Текст книги "Речной Князь 6 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 6

Почернела вода от смолёных бортов,

За спиной не осталось ни жён, ни дворов.

Опускаются вёсла в свинцовую гладь,

Эту чёрную воду не вывернуть вспять.

Вышли на берег с рассветом, и я встал на мостках, глядя, как строится войско.

Нас было больше сотни. Строились по судовым командам, как я расписал накануне: сорок семь с «Разящего» ближе к воде, команда «Нави» правее, стружники с краю. И на всяком, кто шёл в поход, было железо.

Мы вычистили под это все запасы до дна. Трофейные кольчуги, снятые с купеческой охраны и княжьих людей. Бусурманские панцири из южной добычи – с бронзовыми бляхами, каких на этой реке и не видали. Шеломы, наручи, кожаные брони. Что кому досталось, то и подгоняли и теперь строй отсвечивал вперемешку: где кольца, где чешуя, где варёная кожа с заклёпками. Конечно, на всю ораву броней не хватило, но чем богаты.

А поверх железа лежали чёрные плащи из овчины, тряпицы, замотанные до глаз. И над всеми тремя судами, в утреннем безветрии, обвисали чёрные полотнища.

Дарья, когда шила эти флаги, ворчала на всю поварню.

– Сукно переводим, – говорила она. – Люди из такого порты шьют, а мы тряпки на палки вешаем. Вы их еще и смолить собрались.

– Пусть висят, – сказал я ей тогда. – Эти тряпки нам людей сберегут. Иной, как увидит, драться передумает.

– Твоими бы устами…

Теперь она стояла в толпе и глядела на эти флаги молча.

Я сошёл с мостков и пошёл вдоль строя.

Старая ватага стояла вперемешку с новыми – я так и велел, чтоб не делились. Лыко углядел меня и подмигнул из-под тряпицы. Рядом с ним стоял мужик из набора, совсем зелёный, и у него подрагивал щит.

– Не тряси, – вполголоса сказал ему Лыко. – Чего трясёшь-то?

– Боязно, дядька.

– Дурень. Ты в железе, в строю, за спиной сотня своих, а впереди пушки. Это им должно быть боязно. Ты понял, кто ты теперь?

– Кто?

– Ты теперь страх, – сказал Лыко. – Ходячий. Вот и ходи гордо.

Мужик подумал и расправил плечи.

Волк шёл вдоль другого края строя – проверял. Тронет ремень, качнёт щит, поправит перевязь. Возле одного остановился, затянул ему ремешок шелома и сказал что-то на ухо. Тот кивнул.

– Ну? – спросил я, когда мы сошлись.

– Готовы, – сказал Волк. – Насколько такие бывают готовы. – Он оглянулся на строй. – Знаешь, что чудно, Кормчий? Я их палкой гонял, чтоб щиты не бросали. А нынче гляжу – стоят. Гридь не гридь, а стоят.

– Доспех человека меняет.

– Не доспех. – Волк качнул головой. – Доспех – это железо, его надел и снял. Их другое поменяло. Они поели досыта, отмылись, к делу приставлены, и всякого из них хоть раз да похвалили. Вот от этого человек и распрямляется. А железо уже сверху.

У воды стояли артиллеристы.

Пятнадцать человек, и все в железе – я настоял, хоть Хвощ и бурчал, что сидячему кольчуга без надобности. Хвощ сидел на носилках, которые ему сколотил Дубина, Кутырь рядом на своих, остальные вокруг. И весь строй нет-нет да и косился в их сторону.

Недавно на этих людей глядели с жалостью. Кто и с брезгливостью. А ныне новобранцы смотрели на них так, как мальцы смотрят на кузнеца – с почтением к людям, которые знаются с силой, недоступной прочим.

Кувалда поймал на себе очередной взгляд, приосанился и что-то громко сказал Прону. Прон заржал.

С краю, у самых сходней, стоял десяток лесных, что выделил Корч. Они были без железа. Старшим у них шёл Кряж, коренастый, с бородой в проседи.

– Не по нраву наша одёжа? – спросил я, поравнявшись.

– Одёжа добрая, – сказал Кряж. – Для строя. А мы не в строю пойдём. Нам по кустам лазить, а чёрное на зелени маячит, как дыра. – Он оглядел строй. – Ты не серчай, Кормчий. Всяк воюет в своём.

– И не думал серчать. Ты мне в кустах нужен, а не в строю.

– Вот и сговорились.

Я вернулся к мосткам и оглядел строй в железе и чёрном, суда с обвисшими флагами, укрытые дерюгой стволы над бортами «Разящего», толпу хлыновцев, что стояла позади плотной стеной.

Ещё недавно у меня было чужое тело, драная лодья и тридцать мужиков, которые решали, не скинуть ли меня за борт.

– Кормчий, – негромко сказал Волк рядом. – Атаман идёт.

Толпа расступалась.

Бурилом шёл через неё не спеша, и в руках он нёс братину.

Чашу эту я видел второй раз в жизни.

Она была большая, тёмная, с двумя ушами по бокам – за них её и держали, передавая друг другу. Ей было больше лет, чем любому из нас: её резал ещё прежний атаман, а может, и тот, кто был до него. Бурилом хранил её у себя. Доставал редко, и всякий раз это значило, что дело нешуточное.

Он вышел к строю, и берег затих сам собой. Даже детвора в толпе перестала возиться, и стало слышно, как под мостками чмокает вода.

– Ватага, – сказал Бурилом.

Он говорил всерьёз, поэтому говорил тихо.

– Мы с вами ходили за добычей, и не раз. Брали своё и чужое. То был промысел. – Он обвёл строй глазами. – А нынче не промысел. Нынче мы идём воевать на князя. И кто думает, что это как за солью сходить, – тот пусть выйдет из строя сейчас же. Слова худого не скажу, дело найдётся и дома.

Строй стоял.

Никто не шелохнулся, только у зелёного соседа Лыко опять дрогнул щит, и Лыко, не поворачивая головы, наступил ему на ногу.

– Так я и думал, – сказал Бурилом.

Он поднял братину. В ней плеснуло.

– Из этой чаши пили до меня. Пили те, кого уже нет – кто в земле, в воде. Те, кого уж и не сыскать. Пили перед всяким большим делом, и я вам врать не стану: всякий раз кто-то из пивших назад не приходил. Так было. Так, поди, будет и нынче.

По толпе за строем прошёл вздох. Какая-то баба начала было в голос – и осеклась, потому что на неё зашикали свои же.

– Но вот что я вам скажу про эту чашу, – продолжал Бурилом. – Кто из неё выпил – тот всякому пившему брат. И с этого часа нет у нас старых и новых, нет ватаги и набора, нет лесных и речных. Есть те, кто пил. И всё тут.

Он помолчал и повернулся ко мне.

– А теперь глядите все, – сказал он, – и запоминайте, потому что говорить это дважды я не стану.

Он подошёл ко мне и остановился в двух шагах, держа братину перед собой.

– Я атаман, – сказал Бурилом. – Хлынов мой, и ватага моя, и так оно и останется. Но эту войну задумал не я. Её задумал он, и оружие для неё сделал он, и вести её будет он. – Атаман поднял чашу. – И оттого первым нынче пьёт Кормчий. А вы все – за ним. И кто выпил после него, тот на этой войне его человек. Не мой. Его.

Он протянул мне братину.

Я взял её за оба уха. Она была тяжёлая – тяжелее, чем казалась, – и мёд в ней стоял тёмный, с плавающими крошками воска.

Больше сотни человек глядели на меня. И ещё три сотни – из толпы за строем.

Говорить длинно было нельзя. Длинно говорят те, кто не уверен.

– Я вас туда веду, – сказал я, – откуда не все вернутся. Врать не буду, Атаман уже сказал правду. Скажу одно: я никого из вас не потрачу зря. Всякая жизнь, которую можно сберечь, будет сбережена – на то и пушки, чтоб враги умирали, а не мы. А кто всё же ляжет – того будут помнить здесь, в Хлынове, покуда Хлынов стоит. И семью его будет кормить общий котёл, пока есть котёл.

Я поднял чашу.

– За то и пью.

Мёд был крепкий, старый – Дарья берегла его пуще глаза. Я сделал три глотка, как положено, и передал чашу Волку.

Волк принял, отпил и сказал одно слово:

– Веди.

И передал дальше.

Чаша пошла по рукам.

Лыко отпил и передал зелёному соседу, и тот принял её так бережно, будто она стеклянная. Брага. Ворон. Клещ с Бугаём. Чаша шла вдоль строя, и над берегом стояла тишина, только вода под мостками да шаги тех, кто подносил и доливал – Дарья с Улитой ходили вдоль строя с кувшинами, потому что на сотню ртов одной чаши не хватало.

Дошло до артиллеристов.

Хвощу поднесли на носилки. Он принял братину обеими руками, поглядел в неё и сказал, ни к кому не обращаясь:

– Я из такой пил в дружине. Сколько годов с тех пор прошло. Думал, не доведётся боле.

Отпил и передал Кутырю.

Дошло до лесных. Кряж принял чашу, помедлил – и прежде чем пить, отлил малость на песок, себе под ноги. Его десяток сделал так же, один за другим. Никто им слова не сказал, потому что их боги, их обычай, а чаша одна на всех.

Последним пил Щукарь.

Старик принял братину, заглянул в неё, поболтал остатки.

– Ишь ты, – сказал он. – Аккурат на меня и осталось. Стало быть, судьба.

Выпил до дна, перевернул чашу кверху донцем – показать, что сухо, – и вернул Бурилому.

Атаман принял братину, поднял её над головой, пустую, и держал так, покуда все глядели.

– Ну, – сказал он. – Быть по сему.

После братины берег ожил, а народ засуетился – пошла погрузка последнего: котлы, вязанки болтов, короба с сухарями. Строй рассыпался по судам, и в этой суете у меня было немного времени.

Зою я нашёл глазами сразу – она стояла у бани, на своём всегдашнем месте, чуть в стороне от толпы. Я прошёл к ней через берег, и люди расступались, не глядя, – понимали.

Мы зашли за угол, где никого не было.

Она не заплакала. Я знал, что не заплачет – не та порода. Она стояла и глядела на меня снизу вверх, и руки её что-то делали с моим воротом.

– Ворот у тебя опять кривой, – сказала она. – Под кольчугой не видать, а мне видать.

– Зоя.

– Молчи. – Пальцы её пробежали по шву. – Вот тут я тебе нитку вшила. Ещё третьего дня, покуда ты со своими стволами возился. Красную, с наузами. Тетка молилась, а я вязала, так что тебе с обеих сторон достанется.

– Надёжно, – сказал я.

– Не смейся.

– Я не смеюсь.

Она подняла глаза.

– Я знаю, что ты вернёшься, – сказала Зоя. – Я не гадаю и не надеюсь, я знаю. Ты из тех, кто возвращается. Ты только вот что мне пообещай.

– Что?

– Не лезь сам. – Она взяла меня за грудки, за кольчугу, и тряхнула – вернее, попыталась, кольчуга не тряслась. – Я тебя знаю. У тебя пушки, у тебя войско, а ты всё одно первым полезешь, потому что тебе всё надо самому. Не лезь. Командуй с кормы и не лезь.

– Зоя…

– Пообещай.

Я поглядел на неё.

– Не могу, – сказал я честно. – Совру ведь. Бывает такое, что надо самому, и я полезу, и ты это знаешь.

Она помолчала.

– Знаю, – сказала она наконец. – За то и… – Она не договорила, мотнула головой. – Ладно. Тогда так пообещай: без нужды не полезешь. Только по нужде.

– Это обещаю.

– Ну и всё. – Она разгладила мой ворот, отступила на шаг и оглядела меня всего – от сапог до ворота, будто запоминала. – Иди, Кормчий. Вон тебя уже ищут.

Меня и правда искали – от воды орал Гнус, что «Разящий» готов и все на местах.

Я взял её лицо в ладони и поцеловал. Она ответила, а потом упёрлась ладонями мне в грудь и оттолкнула:

– Всё. Иди. Не оборачивайся тут, обернёшься с воды.

И я пошёл.

У сходней стоял Бурилом. Мы коротко, по-мужски обнялись, стукнувшись железом.

– Хлынов сберегу, – сказал он. – А ты мне людей сбереги. Уговор?

– Уговор.

– Ну, с богом. И с теми, и с этими, – он усмехнулся в бороду. – Нам нынче все сгодятся.

Я поднялся на «Разящий» последним. Прошёл по палубе между гребных банок – тридцать человек сидели по местам, вёсла подняты, – мимо носового круга, где расчёт Хвоща уже стоял по номерам, мимо ларя с зарядами, у которого пристроились Бес с Рыжим. Поднялся на кормовой помост и взялся за потесь.

Отсюда было видно всё: палубу, оба орудия, «Навь» правее с Щукарём на корме, струг с Гнусом. И берег – весь Хлынов, высыпавший к воде, от мостков до яра.

Я набрал воздуху.

– НА СУДАХ! – покатилось над водой. – ОТХОДИМ!

Сходни втянули, концы полетели на палубы.

– ВЁСЛА НА ВОДУ!

Три десятка лопастей упали разом, и «Разящий» дрогнул.

– И – РАЗ!

Клещ с Бугаём взяли первый гребок, и за ними взяли все. Учан пошёл – тяжело стронулся, продавил воду и пошёл, набирая ход, и «Навь» тронулась следом, и струг.

И тогда на берегу бабы вышли к самой воде.

Они шли с вёдрами и корчагами – Дарья первая, за ней Улита, за ними все остальные, – и выплёскивали воду нам вслед, на след, широкими взмахами. Эта вода блестела в воздухе на утреннем солнце.

– Как с гуся вода-а! – выводила какая-то женщина. – Как с гуся вода, так с вас беда-а!..

Кто-то крестил нас вслед размашисто, в полную руку. Кто-то шептал и кидал на воду хлебные крошки. Отец Никодим стоял на мостках и благословлял, и борода его моталась на поднявшемся ветру. А детвора бежала по берегу вровень с судами, по кромке воды, орала, и махала. Сёмка-хроменький ковылял позади всех и свистел в два пальца так, что закладывало уши.

Я оглянулся – теперь было можно.

Зоя стояла у бани, где я её оставил. Она не махала. Просто стояла, выпрямившись, и глядела. Я знал, что будет стоять, покуда мачты не уйдут за мыс, – так у них провожают. Нас так всегда провожали.

Ровный ветер пришёл с верховьев и я скомандовал ставить парус. Полотнище поймало ветер, чёрные флаги на мачтах развернулись и заполоскались.

Берег уходил за корму. Голоса стихали, свист Сёмки стал тонким, как комар, и пропал. Впереди раскрывалась протока, за ней ждала Прорва, а за Прорвой – большая река, Глебовы заставы и всё то, ради чего мы ковали, лили, шили и учились.

Хвощ с носового круга обернулся ко мне.

– Ну что, Кормчий, – крикнул он через палубу. – Пошла война?

Я налёг на потесь, выводя «Разящий» на стрежень.

– Пошла, – сказал я.

Глава 7

Мы из чаши одной пили горькую смерть,

Значит, вместе стоять, значит, вместе гореть.

Не стрелой, не мечом мы проложим пути –

Наше слово из кованой пасти летит.

Вышли на штанину и караван вытянулся по воде цепью.

Впереди шёл «Разящий». За ним, придерживая ход, чтоб не обгонять грузного соседа, – «Навь» под парусами. Замыкал струг Гнуса, лёгкий, вертлявый, забегавший то к одному борту, то к другому, как пёс при возах.

Идти было непривычно медленно.

На «Нави» мы бы это расстояние покрыли вдвое скорее – она птица, ей только парус дай. А «Разящий» полз. Вес пушек, каменный балласт в брюхе, щиты по бортам – вся эта тяжесть сидела в воде глубоко и шла неохотно. Гребцы налегали, парус тянул, а он всё одно катился с ленцой большой сытой рыбы.

Я стоял на кормовом помосте, держал потесь и вёл его струёй.

Дар разворачивал реку подо мной, как всегда показывая дно, ямы, стрежень, отбойные жгуты у берегов, и я вёл «Разящего» так, чтоб он всё время сидел на струе, – где река сама подхватывала и тащила, там я его и держал. Гребцы этого не видели, но чуяли. То весло идёт как в масле, а то вдруг ляжет тяжело, будто в кисель.

– Клещ, – окликнул я загребного. – Чуешь, легче пошло?

– Чую, – отозвался Клещ, не сбиваясь с гребка. – Ты нас, Кормчий, по гладкому ведёшь. Я эту воду знаю – тут поперёк струя должна бить, а ты нас мимо неё.

– На то и Кормчий.

– Это точно. Благодарствуем, – согласился Клещ и остальные гребцы.

Грести было тяжело, и оттого запели.

Начал Брага – у него голос был зычный, годный на запев. Он бросил первую строку в такт гребку, и на второй её подхватил весь борт, а на припеве ухнула вся палуба разом.

– Не-е за солью мы идё-ом, – тянул Брага, – не за мё-одом, не за льно-ом!

– УХ! – ударили вёсла.

– А идё-ом мы к князю в го-ости, понесё-ом ему поклон!

– УХ!

– Князь наш Гле-еб сидит на реке-е, де-ержит мыто в кулаке-е!

– УХ!

– А мы кула-ак тот разо-огнём, да не рукою – а огнё-ом!

– УХ!

Песня была немудрёная, её и складывать некому – она сама сложилась за эти дни, из подначек. Всякий добавлял своё, и куплетов у неё стало без числа. Пели в ней про Глеба, про его десятников, про мыто, про то, что везут они князю в подарок. И на всякий куплет – то же «УХ!», под которое падали вёсла.

Гнус на своём струге не выдержал – подвёл ближе и заорал через воду свой куплет:

– А как встре-етит нас засто-ова, – завыл он гнусаво, – там мы ска-ажем: здра-авствуй, сно-ова! Помнишь Ка-асима-купца-а? Я тепе-ерь без багреца-а!

– УХ! – грохнул борт, и палуба зашлась хохотом.

– Гнус! – крикнул Кувалда с носа. – Ты петь не умеешь!

– Я не пою! Я вдохновляю!

– Ты воешь, как кобель на воротах!

– А ты, глухая тетеря, откуда знаешь, коли не слышишь⁈

– ЧЕГО⁈

Палуба ржала. Даже Хвощ, дремавший было у своей колоды, приоткрыл глаз и усмехнулся.

Он вообще всю дорогу дремал. Сидел на своих носилках у носового круга, привалившись к колоде, и спал вполглаза, как спят старые солдаты – вроде и спит, а всё слышит. Артиллеристы устроились вокруг него: Кувалда точил и без того острый нож, Прон вязал и перевязывал какой-то узел на клине, Окунь просто сидел и глядел на воду.

Третий расчёт держался кучкой отдельно.

Эти в поход шли без своей пушки, на подхвате, и оттого притихли. Крень сидел на банке, положив на колени руки-лопаты, и глядел вперёд. Луня что-то бормотал себе под нос – я прислушался: он считал. Считал вёсла, гребцов и зачем-то банки. Мал жался к борту и вздрагивал, когда палуба ухала «УХ!». Тишка вертел головой и всех разглядывал.

– Луня, – сказал я. – Ты чего там всё считаешь?

Он вздрогнул, поднял голову.

– Дык… – Луня смутился. – Оно само, Кормчий. Гляжу – и считаю. Вот вёсел тридцать. Гребцов тридцать. Смен две, стало быть, по пятнадцать в смене… нет, вру, по стольку не выйдет, кто-то ж и при пушках…

– Правильно считаешь.

– Дык я не нарочно.

– А ты нарочно начни, – сказал я. – Раз уж голова так устроена. Считай мне заряды. Сколько мешков в ларе, сколько ядер в коробах, сколько картечи. И всякий раз, как истратим, – вычитай. Чтоб я в любой миг знал, сколько у нас пороху осталось.

Луня заморгал.

– Это… это дело важное?

– Важнее нет. Останемся без счёта – станем в бою палить, покуда не кончится, а потом хвать – а пусто. И всё. А ты будешь знать заранее и мне скажешь.

Луня выпрямился и я увидел, как этот тощий мужичок с дурной памятью, которого Волк гнал из строя за путаницу, вдруг обрёл на этом судне своё второе место – единственное, которое было только его.

– Буду считать, – сказал он твёрдо. – Я, Кормчий, число не спутаю. Число ровное.

– Знаю. Оттого и говорю, чтобы увлечение на пользу пошло.

Песня на вёслах шла и шла, менялись куплеты, менялись смены гребцов. Солнце поднялось, разогрело палубу, запахло смолой и нагретым деревом. Мал понемногу перестал вздрагивать на «УХ!» – привык. Тишка уже с кем-то сговаривался о чём-то у борта. Крень сидел всё так же неподвижно, но по лицу его я видел: ему хорошо. Первый раз в жизни он был при большом деле и никому не мешал.

К полудню штанина стала сужаться, вода потемнела и пошла быстрее, и впереди, ещё далёкий, поднялся над рекой знакомый низкий гул.

Пение стихло само.

– Прорва, – сказал Клещ, переставая грести.

– Она, – сказал я. – Греби помалу. Дальше я поведу.

Гул нарастал, и мы шли на него.

Прорва открылась во всю ширь, и новички на палубе притихли.

Она была всё та же: серое водяное поле, где река дралась сама с собой. Воронки крутились по всему зеркалу, вода шла горбом там, где ей ходить не полагалось, два течения сшибались лоб в лоб и вставали рябью. Гул от неё поднимался низкий, ровный, и в этом гуле тонули все прочие звуки.

– Мать честная, – сказал кто-то из гребцов.

– Не поминай, – отозвался Клещ. – Тут её и без тебя поминают.

Я налёг на потесь, выводя «Разящего» к правому берегу.

Ход был там же, где всегда. Это была узкая полоса смирной воды вдоль самого яра, отвоёванная у реки канатами и воротами. Мы её брали дважды – и вниз, и вверх, – и я знал её наизусть, а Дар подтверждал, что справа обрыв, слева бешенство, а посерёдке ниточка спокойной воды в десяток саженей шириной.

– Держись берега! – крикнул я. – В струю не лезь!

«Разящий» вполз на смирную воду и пошёл вдоль яра.

Идти было тесно и муторно. Слева, в полусотне саженей, ревело и крутило, и всякий, кто туда смотрел, невольно вцеплялся в борт покрепче. Гребцы работали коротко, вполсилы, а я подправлял на всякой сажени, потому что струя нет-нет да и подсасывала левый борт.

Позади, держась строго в наш след, шла «Навь». Щукарь стоял у неё на корме, и даже отсюда было видно, как он прямо держится, будто аршин проглотил. Струг Гнуса шёл последним и жался к берегу так, что чуть не скрёб бортом глину.

– Кормчий! – крикнул с носа Хвощ. – Гляди, лесные!

Я поднял голову.

На яру, над самым проходом, стояли люди.

Их было десятка три. Они стояли вдоль обрыва, там, где кончался лес и начинался откос, и глядели вниз, на нашу колонну. Мужики с луками, бабы, ребятня. Вся деревня вышла.

Впереди всех, опершись на посох, стоял Корч.

Он не махал. Просто стоял и глядел, как мы ползём под его берегом, и ветер трепал ему бороду и полы рубахи.

– Поздороваемся! – скомандовал я. – Малым ходом!

«Разящий» сбавил и пошёл по инерции, подрабатывая на одном борту.

Мы прошли под ними так близко, что можно было докричаться.

– Здоров, Корч! – крикнул я.

– И ты здоров, Кормчий! – донеслось сверху.

Он поднял посох и повёл им над нашей колонной – над «Разящим», над «Навью», над стругом, – будто взвешивал.

– Гляжу на вас и не пойму! – крикнул Корч. – Это войско или ярмарка⁈

– Войско!

– А чёрное на палках зачем⁈

– Чтоб издали знали, кто идёт!

Корч помолчал, глядя на флаги.

– Складно! – крикнул он. – Только ты вот что запомни, Кормчий! Кто далеко виден – тот далеко и слышен! По вас теперь вся река знать будет!

– На то и расчёт!

Лесные на берегу зашевелились. Кряж, стоявший на «Нави» со своим десятком, вышел на борт и махнул рукой – и с яра ему замахали, закричали.

– Кряж! – крикнул Корч сверху, и голос его переменился. – Слышь, Кряж!

– Слышу, отец!

– Ты им, речным, в драку поперёд не лезь! Ты в лес гляди! Ваше дело – тропа да глаз, а рубиться пущай они рубятся, у них железа больше!

– Понял!

– И вертайся! Все вертайтесь! Мне десять мужиков не лишние, я вас на убой не отдавал!

– Вернёмся!

Корч перевёл взгляд на меня.

– Кормчий!

– Ну?

– Ты моих сберёг – и я твоих сберегу! – Он ткнул посохом себе за спину, в лес. – Мои дозоры по всей Прорве стоят, и в проходе стоят, и на дальних тропах. Мимо нас чужой не пройдёт ни водой, ни лесом! Ты за Хлынов не думай, ты воюй!

Вот этого я от него не ждал.

Мы уговаривались о другом: они дают десяток людей и берут долю с добычи. Про дозоры разговора не было. Он поставил их сам, и сам решил мне об этом сказать, чтоб слышали все.

– Корч! – крикнул я. – Ты понимаешь, что ты сейчас сделал⁈

– Понимаю! – крикнул он. – Я в твою войну влез, вот что я сделал! Мне мои и то говорили – не лезь, старый! Отсиделись бы!

– А ты?

– А я поглядел на твою орду и рассудил! – Корч усмехнулся, и я разглядел это даже снизу. – Ежели ты Глеба побьёшь – нам с тобой жить. А ежели Глеб тебя побьёт – он сюда придёт и за нас возьмётся, и никакая чаща не спасёт! Так уж лучше я помогу тому, кто со мной хлебом ломался!

– Не забуду!

– Ты не забывай, – сказал Корч уже тише, но над водой донеслось. – Мне памятливые больше нравятся, чем благодарные.

«Разящий» уходил из-под яра, и теперь, чтоб говорить, надо было орать через плечо.

– Корч! – крикнул я напоследок. – Как вернёмся – приходи! Разговор будет!

– Какой?

– Про соль, про железо и про то, как нам дальше жить!

Он поднял посох и держал его над головой, покуда мы не ушли.

Я оглянулся один раз.

Лесные стояли на яру и глядели нам вслед, а потом гул Прорвы стал стихать. Ход кончился, впереди раздвинулись берега, и «Разящий» вышел на чистую воду.

Я поглядел вперёд.

Там, за поворотом, лежало основное русло. Большая река. Чужая вода, по которой ходил князь Глеб и брал с неё всё, что хотел, и никто ему в этом не мешал.

– Вот и всё, братцы, – сказал я, и по палубе прошло движение. – Кончилась наша вода.

* * *

На большую реку вышли к вечеру, а ночевать встали в курье, не разводя огня. Ночь прошла тихо, а поутру я поднял всех затемно.

– Слушай сюда! – сказал я, когда суда сошлись бортами и с «Нави» со стругом стало слышно. – С этого часа мы на чужой воде. Всякое встречное судно – враг, покуда не доказано иное. Всякий берег – с людьми, а люди с берега глядят. Никаких песен и ора. Идём тихо.

– А ежели купец встречный? – крикнул Гнус со струга.

– Купца не трогаем, если сам не полезет. Нам не с купцами воевать.

– А ежели он побежит и князю донесёт?

– Пусть доносит, – сказал я. – Мы не таимся. Мы флаги для того и подняли, чтоб на всей реке про нас говорили.

Волк с «Нави» подал голос:

– Кормчий. Порядок какой держим?

– Такой. «Разящий» идёт первым, я на нём. Вы позади в двух перестрелах, и позади вы остаётесь всегда – покуда я не позову. – Я поглядел на него. – Волк, услышь меня. Твоё дело не лезть вперёд. Нужно сидеть на «Нави» и ждать, покуда я тебе не расчищу дорогу.

– Не глухой, – буркнул Волк. – Только уговоримся сразу: коли у тебя не выйдет и они на тебя навалятся – я ждать не буду.

– Выйдет.

– Я сказал: коли не выйдет.

– Тогда не жди, – согласился я. – Но покуда я не позвал – ты сидишь.

Пошли с рассветом.

И река встретила нас так, как я и думал.

Первым встречным был рыбак. Он вышел из-за мыска на долблёнке, увидел нас, и вёсла у него встали. Он сидел, разинув рот, покуда мы проходили мимо.

Потом была барка с зерном. Эти сперва шли своим ходом, а как разглядели – навалились на вёсла и полезли к берегу. Со страху залезли в такое мелководье, что чуть не сели брюхом. Так и сидели, глядя нам вслед.

Потом плот с лесом. Плотогоны побросали свои жерди и просто легли на брёвна, будто их не видно.

– Гляди, – сказал Клещ, налегая на весло. – Кланяются.

– Не кланяются. Прячутся.

– А по мне – так одно и то же. Мы, Кормчий, всю жизнь по этой реке крались. Всякой лодки шарахались, всякого дыма. А нынче от нас шарахаются.

Я стоял на помосте, вёл «Разящего» струёй и глядел, как перед нами пустеет река.

Это была та самая вода, по которой мы шли в Устье, кланяясь всякой заставе. Где нас трясли, где мы совали серебро в тряпице, а Гнус в чалме изображал больного купца.

Прошло не так много времени и теперь по этой воде шёл я, и все убирались с дороги.

– Кормчий, – окликнул с носа Хвощ. – Долго ль ещё?

– К полудню будем.

– Тогда я, пожалуй, начну.

Он развернулся к своим и начал их гонять. Расчёт ходил по номерам, повторял движения, и Хвощ вполголоса поправлял.

Кутырь на корме делал то же самое со своими.

К полудню река сделала широкий поворот, и я почуял заставу раньше, чем увидел.

Дар подсвечивал воду впереди судна на добрых четыре сотни саженей, и в этой картине под водой отражались корпуса кораблей. Двое – стоят у берега, привязаны.

– Волк! Отстань ещё, держись за поворотом!

С «Нави» махнули.

Мы вышли из-за мыса, и застава открылась вся.

Она располагалась на низком правом берегу, на удобном месте. Там река сужалась и шла одним руслом, мимо не проскочишь. Частокол в человеческий рост, за ним крыши землянок, дымки. Вышка тоже имелась в виде помоста на четырёх столбах. На нём торчал человек.

От берега уходили мостки, и к ним были привязаны два струга. Третий лежал на песке.

Над частоколом висел прапор Глеба.

– Щиты в пазы! – скомандовал я вполголоса, и по палубе пошло движение. – Готовсь!

Плахи защёлкали в пазах – борта поднялись, и «Разящий» стал коробкой. Расчёты приготовились.

Бес с Рыжим откинули крышку ларя.

– Мешок! – сказал Окунь.

– Мешок пошёл, – отозвался Бес.

На вышке нас заметили.

Человек там завозился, приложил ладонь ко лбу, потом обернулся и что-то заорал вниз. По берегу побежали. Из землянок полезли люди.

Они не испугались нисколько. Увидели три судна, идущих снизу против течения. Может, разглядели чёрные флаги и не поняли, чьи. Ну и что? По этой реке ходили всякие. И всякий, кто по ней ходил, останавливался, платил и шёл дальше, потому что теперь так было заведено.

От мостков отвалил первый струг.

Он пошёл наперехват, разворачиваясь нам наперерез. На носу его стояли люди. Второй струг отчаливал следом.

– Идут, – сказал Клещ.

– Идут, – сказал я.

Я смотрел на этот струг и вспоминал рыжего десятника с весёлыми глазами, который брал у Беса серебро не глядя.

Они шли к нам разговаривать. Собирались подойти сажен на двадцать, окликнуть, потребовать стопорить ход, забраться на борт, потрясти груз, обозвать нас как-нибудь и взять своё.

Вот только теперь разговора не будет. За нас пушки поговорят.

Я перехватил потесь поудобнее.

Вот струя, что шла вдоль правого берега, отбойный жгут от мыса, суводь под самой заставой. Я знал, куда меня понесёт, если я сейчас положу руль.

Мои гребцы ждали.

Хвощ лежал на своей колоде и глядел на приближающийся струг. Кутырь на корме – тоже.

– Гребцы! – сказал я, и мой голос покатился над водой. – Левый борт – табань! Правый – навались!

Вёсла ударили слитно и «Разящий» начал разворачиваться.

Он пошёл тяжело, всей своей тушей, но пошёл ровно – я поймал потесью струю, и река сама повела его, доворачивая. Мачта качнулась. Берег поплыл мимо. Два Глебовых струга, шедших наперехват, поползли справа налево и встали ровно по нашему борту.

Оба орудия смотрели на них.

Я набрал воздуху.

– ОРУДИЯ К БОЮ!