильно. Всё так, как надо.

– А гром? – спросил вдруг сонный.

Все обернулись к нему. Он не шевельнулся – лежал в кресле, руки на животе.

– Гром твой, Кормчий. Что за вещь? Откроешь нам, за наше серебро?

– Нет.

Кормчий даже не подумал над ответом.

– Вот как, – сказал сонный. – Ну что ж. Твоё, стало быть.

– Моё.

Путята почувствовал, как холод, что сидел у него между лопатками, пошёл ниже. Вот оно. Вот это и было главное. Сила без имени. Старики покупали за своё серебро оружие, которое им никогда не покажут, и это оружие уже стояло на их реке, под их стеной, и смотрело на их мыс двумя горбами.

– Тогда последнее, – сказал сонный, и голос его стал тихим. – Ты хороший хозяин, Кормчий. Я это вижу. Река тебе нужна для дела, а не для грабежа, это я тоже вижу. А теперь скажи мне, старому, – и он открыл глаза совсем, и глаза были ясные и злые, – когда ты сядешь на всю реку от Вологи до волоков, и гридь твоя будет стоять на всех заставах, и гром твой – на всех лодьях… кто тебя остановит ежели ты станешь Глебом?

Стало тихо. Гордята замер. Румяный перестал крутить братину.

Кормчий поглядел на сонного. Потом на стол, на крошечную реку от края до края. И заговорил.

– Ты спрашиваешь, кто меня остановит. Никто. – Он сказал это буднично. – Не пробуйте, старики. Попробуете посадить меня на цепь – я вас снесу вместе с вашей властью, и город ваш это переживёт, а вы нет. Это не угроза. Угрожать я бы с реки стал, а не за вашим столом.

Гордята вскинулся, открыл рот – и Кормчий поднял ладонь, и Гордята почему-то замолчал.

– А теперь я скажу, почему я не стану Глебом. – Кормчий убрал ладонь. – У меня в Хлынове четыре сотни душ. Они сеют, ловят рыбу, ставят дома, рожают детей. Им нужна река, по которой можно дойти сюда с товаром и вернуться с другим товаром, и чтоб их по дороге никто не тронул. Мне не нужна ваша власть, боярин. Мне нужен ваш торг – чтобы мой рыбак сюда возил рыбу, а мой кузнец брал у вас железо. Глеб без разбора всех обирал. Нажраться никак не мог, потому что думал сегодняшним днём. Мне рыбак нужен сытый и живой, потому что сытый рыбак – это мой хлеб. – Он помолчал. – Я хочу, чтобы река жила. Глеб хотел, чтоб она выживала. Вот и вся между нами разница, и другой не будет. Вот моё слово, а вы решайте. Но и ещё кое-что добавлю…

Кормчий с ухмылкой оглядел братчину.

– Зачем доить своих, если ниже по реке есть чужие? Те, которые нашу землю топчут, которые людей наших в полон гонят. А? Вы так привыкли меж собой лаяться, что забыли как живете и кому все низовья дань платят. Ты думаешь, я Глотку просто так убираю? – Кормчий уставился сонному в глаза. – Нет, я путь себе открываю. А вы уж подумайте, выгодно ли вам со мной или лучше дальше в болотце сидеть, да состязаться с соседями кто громче квакает…

На один вздох в горнице никто не дышал. Потом Гордята вскочил.

– Ты!.. – Он задохнулся, ткнул в Кормчего пальцем, и палец дрожал. – Ты в моём городе… за моим столом… квакать? Это ты нам⁈

– Вам, – сказал Кормчий и не двинулся с места. – Сядь, боярин, и посчитай.

И Гордята сел, потому что не нашёл, чем ответить, а стоять с открытым ртом было глупее, чем сесть.

Румяный молчал. Он глядел на крошечную реку на столе, на самый нижний её край, где Волога, – и глаза у него сделались другие. Путята знал этот взгляд: так глядит купец, когда ему назвали цену ниже той, что он держал в голове. Он ещё не верит, но уже считает сколько купит.

А сонный проснулся.

По-настоящему, впервые за вечер. Он вынул руки из-под живота, положил их на стол и подался вперёд.

– Про кого ты говоришь, Кормчий? – спросил он тихо. – Про низовых князей? Или про тех, кто выше князей?

– Про тех, кому князья платят.

Сонный поглядел на него долго. Потом на реку из крошек. Потом снова на него.

– Туда ещё никто с реки не ходил.

– С таким громом – никто. – Кормчий пожал плечами. – Я не зову вас туда завтра. Я говорю, зачем мне Глотка. Чтоб вы знали, с кем сидите, а не гадали.

Путята стоял у двери, и холод вдруг ушёл, а вместо холода пришла злость. Кормчий затронул в нем то, что глубоко прятал каждый из присутствующих.

Тишина стояла долго. Её нарушил молчун.

Путята вздрогнул, потому что забыл, что у этого человека есть голос.

– А с князем что? – спросил молчун, не отрываясь от свечи. – С Глебом.

Кормчий повернулся к нему.

– Суд при народе. Он ваш посад жёг, вам и судить. Я его выдам живым.

Молчун помолчал. Потом кивнул и снова стал глядеть на свечу, будто ничего не спрашивал.

Путята поймал себя на том, что глядит на молчуна дольше, чем надо. Но подумать об этом не успел.

– Хорошо, – сказал сонный. Он снова осел в кресло, но веки уже не прикрыл. – Мы тебя услышали, Кормчий. Ступай. Поешь, отдохни, ты с ночи не ел. А мы посидим, старые. До вечера.

– До вечера, – сказал Кормчий и встал.

* * *

Лестница была тёмная, узкая, и ступени под сапогами скрипели каждая по-своему.

Кормчий шёл впереди. На двенадцатой ступени Путята сказал:

– Ты их напугал.

– Я их разбудил. – Кормчий не обернулся. – Они спали, воевода. Проснутся – злые будут. Это ничего. Злые лучше сонных.

– Гордята тебя теперь до смерти не простит.