Текст книги "Речной Князь 6 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава 3

Ты слёзы утри, прогоняя печаль,

Твой сокол летит сквозь кровавую даль!

Наутро Хлынов встал тяжело.

Полдеревни ходило с помятыми рожами, кто-то отпивался водой у котлов, а Лыко сидел на бревне, держась за голову, и на всякий вопрос отвечал одинаково: «Не ори».

Мы пришли на берег ввосьмером – расчёт да я. Дерюгу с пушки сняли, и она лежала в колоде, холодная, тёмная от ночной сырости.

– Кувалда. Ствол проверь.

Кувалда прогнал банник и вытянул.

– СУХОЙ! ЧИСТЫЙ!

– Не ори, – сказал Ждан. – Голова трещит.

– ЧЕГО⁈

– Голова, говорю, трещит!

– А НЕ ПЕЙ!

Ждан махнул рукой.

Я подошёл к колоде, поглядел на тот берег. Двух елей не было, да еще дальше сломанные виднелись.

– Нынче три ложки, – сказал я. – Последняя проба.

Расчёт подобрался.

– А после? – спросил Прон.

– А после установим меру и будем стрелять только ею. Всегда.

– А ежели больше положить? – Кувалда почесал обваренную щёку. – Оно ж дальше кинет?

– Кинет. – Я обвёл их взглядом. – Только считайте сами. Лучник бьёт прямой стрелой сажён на семьдесят. Ну, добрый лучник – восемьдесят. Хвощ, я вру?

– Не врёшь, – сказал Хвощ. – В упор – семьдесят. Дальше он тебе навесом кинет, только в бою навес по лодке – что горохом в стену. На большую дальность из лука залпами бьют, а залп на воде это курам на смех.

– Вот. А мы вчера с двух ложек взяли восемьдесят и ель перебили. С трёх возьмём и сотню, и поболе. И вот когда у нас будет сотня – мы стоим, а он до нас не достаёт. Что ещё надо?

– Ничего, – сказал Окунь.

– Ничего, – согласился я. – А всякая лишняя ложка сверх – это риск разорвать ствол. За что рисковать так будем? За то, чтоб добить туда, куда нам и не надо?

Прон покивал.

– Стало быть, три и хватит.

– Три и хватит. И запомните крепко: мера – не для того, чтоб бить дальше. Мера для того, чтоб бить всякий раз одинаково. Одинаково – это когда ты знаешь, куда ляжет, ещё до того, как поджёг.

Я оглядел их и добавил:

– И вот ещё что. Сегодня командую не я.

Расчёт замер.

– Хвощ, – сказал я. – Твоё орудие. Веди.

Безногий поднял голову.

– Как это – моё?

– Так и есть. Ты первый номер, ты наводчик и старший. Учил я тебя, а дальше учить нечему – дальше надо делать и закреплять науку. Веди.

Хвощ помолчал.

– А ежели я собьюсь?

– Собьёшься – поправлю. Но командуй ты. Слушай, мужики. С этой минуты у орудия один голос, и голос этот – Хвоща. Я скажу своё – вы всё равно глядите на него. Понятно?

– Понятно, – сказал Прон.

– Хвощ. Начинай.

Он выпрямил спину. Оглядел своих – и я увидел, как у него дрогнули губы, а потом стали жёсткими.

– К орудию, – сказал он.

Вышло тихо. Расчёт стоял и смотрел.

– Громче, – сказал я. – Ты не просишь. Ты велишь.

Хвощ набрал воздуху.

– К ОРУДИЮ! – гаркнул он так, что за яром, поди, кто-то опять схватился за голову.

И они побежали.

– Заряжай! Банник!

Кувалда обмакнул овчину, прогнал шест до дна, вырвал.

– СТВОЛ ЧИСТ!

– Мера – три ложки!

Окунь зачерпнул. Раз, снял верх ладонью. Два, снял. Три, снял. Понёс.

Хвощ поглядел на ложку и вдруг замялся.

– Э… – Он оглянулся на меня.

– Не на меня гляди. На насыпку.

Он снова поглядел.

– Мера верна, – сказал Хвощ. – Заряжай.

Дальше пошло ровнее. Пыж, ядро, затравка – команды у него выходили сперва рвано, потом всё крепче, а к наводке он уже забыл, что за спиной кто-то стоит.

– Второй номер, клин!

Прон стукнул.

– Ещё. Стой. Осади малость… Так.

Хвощ лежал на колоде, приладив глаз к стволу, и я видел, как он работает: ведёт от дула вдаль, ищет линию, прикидывает.

– Кормчий, – сказал он, не поднимая головы. – Куда бить?

– Куда хочешь. Твоё орудие. Нам нужно навеску проверить, не забывай.

Он ещё поглядел.

– Тогда вон в тот берёзовый выворотень, – сказал Хвощ. – Он подальше будет.

Я поглядел. Выворотень лежал ниже по берегу – здоровенный корень с комлем, вымытый весенней водой, – и до него было сажён сто с лишком.

– Годится.

– Хвост вправо на шаг! – скомандовал Хвощ. – Ещё чуть… стой. Наведено.

Он выдохнул и обернулся.

– Фитиль, – сказал я.

– Фитиль! – повторил Хвощ. И добавил: – Все за камни. Рты открыть.

Расчёт пошёл. Кувалда подхватил Хвоща на спину.

– Погоди, – сказал я. – Хвощ, огонь подносишь ты.

Кувалда встал.

– Я ж без ног, – сказал Хвощ.

– И что с того? Ты первый номер. Огонь – твой. Кувалда донесёт тебя до ствола, ты подожжёшь, он унесёт. Так и будет всегда.

Хвощ помолчал.

– Ставь меня, – сказал он Кувалде.

Его подсадили к казённой части. Он взял у меня уголёк, раздул в ладони и поднёс к фитилю. Рука у него не дрогнула, я смотрел.

Фитиль зашипел.

– Пошли, – коротко сказал Хвощ.

Кувалда подхватил его и потащил к камням. Мы залегли, и я лежал, глядя на Хвоща. Он лежал рядом, губы у него шевелились – считал.

Ударило.

Тяжелее и мощнее вчерашнего. Земля дёрнулась под животом, по камням хлестнуло горячим, и с яра посыпался песок.

А с берега пришёл треск и звонкий удар.

Мы поднялись.

Дым сносило вбок, к воде. Выворотня не было – вернее, он был, но лежал теперь развороченный, разорванный вдоль. Куски корневища раскидало по песку саженей на десять.

Расчёт молчал.

– Сто с лишком, – сказал Хвощ. – С первого раза.

– С первого, – подтвердил я. – Твой выстрел, наводчик.

Хвощ сидел в песке и глядел на разбитый корень. Потом медленно повернул голову.

– Кормчий, – сказал он. – А я ведь и правда наводчик. Слово-то какое мудрёное.

– А ты сомневался?

– Сомневался, – честно сказал Хвощ. – Я думал, ты меня жалеешь. Ноги отняли, вот и посадил к трубе, чтоб при деле был. – Он поглядел на свои култышки. – А оно вон как вышло. Я теперь могу больше, чем когда с ногами был.

Кувалда заорал и хлопнул его по спине так, что Хвощ чуть не уткнулся лицом в песок.

– НАШ НАВОДЧИК! – ревел Кувалда. – СЛЫШЬ, ХВОЩ, ТЫ У НАС НАВОДЧИК!

– Пусти, дурень! Задавишь!

– ЧЕГО⁈

– ПУСТИ!

Я подошёл к пушке, поглядел вдоль ствола на разбитый здоровенный выворотень.

Сто сажён. Намного дальше, чем достаёт лучник в упор.

– Мера установлена, – сказал я. – Три ложки. Больше не сыплем никогда, ни при каких делах, хоть бы сам чёрт велел. Кто сыпанёт четвёртую – я его от орудия отставлю навсегда. Слышали?

– Слышали, – сказал Прон.

– Хвощ, повтори.

– Три ложки. Больше не сыпать никогда.

– Вот и славно. Теперь другое дело, и дело большое.

Я оглядел их всех.

– Пушка у нас одна, но скоро будет три. Стало быть, и расчётов надо три. Учить их некому, кроме вас, а вернее – кроме тебя, Хвощ.

Расчёт переглянулся.

– Как это – три? – не понял Ждан. – Нас-то десять.

– Вот из десятерых и сделаем два, а третий доберём со стороны.

Стало тихо.

Они и правда сжились за это время – работали вместе, ели вместе, спали в одной землянке. И теперь я собирался их делить. Так они думали, хотя деление-то поорудийное было.

– Не хочу, – сказал вдруг Плюга, мелкий, с вывернутой ступнёй. – Кормчий, а можно нам всем при одной?

– Нельзя.

– Отчего?

– Оттого, что орудие без расчёта – железная колода. А расчёт без орудия – просто мужики. Мне нужны три орудия и три расчёта, и делать я их буду из того, что есть. – Я поглядел на них. – И вот что ещё запомните. Кто из вас станет старшим над вторым орудием – тот не отрезанный ломоть. Вы все одно дело так и продолжите делать.

Хвощ подтянулся, сел прямее.

– Кого во второй? – спросил он деловито.

– Ты первый номер. Ты и скажи.

Он не удивился. Оглядел своих, и я видел, что он это уже прикидывал.

– Кутыря, – сказал Хвощ.

Молодой безногий вскинулся.

– Меня⁈

– Тебя. – Хвощ поглядел на него. – Ты, паря, злой и упрямый, а главное – сидишь как я. Тебе бегать не надо, тебе глядеть надо. Глаз у тебя целый, оба.

– Так я ж молодой!

– И что? Я старый, а толку. – Хвощ повернулся ко мне. – Кормчий, он годится. Он вчера, покуда мы стреляли, за мной глядел, а не на ель пялился. Я приметил.

– Значит, Кутырь – первый номер второго орудия, – сказал я. – Кто с ним?

– Тумак вторым, на клин. У него глазомер, он мне и наводить поможет, покуда тот не выучится. Сохатого третьим, на банник – он на ногах и жилистый. Плюгу четвёртым, на меру. Он мелкий, зато памятливый, счёт держит. Третьяка пятым, на подачу.

– А у тебя кто останется?

– Прон на клине, Кувалда на баннике, Окунь на мере, Ждан на подаче. – Хвощ развёл руками. – Кормчий, я тебе так скажу: я их всех перебрал ещё вчера вечером. Знал, что ты этот разговор заведёшь.

Я поглядел на него.

– Хвощ.

– Ну?

– Ты не первый номер. Ты старший над всеми орудиями.

Он моргнул.

– Это как?

– А так. Три орудия, три расчёта, и над всеми – один человек, который учит их, спрашивает с них и отвечает за них передо мной. Вот это ты и есть.

Хвощ сидел в песке и молчал.

– Кормчий, – сказал он наконец. – Мне годов уже под сраку. Я в дружине десятником был, и то недолго – а после ноги отняли, и я на паперти сидел, руку тянул. Ты понимаешь, кого ставишь?

– Понимаю. Ставлю того, кто с первого раза попал в выворотень за сто сажён.

– Так это ж…

– И того, кто вчера, покуда я про расчёты только думал, уже перебрал всех людей и разложил по номерам. – Я присел перед ним. – Хвощ, ты не за ноги мне нужен. Ты головой мне нужен. Такая голова у меня одна, и я её на пустое место не поставлю.

Он утёр лицо ладонью.

– Ну, – сказал Хвощ. – Стало быть, буду учить.

– Будешь. И вот тебе первая наука: учить будешь вхолостую, на этой самой пушке. Все три расчёта, по очереди. Зелья на всех не напасёшься, да и незачем. Руки ставятся всухую, а огонь – дело последнее.

– А третий-то расчёт откуда?

– А за третьим мы с тобой сейчас и пойдём, – сказал я. – К Волку.

* * *

Волк учил своих за перешейком, на вытоптанной поляне.

Мы услышали их раньше, чем увидели. Над лесом стоял стук – деревом о дерево, – и поверх него голос, который перекрывал всё.

– Щит к щиту! К щиту, я сказал! Ты чего его на пузе держишь, ты им от солнца закрываешься⁈

Мы вышли из-за деревьев, и я остановился поглядеть.

На поляне стояли полсотни мужиков. Волк их отбирал сам, и отбирал долго. Кого-то забраковал в первый же день, кого-то держал неделю, а потом всё равно отправил на работы.

Щиты у них были не щиты, а плахи с ручкой – Дубина настрогал на скорую руку, чтоб не портить трофейные. Роль копий выполняли жерди с обожжёнными концами.

Волк ходил перед строем.

– Ещё раз. Стеной!

Полсотни сдвинулись и подняли щиты. Плахи стукнули друг о друга, легли внахлёст – где ровно, где криво.

– Криво! – Волк пошёл вдоль линии, тыча черенком. – Тут дыра. Тут дыра. Ты, длинный, отчего щит выше держишь? Ты выше соседа, стало быть, тебе его край опустить надо, чтоб внахлёст легло, а не лесенкой!

– Так мне ж тогда самому…

– Тебе тогда самому неудобно. Верно. – Волк остановился перед ним. – А теперь слушай, чем это кончится. Ты держишь высоко, у соседа под щитом дыра. В эту дыру ему бьют копьём в бедро. Он валится. Ты стоишь один, и тебя достают сбоку. Валишься ты. И через две ваши дырки в стену входят трое и режут вам всю линию с боку.

Строй молчал.

– В стене нет тебя, – сказал Волк. – В стене есть мы. Тебе удобно – а нам всем помирать. Ещё раз. Стеной!

Стукнули щиты.

– Копьё вверх! Коли!

Жерди вразнобой пошли поверх щитов, кто выше, кто ниже.

– Стой! – Волк выругался. – Вы чего машете? Вы не машете, вы колете. Копьё идёт прямо, поверх щита, и назад. Прямо и назад. Кто размахнулся – тот открылся. Ещё!

Кололи. Раз, другой, десятый.

Мы с Хвощом стояли в тени и глядели. Кувалда, которого мы прихватили с собой нести Хвоща, поставил его на пенёк и сам смотрел с интересом.

– Ровно идут, – сказал Хвощ.

– Ровно?

– Ровно, Кормчий. Ты не гляди, что криво стоят. Ты гляди, что они щиты сводят и не бегут врозь. Такое поставить быстро не выйдет. – Он прищурился. – Волк своё дело знает.

– Знает.

– Только вот… – Хвощ помолчал. – Их бы к воде вывести. На палубе-то оно всё иначе. Там качает, места нет ничерта и позади борт.

– И это будет. Волк про то не забудет никогда.

Волк заметил нас и рявкнул своим:

– Стоять! Дышать! Щиты не бросать, кто бросит – подниму пинком!

Он подошёл, вытирая шею.

– Кормчий.

– Здоров, Волк. Гляжу вот.

– Гляди. – Он обернулся на строй. – Ну? Чего скажешь?

– Скажу, что дыры у них по всей линии.

– А то я не знаю. – Волк сплюнул. – Это ж не гридни. Это вчерашние крестьяне да прочие, у них отродясь щита в руках не было. Я с ними как с дитями: сюда встань, тут держи, туда не лезь.

– Сроки, – сказал я. – Мне нужны сроки, Волк. Когда с ними можно на дело?

Волк подумал. Он думал долго, глядя на поляну, и я его не торопил.

– Смотря на какое, – сказал он наконец.

– На то, что мы задумали. Подошли к заставе, побили её с воды. Затем, если надо, высадились, добили и ушли.

– Высадились и добили, – повторил Волк. – Стало быть, драка на берегу, накоротке.

– Против гридней, возможно.

– Тогда так. – Он поднял палец. – Нынче они не годны. Совсем. Ты их нынче выведи – они первую же сшибку не выдержат, побегут, и мы их потом по всему берегу собирать будем.

– А после?

– А после – глядя как пойдёт. – Волк прищурился. – Ежели твоя труба и вправду разнесёт им лодьи и они выйдут на берег битые, ошалелые, без начальства… вот тогда мои сдюжат. Против ошалелых. Строем задавить, числом. Это они уже почти могут.

– Почти.

– Почти, – согласился Волк. – Мне бы ещё им щиты настоящие дать, а не эти плахи. И к воде вывести, ты верно сказал – они на лодке ни разу строем не стояли. Дай мне… – Он прикинул. – Дай мне столько, сколько тебе на вторую пушку надо. К той поре они у меня будут держать стену. Не как гридь, а как мясо, что не бежит. Мне большего от них и не надо.

– Это я и хотел услышать.

– Только одно, Кормчий. – Волк поглядел на меня в упор. – Ты мне их беречь будешь. Я тебе не строю рать для того, чтоб ты её положил ради красоты. Твоя труба бьёт издали – вот и бей издали, покуда там всё не подохнет. А моих пустишь после, на готовое.

– Затем труба и делается, Волк. Я всех берегу.

– Вот и помни.

Он повернулся, гаркнул на поляну:

– Ещё раз! Стеной!

Полсотни встали и свели щиты.

– И вот что, – сказал я, когда стук стих. – Мне пятеро нужны.

Волк обернулся.

– Забирай. Кого?

– Не из этих.

– А из каких?

– Из тех, кого ты не взял.

Волк поглядел на меня. Потом недобро заулыбался, как он один умел.

– Ты, Кормчий, или дурак, или хитрец, – сказал он.

– Ко второму склоняйся.

– К нему и склоняюсь. – Волк мотнул головой в сторону Хлынова. – Пошли. Они на стройке, я их Дубине сдал. Я тебе их и покажу, коли не побрезгуешь.

– Не побрезгую. Ты мне их и назови, ты каждого смотрел.

– Смотрел, – сказал Волк. – Всякого смотрел, а как же.

Мы двинулись через перешеек, и на ходу он начал перечислять – и по тому, как он перечислял, я понял, что он и правда помнит их поимённо, всех, кого забраковал.

Хлынов строился.

За те дни, что я просидел в распадке при кузне, берег поменялся. Землянок прибавилось вдвое. Недалеко, стояли на подкладках три сруба без крыш, и в них стучали топорами.

Мы шли через это, и всякий, кто нас видел, бросал работу поглядеть.

– Гляди, – сказал Волк вполголоса. – Как ты идёшь – они смотрят.

– Пусть смотрят.

– Ты не понял. – Волк усмехнулся. – Раньше на тебя смотрели, потому что ты Кормчий. А нынче смотрят иначе. Ты вчера ель за восемьдесят сажён перебил, а сегодня идёшь через двор в старом кафтане. Они не знают, как на такое глядеть.

Дубина обнаружился у нижнего сруба. Он покрикивал на артель и тесал сам, потому что не мог не работать.

– Дубина! – крикнул Волк. – Отбраковку мою давай.

– Кого?

– Тех, кого я тебе спихнул.

– А, этих. – Дубина воткнул топор в бревно. – А чего они натворили?

– Ничего не натворили. Кормчему нужны.

Дубина поглядел на меня и покачал головой.

– Ну ты, Кормчий, даёшь. Ты у меня людей уже второй раз забираешь. Так я тебе зимой избы не поставлю, будешь в землянке зимовать со всей своей пушкой.

– Пятерых, Дубина, и не насовсем. Новую науку им давать будем, но это же не на целый день. Хвощ их поучит и к тебе отпускать будет.

– Пятерых он. – Дубина сложил руки рупором. – Крень! Луня! Кила! Мал! Тишка! Сюда, живо!

От срубов и от кучи брёвен потянулись пятеро.

Первым подошёл Крень – здоровенный детина с круглым лицом. Он нёс на плече бревно, которое обычные мужики таскали вдвоём, и, подойдя, аккуратно опустил его на землю.

– Вот этот, – сказал Волк. – Силы как у быка. Я его на второй день отставил.

– Отчего?

– Оттого, что он в лад ходить не может, хоть режь. Идёт как пьяный. Всякий строй ломает.

– Не могу я в лад, – виновато пробасил Крень. – Мне ноги сами не туда ставятся. Я и в хороводе не мог, меня девки со смехом гнали.

– А бревно поднять можешь?

– Дык вон. – Крень кивнул на бревно. – Могу и потяжельше.

– Годится, – сказал я.

Следующим стоял тощий мужичок с длинными руками, весь измазанный глиной.

– Луня, – сказал Волк. – Этого я на третий день отставил. Дурная память: трижды покажу – на четвёртый путает. Копьё в левой руке держал, я его учил-учил…

– Оно у меня само в левую лезет, – вздохнул Луня.

– Зато, – Волк ткнул черенком, – этот у меня всё пересчитал. Копья, щиты, рухлядь. Никто не просил, а он пересчитал и мне доложил, что двух жердей недостача.

– Так недостача же была, – обиделся Луня.

– Была, – согласился Волк. – Я потом сыскал.

– Считать любишь? – спросил я.

– Дык это просто, – сказал Луня. – Число оно ровное. Его и спутать негде, оно всегда одинаковое. Это вот людей путать легко, а число – нет.

Хвощ на спине у Кувалды подал голос:

– Кормчий. Четвёртый номер.

– И я о том подумал.

Третий – мужик с перекошенным набок телом, стоял, придерживая бок ладонью.

– Кила, – сказал Волк. – Грыжа у него. Ему тяжести таскать нельзя, а какой воин без тяжестей. Я его сразу отставил, чтоб не помер на учении.

– А что можешь?

– Стоять могу, – сказал Кила. – Мне ходить много нельзя и поднимать нельзя. А руки у меня целые, и голова целая. Я вон Дубине шнур держу целыми днями, размечать.

– Ровно держишь?

– Как струну.

– Годится.

Четвёртым стоял здоровый, крепкий парень, а на лице испуг, будто его сейчас бить будут.

– Мал, – сказал Волк вполголоса. – Этот у Лобана в холопах жил. Его там били так, что он теперь на всякий крик приседает. Я на учении рявкнул – он замер и стоял столбом, покуда я не отошёл. В бою помрёт первым.

Я подошёл к парню. Он вздрогнул.

– Мал.

– Я, – сказал он быстро.

– Работать можешь?

– Могу. Всё могу. Копать, носить, тесать. Я в работе хороший, меня за работу не били. – Он торопился и глотал слова. – Меня за другое били.

– За что?

Он молчал.

– Ладно, – сказал я. – Слушай сюда. У меня не кричат. У меня командуют. Разницу знаешь?

Мал подумал.

– Не знаю, – честно сказал он.

– Кричат от злости. Командуют по делу. Тебе никто не скажет «пшёл, скотина». Тебе скажут: банник. И ты возьмёшь и сделаешь. Понял?

Он поднял на меня глаза.

– А ежели я ошибусь?

– Ошибёшься – поправят. Второй раз ошибёшься – научат. Третий раз – переставлю на другое дело, где у тебя пойдёт.

Мал стоял и глядел, и было видно, что он ждёт подвоха, потому что вся его жизнь была из подвохов.

– Годится, – сказал я.

Последним стоял мелкий сутулый мужичок, ростом чуть выше Гриньки.

– Тишка, – сказал Волк. – Ростом не вышел. Копьё ему не по руке, щит выше него самого. Зато шустрый и языкастый – за него весь берег говорит.

– Я не языкастый, я общительный, – уточнил Тишка. – Языкастый – это который лается. А я который договаривается.

– Ты вчера с Дарьей договорился?

– Договорился, – с достоинством сказал Тишка. – Она мне добавки дала.

– Она тебя половником огрела.

– Огрела и дала. Одно другому не мешает.

Волк хмыкнул и повернулся ко мне.

– Ну вот. Все мои браковки. Ещё есть, но эти – самые подходящие для вас.

Пятеро стояли и молчали. Я видел по их лицам, что они всё это время слушали, как их перебирают, и слушали спокойно, потому что привыкли. Их всю жизнь так перебирали.

– Кормчий, – осторожно сказал Тишка. – А это… нас куда? Мы вроде и так работаем.

– К пушке.

Стройка перестала стучать.

Замолчали все, кто был поблизости, и те, кто в срубах. Топоры замерли.

– К той самой? – тихо спросил Кила.

– К той самой. Вы будете третий расчёт.

Крень расплылся в широкой и до того счастливой улыбке, что на неё было неловко смотреть. Луня открыл рот и забыл закрыть. Тишка приподнялся на цыпочки и оглядел стройку с высоты своего роста. На роже его было написано такое, что Волк не выдержал и заржал.

– Гляди, – сказал он мне. – Мелкий сейчас лопнет.

Мал не радовался. Мал стоял и глядел на меня, а потом тихо спросил, чтоб другие не слышали:

– Кормчий. А ты меня не обманываешь?

– Нет.

– Меня хозяин тоже сперва к хорошему делу ставил, – сказал он. – А потом…

– Я не хозяин, – сказал я. – У меня хозяев нет и холопов нет. У меня есть люди при деле, и всякий получает долю. Ты будешь получать долю воина, как все. И командир, – я кивнул на Хвоща, – тебе первый заступник, если что не так.

Мал поглядел на безногого, сидящего на закорках у Кувалды.

Хвощ поглядел на него в ответ.

– Слышь, паря, – сказал Хвощ. – Ты не бойся. У нас тут бить некому. Мы все битые, нам чужого не надо.

Со стройки кто-то крикнул:

– Кормчий! А нас возьмёшь⁈

– И меня возьми!

– Я тоже негожий, меня Волк на первый день турнул!

Волк развернулся к стройке и рявкнул так, что артель присела:

– Работать! Кто ещё вякнет – пойдёт ко мне на поляну, и я ему покажу, какой он негожий!

Стук возобновился.

Дубина подошёл, оглядел пятерых, покачал головой.

– Кормчий, ты хоть Креня мне оставь, – сказал он с надеждой. – Он мне за троих таскает.

– Не оставлю. Он мне за троих будет прибойник гонять и пушку поворачивать.

– А что такое прибойник?

– Такая палка, которой ядро в ствол загоняют. Полтора пуда весом, и гонять её надо весь бой.

Дубина поглядел на Креня. Крень стоял и сиял.

– Ну, – вздохнул Дубина. – Тогда забирай. Ему такое в самый раз.

Мы двинулись к берегу – я впереди, за мной Кувалда с Хвощом, следом пятеро новых.

Шли молча. Потом Луня подал голос:

– Кормчий. А спросить можно?

– Спрашивай.

– А сколько в неё зелья кладут?

– Три ложки.

– А ложка это сколько?

– С полгорсти. У нас специльная ложка её Дубина резал.

Луня помолчал, шевеля губами.

– А ежели ложку потеряют?

Я остановился.

Хвощ на спине у Кувалды хмыкнул.

– Что? – не понял Луня. – Я что-то не то спросил?

– То, – сказал я. – Ровно то самое. Ложка одна, и если она потеряется, вся мера пропадёт, потому что новую вырежем на глазок, и она будет уже другая.

– Дык это ж… – Луня заморгал. – Так надо вторую сделать. И третью. Чтоб одинаковые. И одну спрятать, чтоб по ней проверять.

Я поглядел на Хвоща. Хвощ поглядел на меня.

– Четвёртый номер, – сказал Хвощ. – Как есть четвёртый номер.

– Я чего-то не то сказал? – испугался Луня.

– Ты сказал то, до чего я сам должен был додуматься, – сказал я. – И не додумался.

Луня растерянно поглядел на остальных.

– Дык это ж просто, – сказал он. – Это ж всякому ясно.

– Не всякому, – сказал Хвощ. – В том всё и дело, паря. Не всякому.