Текст книги "Речной Князь 6 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 8

Кто-то ляжет на дно, кто-то в стылый песок,

Но раздуты угли́ и отмерян наш срок.

Ты не плачь на яру, утирай рукавом,

Если сгинем – то станем для города рвом.

– ОРУДИЯ К БОЮ! – рявкнул я так, что горло ободрало.

«Разящий» довернулся и встал бортом. Потесь под ладонью ходила, живая от струи, и я держал её, как норовистого коня за холку.

– Клещ! Ровно неси, не рыскать!

– Несём, Кормчий!

Струги шли вразвалку.

Полтораста саженей, и ни один из них не спешил, потому что спешить было незачем. Так подходят к столу, где уже накрыто. Сколько времени они уж так подходили к купцам. Рыбаков трясли, последнее отбирая. Плотогонов доили и всякого, кто сунулся на эту воду, чтобы прокорм себе добыть или товар привезти. Одна у них работа – подойти, зацепиться, взять своё. Работа непыльная, кормная. Они ведь и к нам прошлый раз так подходили, и рыжий десятник брал у Беса серебро не глядя, зевая во всю пасть.

Сучьи дети. Сейчас поглядим, кто дальше на реке хозяином будет.

– Хвощ! Ближний твой!

– Вижу его, вижу, миленького! – наводчик уже лежал на колоде, притираясь щекой к дереву. – Кувалда, хвост вправо! Ещё! Стой, зараза, стой!

На носу первого струга стоял старший. Шелом у него был с чеканкой, чешуйчатый панцирь, борода чёрная, коротко стриженая. Панцирь на солнце играл – начищенный, ухоженный, ни разу, видать, не побитый. Ну павлин, слов нет. Вырядился как на именины. Он что-то говорил своим через плечо, не оборачиваясь, и лениво так рукой помахивал. И по этой лени было ясно всё: он расписывает, кому куда встать при досмотре. Кому за грузом лезть, кому кошель держать. Обычное утро, обычная жирная лодья, которую пощипать надо. К обеду обернёмся.

Двое волокли на нос крючья.

– Прон! Клин на палец!

– Есть на палец!

Сто двадцать.

Гребцы мои держали ровно, как на смотре, только лопатки под рубахами ходили. Каждый второй из них этим стругам кланялся, когда мы караван из Устья вели. Бес у зарядного ларя раскладывал картузы, будто взвешивал, и глаза у него были нехорошие. Рыжий рядом молчал, но Рыжий всегда молчал. По нему злость видно иначе. У него уши краснеют.

И тут чернобородый замолчал.

Я видел, как он оборвал себя на полуслове и уставился на наш борт. Затем повернул голову – сперва к одному стволу, потом к другому. За его спиной поднялся с банки гребец, вытянул шею и ткнул пальцем.

За ним второй. Третий полез к борту, отпихивая соседа.

Ветер шёл от них, и слова долетали до нас клочьями.

– … не таран это, у тарана один…

– … обмотано железом, гляди…

– … брёвна везут, дурни, крепить поленились…

Гадали они что за штуки у нас на носу и корме.

Ах ты ж, паскуда чернобородая. Ты гадаешь.

Один коротко засмеялся, будто икнул. И второй подхватил, и третий. Над водой пополз этот жиденький смех – смех людей, которые не боятся ничего, потому что их не били никогда.

Я разогнулся на помосте и набрал полную грудь.

– СЛЫШИТЕ⁈

Гребцы не обернулись, но спины у них закаменели.

– Смеются, братцы! Над нами смеются! – Голос мой пошёл над палубой, и я не сдерживал его. – Идут как на гулянье! Вразвалочку! Помните, как мы им кланялись⁈ Как серебро в тряпице совали⁈

– ПОМНИМ! – рявкнуло с вёсел.

– Они и нынче так думают! Что мы стопорим, кошель вынем да рожу в палубу! – Я оскалился в их сторону, хотя видеть они этого не могли. – Ну так объясним им, кто на этой реке гость! Хвощ!

– ЗДЕ-Е-ЕСЬ! – рыкнул артиллерист, не отлипая от ствола.

– Объяснишь ему, как опасна артиллерия⁈

– ОБЪЯСНЮ, КОРМЧИЙ! ДОХОДЧИВО ОБЪЯСНЮ!

Палуба зло взвыла разом.

– Вот так! – оборвал я. – Работаем.

И стало слышно, как скрипят уключины.

Сто.

Теперь время потянулось. Вода шла вдоль борта, солнце пекло затылок, а струги всё ползли и ползли, будто нарочно. Луня у зарядного ларя шевелил губами и считал сажени. Мал вцепился в борт обеими руками и не отпускал. Кувалда стоял с прибойником, набычившись, и жевал соломину. Соломина ходила из угла в угол.

От пальника в руке Хвоща тянулась ниточка дыма. Наводчик мерил прищуренным глазом расстояние.

На струге разбирали крючья. Один, ретивый, влез на самый нос и присел там, готовясь сигануть к нам на борт, как только сойдёмся. Молодой, азартный. Первым хотел на борт попасть и груз щипать.

Прыгай, дурак. Долетишь.

Девяносто.

Старший поднял руку и махнул нам сверху вниз – стопори, мол, ход.

Стопорим, павлин. Как не стопорить. Тебе-то мы точно застопорим.

– Восемьдесят! – сказал я.

– Слы-ы-ышу, – протянул Хвощ. Он говорил тихо и нежно, будто с бабой. – Тише, тише, милая. Не егози. Иди сюда, иди, голубь, тебе уже недалече…

Ствол он поставил наперёд и больше не трогал. Струг вплывал в прицел сам.

Семьдесят пять.

Тот, на носу, снова заржал. Старший обернулся и осадил его.

Не ори на парня, чернявый. Ему недолго осталось смеяться. Да и тебе.

Семьдесят.

– РТЫ ОТКРЫТЬ! – гаркнул Хвощ.

И ткнул пальником в затравку.

Гром вломился в уши, и «Разящий» присел бортом. Дым выкатился клубом, застил струг, а над водой за вражеской кормой поднялся белый столб, выше мачты, красивый до безобразия.

Перелёт.

– Выше взял, зараза! – Хвощ шваркнул пальник в бадью и вывернулся всем телом к корме. – Кутырь! Полклина долой! Полклина, я сказал, не четверть!

– Скинул уже! – огрызнулся Кутырь.

– Кувалда, банник! Окунь, зелье! Пошли, пошли, родные!

Банник зашипел в горячем стволе, и расчёт заходил по номерам. А я смотрел на струги и, честное слово, наслаждался.

Смеха там больше не было. Гром среди ясного дня да столб воды высотой с добрую избу – такого им река не показывала ни разу за всю сытую жизнь. Ретивый сверзился с носа обратно на палубу и больше не высовывался. Гребцы на переднем побросали вёсла, будто те раскалились. Один полез под лавку – задом наружу, головой внутрь. Сразу видно, что человек нашёл своё место в жизни. Чернобородый метался по носу, тряс своих за шивороты, орал – а струг уже рыскал боком, никем не правленный.

Второй стоял. Вёсла у них замерли в воде, и вся команда торчком висела на борту, глазея то на столб, где вода ещё оседала, то на нас. Они не гребли и не бежали. Просто не понимали, что это было. Гром с неба? Водяной чихнул? Чудо чудное, диво дивное – стой да гляди.

Глядите, глядите. Сейчас покажем ещё раз, для непонятливых.

Река тем временем работала на нас. Через потесь я слушал воду под днищем переднего. Струг влез в суводь и вертелся в ней, как щепка в лохани, подставляя борт во всю длину. Сам встал, голубчик. Хоть мелом черти, куда бить.

Шестьдесят.

– Хвощ! Кутырь! Оба по переднему!

– Готов первый!

– Гото-о-ов!

– БЕЙ!

Два грома слились в один, палуба пнула в подошвы, дым лёг на воду грязной периной. Но мне дым был без надобности. Ладонь на потеси уже слышала главное: в чужое нутро пошла вода. Жадно пошла, широко, у самой ватерлинии. Проломили, значит.

Дым уполз, и открылась картина.

У струга не стало скулы. Там была дыра в две головы. Белая щепа торчком, по палубе намело каменного крошева – цемянка, ударив о борт, раскололась и брызнула внутрь, никого не спрашивая. Двое лежали и не шевелились. Третий тонко, по-заячьи выл, на одной ноте. Чернобородый висел на снасти, зажимая щёку, и промеж пальцев у него текло тёмное.

Что, красивый? Всё гадаешь, брёвна мы везём или нет?

Ядро Кутыря прошло вскользь – содрало обвод и село в реку за стругом. По касательной. Ничего, парень. Первый боевой выстрел в жизни, а у струга уже скулы нет.

Вот теперь дошло и до второго.

Их будто кнутом ожгло. Вёсла ударили вразнобой, цепляясь друг за друга, и струг стал разворачиваться к заставе, чиркая лопастями по воде. Насмотрелись. Чудо чудное оказалось с зубами.

Поздно спохватился, малый. Раньше надо было.

Передний клевал носом, вода гуляла у них под лавками. Пора было заканчивать, пока зрители не потонули вместе с добычей.

Я приложил ладони ко рту:

– ЭЙ, НА СТРУГЕ! ЖЕЛЕЗО НА ПАЛУБУ! РУКИ ПОКАЖИ – ЖИВЫ БУДЕТЕ! НУ!

Железо загремело о доски. Копья, топоры, чей-то шелом покатился следом: с перепугу, надо думать, снял. Чернобородый разжал пальцы на снасти и сел, где стоял. Весь вышел павлин. Одни перья остались.

– ВОЛК! – Я махнул рукой. – ТВОЙ ПЕРВЫЙ! КРЮЧЬЯМИ ЕГО – И К БЕРЕГУ ВОЛОКИ, ПОКА НЕ СЕЛ!

«Навь» уже выкатывалась из-за поворота под всеми вёслами, и с борта долетел голос Волка. Слов я не разобрал, но по тону было ясно, что доволен, аж светится. Ещё бы. Добыча сама железо сложила, знай подходи да вяжи. И струг целый почти, и брони.

– Гнус! Второй уходит!

– Вижу его, Кормчий! – Струг Гнуса вылетел из-за «Нави». – Не уйдёт, куцый! Я ему хвост-то прищемлю!

– Клещ! Оба борта – навались! Право помалу!

«Разящий» покатился следом. Потесь легла в струю, река подхватила нас и повела, доворачивая нос за беглецом.

А беглец грёб к мосткам, под вышку, а на заставе уже началась суета. Вдоль частокола бежали люди, на помосте махали руками. Весть пришла раньше гонца.

Греби, дружок, греби. Мы следом идём.

Кормчий на беглеце сидел тёртый. К мосткам напрямую он не пошёл – сообразил, что поперёк течения его снесёт нам под борт. Вместо этого он прижался к своему берегу и погрёб вдоль отмелей, срезая к заставе широкой дугой по мелководью. Туда, куда «Разящий» с его осадкой не сунется.

Хитрый. Дома ходишь, своё дно знаешь.

Только я его дно тоже знал. Ладонь лежала на потеси, и вода докладывала всё: вот его днище скребёт над самым дном, а вон отмель выгибается языком, да ещё коса, которую он собрался обойти под берегом. За косой пряталась узкая протока.

Гнус летел наперерез, но брал широко. На том беглец и строил игру: подпустить, вильнуть за косу, а тяжёлые пусть хлебают ил.

Не выйдет, дружочек. Вода упала. Протоку твою нынче куры вброд переходят.

– ГНУС! ЗА КОСУ НЕ ЛЕЗЬ! ДЕРЖИ ВДОЛЬ, ОН САМ ВЫЛЕЗЕТ!

Гнус не понял, но довернул.

Беглец сунулся в протоку на полном ходу – и сел. Я почувствовал это раньше, чем глазами увидел. Струг проехал на разгоне ещё сажени три и встал. Гребцы заработали вёслами назад, кто-то полез за борт толкать.

Сиди, голубь. Тут тебе по колено, дальше – по щиколотку.

Их кормчий обернулся на нас. Лица я разглядеть не мог, да и незачем. Мужик обманул погоню, нырнул в спасительную щель – а щель возьми и обмелей. Не судьба. Река нынче за нас.

– Хвощ! Достанешь?

– Обижаешь! Стоячего-то грех не приласкать! – Хвощ прилип к колоде. – Прон! Клин на два пальца! Волос ещё! Стой!

– Мимо клади. Перед носом. Они дозрели, только сами не знают.

– Понял. Пуганём.

Хвощ повёл стволом, даже как-то любовно, как всё, что делал у пушки. На севшем струге увидели, куда глядит жерло. Возня стихла.

Гром.

Столб встал перед самым их носом и рухнул на струг. Умыло бедолаг.

Хватило.

Железо загремело о палубу раньше, чем осела вода. Кормчий бросил правило и поднял ладони над головой – высоко, чтобы видели и мы, и Гнус.

Побороться сумел, проиграть сумел. Такого будет о чём спросить.

– Гнус! Принимай! Вяжи – и стеречь!

– Сделаю, Кормчий! – Струг Гнуса уже заходил бортом. – А ну, куцые, по одному! Кто дёрнется – болт в брюхо, у меня разговор короткий!

Разговор у Гнуса был длинный, это вся ватага знала, но куцым про то знать было рано.

Так. Теперь хозяева.

Я обернулся к заставе. Вдоль частокола торчали головы, на вышке сгрудились трое, и никто больше не бегал. Ждали за своим тыном.

Проверим, застава, какой у тебя тын.

– Клещ! Разворот! Правый табань, левый навались!

«Разящий» покатился боком, выгребая поперёк струи. Берег пополз вдоль борта: мостки, полоса песка, струг на берегу, частокол. Обе пушки уставились на заставу. Я подошел поближе, чтобы эффект был надлежащий.

– Хвощ! По стене! Правее ворот!

– Есть по стене! Глянем, чем у Глеба тыны конопачены…

Гром.

Частокол лопнул. Два бревна вынесло внутрь, третье переломило, над проломом повисла пыль пополам со щепой. За стеной заорали.

Кончилась их защита в один удар сердца.

– Кутырь! Струг на песке видишь?

– Вижу, Кормчий!

– Твой. В днище.

Кутырь вёл стволом долго. За касательную ему было обидно, и я не торопил. Такой выстрел делается раз – и делается чисто.

Громыхнуло.

Струг на песке подпрыгнул. Ядро село в хребтину, посудина разъехалась досками, как гнилой лапоть под каблуком.

Вот теперь ты наводчик.

Ворота отворились сами.

Первым вышел мужик без шапки, и нёс он руки, поднятые над головой. За ним потянулись остальные. Они бросали железо в кучу у ворот и отходили на песок, подальше от частокола, будто тот жёг им спины. На вышке остался один. Повозился у древка, и прапор Глеба пополз вниз. Он его снял бережно, свернул, положил на помост.

Понятливый народ пошёл на реке.

– СУШИ ВЁСЛА! Хвощ – заряжен стоять, не палить.

Стало тихо. Вода шла вдоль борта, с песка нёсся гвалт: сдавшиеся тыкали руками в наш борт, в пушки, в чёрный флаг. Гадали, кто мы.

Ничего. Сейчас узнаете.

Глава 9

Разгорайся, фитиль, в огрубевшей руке,

Мы напишем свой суд на кровавой реке.

«Навь» подошла к мосткам первой.

Она ещё швартовалась, а Волк уже прыгнул прямо через борт, не дожидаясь сходней. За ним пошла вся его братия. Впереди десяток ветеранов в чёрных плащах, в подогнанном трофейном железе, следом гребцы в коже да кольчугах. Четыре десятка. На мостках они разобрались в две колонны и стекли на берег.

Муштра в Хлынове далась дорого. Вот зато сейчас окупалась.

Сдавшиеся толклись на песке кучей – вся застава да экипаж первого струга, душ пятьдесят, а то и поболе. Стояли они вразброд, гомонили, руки держали кто над головой, кто уже украдкой опустил. Полсотни здоровых мужиков против нашей высадки – вздумай они рвануть, умылись бы мы кровью, пушки не пушки.

Только для «рвануть» нужна голова, а голову мы им час назад отстрелили. Оружие их лежало кучей на палубе дырявого струга, а безоружный мужик против железного – уже не боец.

Волк врезался в это стадо, как топор в капусту.

– НА КОЛЕНИ! МОРДОЙ В ПЕСОК!

Кто понял сразу – упал сразу. Кто замешкался – тому помогли. Хмарь шёл вдоль края и валил медленных подсечкой. Здоровенный детина в стёганке решил, что с ним так нельзя. Он и охнуть не успел, как лежал носом в песке с заломленной рукой, а Волчий сапог стоял у него на шее.

– Кто ещё думает? – спросил Волк негромко.

Думать перестали. Полсотни спин легло рядами, как грядки на огороде. Гребцы пошли между рядов с ремнями, вязали руки за спиной. Ремней на всех не хватило – стали резать снасть с их же струга.

Хозяйственно воюем. Верёвка казённая, так пленные свои принесли.

– Клещ, малый ход. К мосткам.

«Разящий» подобрался к берегу и ткнулся бортом в сваи. Я сошёл не спеша. Спешить было некуда, потому что бой кончился и начиналось хозяйство.

Берег стоял притихший. Пахло пороховой гарью, свежей щепой от разбитого частокола. Из пролома в тыне тянуло дымком – за стеной кто-то так и не снял котёл с огня. Собирались обедать. Не довелось.

Я шёл вдоль лежащих, а они косились на меня снизу, из песка, одним глазом. Наглых рож не наблюдалось. Рожи стали смирные, наперёд согласные со всем.

А ведь недавно вы тут гоголем ходили, соколики. Рыбачков трясли, плотогонов по зубам возили. Вспомнился рыжебородый, что караван наш до Хлынова провожал. Он тогда сплюнул и сказал: новые идут, наглые, нам не чета. Мы службу несли, а эти на разбой сели. Прав оказался, борода. Вот они, новые. Носом в песочек.

Волк подошёл, стягивая рукавицу. Дышал ровно, будто не высадка за плечами, а прогулка, только глаза горели.

– Принимай хозяйство, Кормчий. – Он повёл подбородком на ряды. – Полсотни голов тут, у Гнуса на мели ещё полтора десятка. Двое дёрнулись, больше не дёргаются. За тыном бабы, кашевары, отребье нестроевое – мои выгоняют.

– Раненых наших много?

– Царапины. Браге плечо стрелой чиркнуло – один с вышки успел пустить. Один-единственный со всей заставы. – Волк усмехнулся краем рта. – Не война вышла, Кормчий. Размяться не дали. Твои пушки всю работу съели.

В его голосе сидела заноза, и я её услышал. Топору Волка нынче славы не досталось. Ничего, боярин. Привыкай. Теперь так и будет.

– Разберёмся с добычей – разомнёшься. Сыщи мне старшего их, который в чешуе, с бородой чёрной. И вели Гнусу кормчего своего притащить. Обоих к навесу, отдельно. Говорить будем.

– А с этими что?

– Пусть полежат. Песок мягкий.

Волк хмыкнул и пошёл вдоль рядов, а я поднял глаза на вышку. Прапор Глеба лежал на помосте свёрнутый.

Полежи и ты. До костра.

* * *

Навес стоял у самых мостков – жерди да дранка, такой вот склад для отжатого нами добра. Под ним и устроились: я на бочонке, Бес с Рыжим по бокам, у столба Волк привалился плечом, скучающий с виду.

Привели обоих.

Чернобородого я не сразу узнал. Час назад на носу струга стоял павлин – а сейчас перед навесом топтался мужик с располосованной щекой. Чешуйчатый панцирь на нём сидел криво, как с чужого плеча. Хотя нет. Спину он держал. И глядел на меня, сверху вниз, даром что со связанными руками.

Живучая штука – спесь. Струг утопил, людей положил, сам в полон угодил, а она целёхонька.

Второй – который тёртый кормчий – встал чуть в стороне и молчал. Этот смотрел правильно: не в песок и не с вызовом, а внимательно и слушал.

– Развяжите ему руки, – сказал я и кивнул на чернобородого. – Не сбежит. Некуда бежать.

Бес полоснул ножом по ремню. Чернобородый растёр запястья, дёрнул подбородком:

– Ты, что ли, главный у этого ворья?

Голос его был сорванный, но громкий. Для своих старается – вон они, лежат рядами, слушают. Перед смертью хоть покрасоваться.

– Я Кормчий. А ты кто таков?

– Я – Осмол, сотник князя Глеба! – Он это выкрикнул, аж жила на шее вздулась. – Ты хоть знаешь, на кого руку поднял, вор? У князя тысяча копий! Он вас с воды выжжет, с корнем, с бабами вашими и выводком! Тебя, смерд, на колу…

– Тысяча, – сказал я.

Он осёкся.

– Хорошее число. Круглое. – Я поднялся с бочонка и подошёл. – А давай-ка мы с тобой посчитаем, сотник. Ты считать умеешь? Ну, до ста хотя бы. До ста нам хватит.

– Чего?..

– Утром у тебя было чего? Два струга на воде. Один на берегу. Тын в два роста и семь десятков народу при железе. – Я загибал пальцы у него перед носом, показывая как дитяте. – Это, по-княжески если считать, сотня копий. Так?

Он молчал. Молчать было ошибкой, и он это чувствовал, но говорить было ошибкой ещё худшей.

– Так, – согласился я за него. – А теперь погляди вокруг и скажи мне, сотник Осмол: где твоя сотня?

– Бес, где его сотня? – спросил я, не оборачиваясь.

– Дык это, Голова… – Бес поскрёб в затылке с видом самым озабоченным. – Которая сотня рыб кормит. Которая на мели загорает. А которая вон, рядами лежит, песочек нюхает. Хороший песочек, чистый. Я б сам полежал.

– Волк. Сколько у нас на всё про всё ушло?

Волк у столба зевнул.

– Они кашу не успели доварить.

– Слыхал? – Я повернулся обратно к Осмолу. – Кашу. Не успели. Доварить. Вот тебе вся цена твоей сотни, десятник. А теперь у меня к тебе вопрос, и ты уж напрягись. Ежели сотня стоит недоваренной каши – тысяча твоего князя это сколько будет? Ну? Смелей. Десять каш?

По рядам лежащих прошёл звук. Не смех ещё, но смешок, задавленный, в песок.

Осмол побагровел.

– То хитростью! Громом бесовским!..

– Верно! – Я обрадовался, как учитель тупому ученику, который наконец выдал слово в тему. – Громом! Вот, можешь ведь, когда хочешь. А теперь последняя задачка, десятник, самая простая. Грома у меня – полный трюм. Застав у князя – что грибов, и на каждой сидит такой же Осмол и думает, что за ним тысяча. Вопрос: надолго ли твоему князю его застав хватит?

Он открыл рот. Закрыл.

– Не знаешь. – Я вздохнул и пошёл обратно к бочонку. – И я не знаю. Но мы оба узнаем, потому что я как раз вверх по реке иду. Всё, десятник или сотник, неважно уже, урок окончен. Ты мне неинтересен. Ты за месяц на реке одно дело сделал – неводы у смердов отнимал. Рыжий, убери его. В песочек, к сотне. Пусть полежит, подумает над задачкой.

Рыжий взял его за шиворот, как кутёнка, и повёл. Осмол упирался, оборачивался, что-то ещё выкрикивал про кол и про княжий гнев – но это уже никого под навесом не занимало.

Я перевёл глаза на второго.

– Ну а ты, тёртый. Тебя как звать?

– Сычом кличут, Кормчий. – Голос его был ровный и чуть хрипловатый. Мужик не заискивал и не хорохорился. – Дозволь спросить наперёд?

– Спрашивай.

– Что с моими будет? С гребцами. Люди подневольные, наняты на весло. Им хоть князь, хоть ты – лишь бы кормили.

Ишь ты. Первым делом не про свою шкуру. Я кивнул на чурбак напротив:

– Сядь.

Он сел – спокойно, по-хозяйски, будто в гости зашёл. Руки связанные положил на колени. Бес за его спиной вопросительно двинул бровью: резать путы? Я мотнул головой. Рано. Уважение надо заработать, у нас с этим строго.

– С гребцами твоими ничего не будет. Отпущу со всеми. А вот что с тобой будет – это мы сейчас поглядим. Это, Сыч, от тебя зависит.

– Спрашивай, Кормчий.

Даже не стал изображать раздумья. Понимал расклад лучше меня.

– Начнём с простого. Осмол мне тут про тысячу княжьих копий пел. Складно пел, громко.

Сыч усмехнулся в бороду.

– Осмол и не такое споёт. Он ту тысячу где видал? Ему другой сотник сказал, сотнику воевода, а воевода для страху округлил. – Он повёл связанными руками, будто прикидывая на вес. – Считай сам, Кормчий. Гриди настоящей, что при князе выросла, – сотни полторы. Ну, две от силы. Остальное – как мы: наняты по весне, кто с чем пришёл. Кто из крестьян, кто из ватажных, кого голод пригнал. Таких сотни три с половиной наберётся, только это не копья. Это рты.

– По заставам сколько размазано?

– Застав выше вас четыре. – Он прикрыл глаза, вспоминая. – На Волчьем Яру – как у нас, под сотню, там место жирное, караваны ходят. На Плёсах десятка четыре. У Сухого ручья и того меньше, там мель, ходу мало. А в Крутце… – Сыч открыл глаза. – В Крутце сотни полторы и четыре лодьи больших. Там князь корень пустил, там его человек сидит из ближних. Крутец – это тебе не мы, Кормчий. Там врасплох не выйдет.

Я молчал и слушал. Бес за его спиной уже не бровями играл – застыл. Такого улова мы с одного пленного не ждали.

– Складно рассказываешь, – сказал я. – Прямо как по писаному. А с чего вдруг? Ты ж Глебов человек, хлеб его ел.

– Хлеб. – Сыч произнёс это слово, как выплюнул. – Я, Кормчий, двадцать лет на реке. При Изяславе на Глотке кормилом водил, три года там отстоял. Знаешь, как оно на Глотке заведено? Князья промеж собой уложили: с гружёной лодьи – столько, с плота – столько, всей рекой то уложение знают, и никто сверх не берёт, потому что за Глоткой другой князь стоит и третий, и всем поровну идёт. Порядок. – Он подался вперёд, насколько путы дали. – А этот сел на чужую реку и дерёт с каждого невода. Со смерда! С рыбака сирого! Мы не гридь при нём, Кормчий. Мы – мытари с дубьём. Я по весне нанялся с голодухи, думал – служба как служба. А через месяц гляжу, а у вдовы плотогонской последнюю лодку отписали. Осмол отписал. За недоимку.

Он замолчал и сел прямо.

– Хлеб его я ел, верно. Только тем хлебом, Кормчий, я сыт. Вот аж досюда. – Он ткнул связанными руками себе под горло.

Складно. Ох, складно. Мужик битый, знает, что слушать хотят, и поёт в лад. Может – правда. Может рассказ этот цена шкуре. А скорей всего и то и другое сразу, потому что правда и есть лучшая цена, когда за спиной Бес с ножом.

Только мне его душа и ни к чему. Мне его голова нужна.

– Весть о нас как побежит? – спросил я. – Гонцом посуху?

– Посуху тут не набегаешься, чащоба. Лодкой. – Он кивнул подбородком вверх по реке. – Малый чёлн при каждой заставе для того держат. Наш уйти не успел, сам видал – у мостков стоит. Стало быть, весть понесут те, кого ты отпустишь. Пешие. Это тебе дня три форы, а то и четыре. Босому по берегу ходьба не скорая.

И это посчитал. Раньше меня вслух сказал, подлец. Волк у столба больше не скучал – глядел на Сыча прищурясь. Потом перевёл глаза на меня и еле заметно кивнул.

Крутец, полторы сотни, три лодьи, княжий человек из ближних. Вот где орех. Остальное – скорлупа.

– Всё сказал?

– Всё, Кормчий. Как на духу.

Может, и на духу, а может, поёт, что слушать хотят, – мужик битый, цену словам знает. Только пел он складно, и склад тот с моими глазами сходился. Такое надо оплачивать. Поскупишься – следующий пленный будет молчать до третьего зуба.

– Ну, слушай тогда и ты меня. – Я встал. – Струг твой на мели сидит целый, снять его – полдня работы. Забирай. Команду свою забирай, пожитки – что на струге было, то ваше. И ступайте куда хотите.

Сыч моргнул. Не ждал. Верёвку ждал, босую дорогу – что угодно, только не струг.

– За что ж такая милость, Кормчий?

– Не милость, а плата. Ты мне сведения продал – я купил. – Я поглядел на него сверху. – А куда плыть, подскажу. В Устье иди. Город торговый, а кормчих толковых там скоро будет не хватать.

– Отчего ж?

– Оттого, что Глеба мы на реке кончим. – Сказал я спокойно и широко ему улыбнулся. – Всего. С заставами, с Крутцом, с ближними его людьми. Река станет чистая, по чистой реке купец повалит валом, и каждому нужен будет кормчий, который перекаты знает.

Сыч глядел на меня долго. Потом поклонился, но без холопства.

– Услышал, Кормчий. Одно скажу: ежели вправду кончишь – тебе не кормчие понадобятся. Тебе мытари честные будут нужны, которые уложение знают. – Он усмехнулся в бороду. – Найдёшь меня в Устье.

– Бес, проводи. Пусть струг снимают.

* * *

За тыном застава оказалась богаче, чем гляделась с воды.

Лыко с молодняком уже шерстил землянки, и добро росло кучами на утоптанной площадке перед самой большой избой – Осмоловой, понятно, кто ж ещё себе избу срубит, когда прочие в землянках. Я шёл вдоль куч и прикидывал.

Куча первая – железо. Топоры, копья, ножи, десятка полтора шеломов, кольчуги. Брони справные. Глеб своих одевал не скупясь, на чужие-то деньги. Микуле будет работа – перебрать, подогнать, что похуже – в переплавку.

Куча вторая – товар. И вот тут я остановился.

Воск кругами, вязки мехов, соль в рогожах, три бочонка мёда, скатки холста. Целая гора неводов, штук восемь. Смолёные канаты, снасть, кованые скобы. Добро было разное, и по нему читалась вся их служба: это с купца снято, это с рыбака, это с плотогонов. Невода-то рыбацкие кому продавать собирались, головы? Рыбакам же и продавать, соседям обобранных.

– Гляди, Кормчий. – Лыко вынырнул из избы Осмола, довольный, как кот из погреба. – Под лавкой сидел, землёй присыпан.

Короб был окован и заперт, но замок для Лыко никогда не был помехой. Внутри оказалось серебро. Резаны, куны россыпью, обрубки весового, пара перстней, снятых, надо думать, с кого-то вместе с пальцами. Сверху лежала гривна.

За всё время застава настригла с реки гривну с горкой. Я подкинул слиток на ладони и подумал, что арифметика у Глеба складная. Таких застав у него – Сыч говорил – много. Гривна в месяц с каждой, да Крутец жирнее прочих. За лето он этим грабежом дружину и окупает. Река сама платит за свою удавку.

Ну да ничего. Мы это уложение поправим.

– Считай при всех, – сказал я Лыко. – Бес пусть пишет. Доля людям Корча – отдельно и сразу.

– Лесным-то за что? – Лыко хмыкнул. – Они и не стреляли.

– За то, что уговор. – Я поглядел на него, и хмыкать он перестал. – Уговор, Лыко, дороже серебра. Серебро мы ещё возьмём, а слово один раз роняют.

За тыном бабы заставные, сбившись у колодца, глядели на разор молча. Их не трогали, и они уже поняли, что не тронут, – а всё одно глядели волчицами.

Дым от очага так и шёл. Каша их, поди, давно в уголь превратилась.

Волк догнал меня у пролома.

– Струг Сычу – ладно, понял я твой расчёт, – начал он без предисловий. – Слух пойдёт, что Кормчий за правду платит. Дёшево и умно. Но полста рыл ты пешком пускаешь – это как? Осмола – пешком? Он же не смерд. За него, может, выкуп…

– Какой за него выкуп, Волк. Кто его выкупит – Глеб? Глеб за него резаны не даст, у Глеба таких Осмолов пучок на заставу.

– Тогда в расход. – Волк сказал это буднично, как про дрова. – Полсотни врагов отпускать живыми – я такой войны не знаю. Они ж оклемаются и обратно под копьё встанут.

Вот он, боярский счёт. Прямой, как клинок, и такой же короткий.

– Встанут, – согласился я. – Кто дойдёт. А теперь послушай мой счёт, друг. Пойдут они берегом, босые, в исподнем. Мимо кого пойдут?

Волк молчал, глядя на меня.

– Мимо тех пойдут, кого трясли. Мимо рыбаков, у которых вон невода отобрали. Мимо плотогонов битых. – Я кивнул на кучу с неводами. – Народ вдоль берега их в лицо знает, Волк. И кормить их никто не станет, и подвозить не станет, а кое-где и встретят дрекольем. И я к тому дреколью касательства иметь не буду.

Волк глядел на меня, а потом по лицу его поползла усмешка.

– А я-то думал, я тут самый злой. – Он качнул головой. – Резать – это быстро, Кормчий. Резаный отмучился и всё. А ты их казнь на неделю растянул. Да ещё и с позором, да ещё и чужими руками. – Он цокнул языком.

Я пошёл к воротам.

– Строй их всех, кроме команды Сыча. Разувать, железо снимать до исподнего. Осмола – в голову колонны. Пусть ведёт. Он же вроде сотник.

Строили их долго.

Полсотни мужиков разували, раздевали до исподнего,. Куча обуви у ворот росла. Особенно за сапоги им было обидно. Сдавшиеся глядели на эту кучу так, будто с них кожу снимали. Оно почти так и было. Мужик без сапог – голытьба.

Ничего. Походите. Поймёте, каково.

Осмола вывели последним и поставили в голову. Панцирь с него Волк снимал самолично, пряжку за пряжкой, не спеша. Была в той неспешности особая наука. Чешуя ушла в железную кучу, а десятник остался в рубахе до колен. Без чешуи он оказался мужик как мужик: пузо, белые ноги, борода. Вся грозность на пряжках держалась.

– Пойдёшь первым. Ты сотником себя звал – тебе и вести. До жилья вёрст двадцать, к завтрашнему дойдёте. Дорогу знаешь – сам по ней за неводами ездил.

Осмол смотрел на меня и тут до него дошло.

– Ты… – голос сел. – Нарочно нас туда. Мимо их деревень. Босых.

– Нарочно. А что такого? Люди добрые. Месяц вас кормили – неужто куском хлеба не встретят?

Из колонны заскулили. Худой мужичонка с косым плечом протолкался вперёд и повалился на колени:

– Кормчий!.. Яви милость, не могу я той дорогой! Мне мимо Рябинова хутора никак! Я там… меня там…

– Знают тебя там.

Он закивал часто, с надеждой.

– Лучше здесь режь! Христом-богом! Лучше сразу!..

– Нельзя дорогой – плыви.

Рот у него так и остался открытым. Я повернулся и пошёл к мосткам. За спиной стояла тишина, только река плескалась да чайка орала над мелью.

Колонна тронулась. Осмол шагал первым и уже за воротами начал припадать на левую ногу – отвык десятник от земли, всё по палубам ходил. За ним тянулись остальные. Полсотни белых рубах растянулись по берегу, как гуси по осени. Никто не оглядывался.

Струг Сыча обогнал их на первой версте. Команда его на вёслах глядела на бредущую колонну молча – ни словом никто не задел, ни смешком.