Текст книги "Речной Князь. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Волк закончил с пробоинами, откинулся на борт, вытирая рукавом мокрое лицо. Руки у него мелко дрожали – боевой хмель отпускал, оставляя сосущую пустоту.

Бурилом сидел неподвижно и смотрел на меня в упор.

– Ну, Кормчий, – сказал Атаман. Его голос прозвучал непривычно глухо. – Я думал, там нам и тризна. Твоя лодка – ведьма какая-то.

– Не ведьма, – я погладил потесь. – Плясунья.

Бес лежал на мешке с селитрой, глядя в светлеющее небо, и смеялся надтреснуто, как смеются те, кто только что чудом выскочил из петли.

– Домой? – спросил Волк, убирая топор за пояс.

– В Гнездо, – я направил карбас вниз по течению. – Варить «зелье» для князя.

Глава 14

Гнездо встретило нас шумом и толпой народа на берегу. «Плясун» тяжело ткнулся носом в доски причала, и ватага посыпалась на берег – перехватывать пеньку, глазеть на добычу или просто горланить, радуясь, что свои вернулись целыми.

Бурилом спрыгнул на настил. Толпа почтительно подалась назад.

– Атаман! Вернулись!

– Живые, слава богам!

– Разгружай! – рявкнул Бурилом. – Мешки в амбар, бочонок отдельно. И нежно мне, криворукие, добро ценное!

Мужики потащили мешки с вонючей селитрой, бочонок с серой, тюки с парусиной. Я стоял в стороне и смотрел, как наше дерьмовое, но бесценное сырье исчезает за толстыми дверями амбара. Выжили. Теперь дело за малым – сварить из этой грязи смерть. Всего-то.

Волк хлопнул меня по плечу и осклабился.

– Ну что, Кормчий, сдюжили?

– Сдюжили, – я коротко кивнул.

– Тогда я жрать. Брюхо к спине уже прилипло на ваших сухарях и сале.

– Ишь ты, сало ему не угодило! – возмутился Бес, который как раз дожёвывал последний кусок, отчего стал похож на чумазого хомяка. – На княжьих вёслах такая еда – праздник!

Пустой желудок меня тоже грыз изнутри. Из поварни тянуло наваристой похлёбкой, дымком и кашей. Я глянул на перемазанного грязью и чужой кровью бывшего каторжника.

– Пошли, Бес, – кивнул я на поварню. – На чурбаке сидеть не будешь.

Он недоверчиво моргнул, но спорить не стал, послушно поплелся следом.

Я толкнул дверь и шагнул в тепло.

Дарья стояла у горнила, орудуя ухватом. Рядом Зойка чистила корнеплоды. Обе разом обернулись.

Зоя вздрогнула, выронив нож на доски:

– Ярик! Живой!

– Живой, – я тепло улыбнулся. – А ты думала, утону?

– Я не думала, я… – она осеклась, спрятав радостную улыбку, и опустила глаза.

Дарья отерла пот со лба передником. Лицо у нее было уставшее, но глаза светились неподдельной радостью.

– Ишь, явился. Голодный, небось, как собака? – она перевела строгий взгляд на моего спутника.

Бес переминался с ноги на ногу у порога, ожидая, что сейчас погонят взашей – пленник же. Но Дарья женщина умная. Раз я его в поварню привел, да еще после такой мясорубки, значит, не просто так. Значит, свой.

– Но сперва вот, – я вытащил из-за пазухи плотный тряпичный сверток и положил на скобленый стол. – Глянь. Из города приволок.

Дарья развернула тряпицу. В свете очага тускло блеснула сталь настоящих игл, рядом легли крепкие льняные нитки. Дарья охнула, прикрыв рот ладонью. Стальные иглы здесь берегли пуще глаза.

– Боги милостивые… Ярик, да где ж ты…

– В городе выменял. Бери, в хозяйстве сгодятся.

Дарья сгребла иглы осторожно и бережно.

– Спаси тебя боги, мастер. Век не забуду. Третьего дня последнюю обломала, хоть иголками сосновыми рванье сшивай…

Поверх суровых ниток на столе остались лежать три шелковые ленты – красная, синяя и зеленая. Зоя смотрела на них, затаив дыхание.

– А это тебе, – я кивнул девчонке. – В косу вплетешь или куда там девки ленты вяжут.

Она подошла, осторожно потянула гладкий шелк кончиками пальцев. Подняла на меня глаза, и в них было столько искреннего счастья, что у меня в груди что-то дрогнуло.

– Спасибо, Ярик, – выдохнула она еле слышно.

– Носи на здоровье. Так что там с похлебкой, Дарья? Дела стынут.

– А ну стоять! – строго прикрикнула она, когда мы шагнули к лавкам. – В кровяке да саже за стол не пущу! Вон бадья в углу и чистый рушник, живо умываться, оба!

Мы послушно пошли плескаться. Вода смыла гарь и кровь. Бес тер лицо и шею так ожесточенно, словно пытался содрать с себя не только речную грязь.

Пока мы утирались льняным рушником, на столе появилось настоящее богатство. Дарья не поскупилась: выставила две глубокие миски с ухой, плошку с рассыпчатой кашей, щедро политой жиром, да деревянную тарелку с хрустящей квашеной капустой, присыпанной лучком.

Бес опустился на край лавки и смотрел на еду ошалело. Втянул носом кислый, пряный дух капусты, густой пар, и у него вдруг мелко задрожали губы. На княжьих галерах кормили баландой, а тут – чистый стол, рушник, горячая домашняя еда. Настоящий бальзам на израненную душу. Он робко взял деревянную ложку, словно боясь, что видение сейчас исчезнет.

Я тоже навалился на еду. Каша и похлебка легли в брюхо плотным, горячим комом. Жизнь сразу перестала казаться паршивой. Я вытер рот, отодвинул пустую миску и посмотрел на бывшего каторжника. Тот ел жадно, подбирая хлебным мякишем каждую каплю жира.

– Ты нам здорово помог, Бес, – негромко сказал я.

Он замер с хлебом у рта. Поднял на меня глаза.

– Если бы не твоё знание тайного пути и города, кормили бы мы сейчас речных раков, – я налил в кружки горячий взвар, придвинул одну ему. – Я долги помню. Надеюсь, и дальше сработаемся. Держись меня, Бес. Тебя здесь никто больше пленником не назовет.

Бес судорожно сглотнул. Кивнул, не найдя слов, и низко опустил голову над кружкой, прячая повлажневшие глаза. Но я видел, как расправились его плечи. Впервые за долгое время он перестал быть цепным псом.

Послы сытной еды я отправился к атаману, а Бес остался помогать женщинам и рассказывать о наших приключениях.

Дверь избы Бурилома была приоткрыта, изнутри тянуло запахами еды.

Я толкнул створку.

За столом сидели трое: Бурилом во главе, Волк по правую руку, Щукарь по левую. Атаман поднял на меня усталые глаза.

– А, Кормчий. Падай.

Я сел на скамью напротив Волка. Тот скупо дернул подбородком.

Щукарь буравил меня прищуренным глазом. Старик выглядел так, будто не спал с самой нашей отвалки. Видать, с кораблем намучился.

– Ну, – Бурилом оперся локтями о стол. – Добро доставили. Что дальше, Кормчий? Для чего мы чуть животы за этот навоз не положили?

Я не стал распинаться про серу, доли и силу пороховой мякоти. Алхимическая заумь им даром не нужна. Этим волкам нужен результат

– Атаман, – сказал я по-деловому. – Дай мне пустую бадью и мужиков на черную работу. Гнуса и Беса хватит. Дело будет грязное, вонючее. Мы на косе расположимся. И ещё женщинам и детям лучше на косу нос не совать. Дай мне время до заката, и я сделаю тебе смерть в горшке.

Бурилом замер, не сводя с меня задумчивого взгляда. Щукарь переглянулся с Волком.

– Смерть в горшке, – медленно, пробуя слова на вкус, повторил Атаман. – Это как?

– На пальцах не растолкую. Увидишь.

– А коли пшик выйдет?

– Не выйдет. Я знаю как делать надо.

Повисла тишина. Только свеча шипела, роняя капли на доски.

Бурилом наконец коротко кивнул.

– Забирай Беса и Гнуса. Бадью тебе мужики принесут. – Он подался вперед, нависая над столом, и посмотрел мне в глаза. – Мы за эти мешки под стрелами ходили, Кормчий. Спины рвали. Смотри, чтоб оно того стоило.

– Стоило, – отрезал я, не отводя глаз. – Сварю так, что княжьим псам тошно станет. Слово.

– Слово, – Атаман усмехнулся и устало откинулся на лавку. – Лады. Твори свое дело. Поглядим к вечеру, какую смерть ты из этой грязи достанешь.

Я встал и двинулся к двери. На пороге обернулся.

– К закату пусть ватага соберется на дальней косе. Покажу, как бьет громовая глина.

– Громовая глина? – Щукарь вскинул седую бровь.

– Мое название. Глина, что бьет страшнее грома.

Я вышел на воздух, не дожидаясь расспросов. За спиной Волк что-то глухо рыкнул, Щукарь хмыкнул. Время пошло.

* * *

Гнуса я перехватил на полпути к амбарам.

– Гнус. Стой.

Он дернулся. Явно хотел юркнуть за поленницу и затеряться, но понял, что уже попался и бегать поздно. Втянув голову в худые плечи, он неохотно подошел, затравленно стреляя глазами.

– Со мной пойдешь, – сказал я веско. – Дело есть. Для всей ватаги важное.

Гнус судорожно сглотнул:

– А… чего делать-то, Ярик?

– Рабочие руки нужны. Котелок у тебя варит, да и подсобить ты не дурак. Мне в этом деле верные люди требуются. Сам же видишь, как на тебя мужики теперь смотрят, после того как мы на «Плясуне» с чужим ушкуем сцепились?

Гнус замер. Страх перед моими мутными, опасными затеями боролся в нем с простой жаждой занять в стае место покрепче. Он медленно кивнул.

– Вот и давай еще одно дело сладим, – продолжил я. – Заодно ремеслу не лишнему поучишься, да и весу среди ватажников наберешь.

– Понял, – он торопливо закивал, и в глазах вместо загнанности появился азарт. – Всё сделаю, Ярик.

– Вот и добро, – я ободряюще усмехнулся. – Пошли за Бесом.

Беса я застал возле поварни. Он опять что-то хомячил, судя по оттопыренным щекам.

– Эй, – окликнул я. – Кончай просиживать штаны. Работа есть. Грязная, вонючая и дурная.

Бес сыто рыгнул и поднялся, утирая рот рукавом, и широко улыбнулся.

– Чего делать-то будем, Кормчий?

– Вместе со смертью смерть варить. Пошли к амбару, по дороге растолкую.

Гнус икнул и вытаращился на меня с ужасом. Кажется, он уже начал жалеть, что согласился.

Из амбара мы вышли груженые, как вьючные мулы. Я тащил мешок с добытой кровью селитрой, Бес волок здоровенный котел и бадью, а Гнус пыхтел под тяжестью бочонка с серой.

Я повел их на дальнюю косу – голую полоску песка и гальки в полуверсте от Гнезда. Место выбрал не просто так. Во-первых, ветер здесь постоянно тянул, он надежно сдует будущую едкую вонь прочь от жилых срубов. А во-вторых, если я где-то просчитаюсь и эта дрянь полыхнет раньше времени, на голом песке мы просто сгорим сами, а не спалим к лешему весь деревянный самострой вместе с женщинами и детьми. Лучшего места для наших грязных дел было не сыскать.

– Скидывай добро. Разводите костер, – скомандовал я, опуская мешок на песок. – И плоских камней из воды натаскайте, чтоб котёл устойчиво встал. А ты, Гнус, бери бадью и черпай воду из реки.

Бес и Гнус переглянулись, но лишних вопросов задавать не стали. Натаскали сухого плавника, запалили огонь.

Гнус сунул нос в мой открытый мешок, принюхался и тут же отшатнулся, скривив тощую рожу:

– Ну и смердятина… Воняет как из старого нужника.

– Хуже, – согласился я. – Это навозная соль. Из этого дерьма мы сейчас смерть и слепим.

Бес недоверчиво усмехнулся, глядя то на меня, то на вонючий порошок:

– Из говна – смерть? Ну ты и голова, Кормчий!

Я развязал горловину шире и вывалил бурую массу в котел. Комья земли, прелая солома, какая-то труха – на вид дрянь дрянью. Залил речной водой и впихнул посудину в самый жар.

– Мешай давай, – я сунул Гнусу деревянную лопатку. – Чтоб к дну не прикипело.

Варево начало нагреваться, забулькало. Едкая вонь поднялась над косой – теперь к запаху нужника примешался дух тухлых яиц и кислой гари. Глаза тут же заслезились. Бес отскочил шагов на пять, натянул ворот рубахи на нос и выдал такой многоэтажный загиб, что уши завернулись.

– Вот же ядрёно варево, Ярик! – прохрипел он. – Ты нас тут самих уморить вздумал⁈ Дышать же нечем!

Я усмехнулся, утирая слезящиеся глаза грязным рукавом:

– Дыши глубже, Бес. Это запах будущей победы. Ну, или выгребной ямы, тут уж как повезет. Терпи, скоро муть сойдет.

Гнус мешал варево, позеленев от натуги и вони.

– Шабаш, – я отстранил его от огня. – Теперь моя работа.

Из-за пазухи я достал три яйца, выпрошенных у Дарьи. Надколол первое о край котла, небрежно перелил желток в скорлупу и на горячий камень его выложил. Зажарится – съедим. Белок скинул прямо в кипящую жижу.

– Ты чего творишь? – вытаращился Бес, забыв про вонь. – Яйца-то за что переводишь⁈

– Зенки разуй и гляди.

Белок упал в кипяток и тут же начал меняться. Свернулся, пошел белесыми хлопьями и начал жадно вбирать в себя всю муть. Вся та грязь, что делала селитру бурой, намертво липла к белку, поднимаясь наверх черной, как деготь, шапкой.

– Ух тыж… – выдохнул Гнус, отступая на шаг. – Колдовство…

Я промолчал. Разбил второе яйцо, затем третье. Черная шапка росла на глазах, пухла, а под ней варево стремительно светлело. Я ухватил деревянный черпак и принялся аккуратно снимать эту грязь, швыряя ее на гальку.

В котле осталась только прозрачная, чуть желтоватая вода. Старый добрый способ очистки. Объяснять этим двоим про химию белка я не собирался – пусть считают меня хоть алхимиком, хоть лешим, целее будут.

– Снимаем, – скомандовал я, после того как мы съели поджаренные желтки.

Мы втроем стащили горячий котел с огня и перелили навар в неглубокое деревянное корыто, отсеивая осадок. Жижа парила на ветру.

– И чего теперь? – шмыгнул носом Бес.

– Ждем.

Мы уселись на бревна. Солнце ползло по небу, река лениво лизала берег. Варево остывало, и на краях корыта начало твориться чудо. Сперва легла тонкая белая наледь, а следом из жижи полезли длинные, острые иглы. Они росли прямо на глазах, сверкая на солнце. Чистые, как первый снег.

Гнус зачарованно потянул руку, но я жестко перехватил его запястье:

– Не лапай. Это селитра. Злая и чистая.

Бес присел на корточки, завороженно пялясь на кристаллы:

– Надо же… Из такой смердящей дряни – и такая чистота вышла.

– Угу. Теперь собираем.

Я осторожно соскреб белые иглы селитры в сухую деревянную миску. То, что надо.

Пока парни пялились на добычу, я вытащил из-за пазухи кусок толстой пеньковой веревки, локтя в три длиной, и бросил в еще теплые остатки мутного навара на дне корыта.

– А это на кой-ляд? – не понял Бес.

– Огневик, – коротко ответил я, утапливая пеньку палкой. – Нажрется соли, высохнет, и хрен её какой ветер задует. Будет тлеть ровно, медленно и жарко. Без неё наш громовой горшок так простым горшком и останется.

Я вытащил мокрую веревку и повесил сушиться на ветку. Курам на смех, конечно, но я-то знал, на что она способна.

– Ну что, бродяги, – я поднялся, отряхивая колени от песка. – Половина дела сделана. Гнус, бери топор, чеши к воде и руби сушняк. Иву или ольху. Будем легкий уголь жечь.

Гнус тяжело вздохнул, но спорить не посмел и уволокся в заросли.

Пока селитра сохла на ветру, мы запалили второй костер. Ветки пережигали под слоем дерна, без доступа воздуха. Уголь вышел на загляденье – черный, невесомый, рассыпающийся в пыль от малейшего нажима.

Бес тем временем подкатил бочонок. Выбил крышку, и над косой поплыл тошнотворный запах серы.

– Ну и смердятина, – он с отвращением сплюнул в песок. – Кормчий, ты точно ведаешь, чего творишь?

– Ведаю. Тащи ступки и песты.

Ступки мы приволокли заранее, так что вскоре всё было готово к замесу.

– А теперь слушайте в оба, – я навис над ними, сбавив голос до страшного шепота. – Сейчас будете молоть серу и уголь. Каждый свое, не смешивая. И главное правило: толкём только деревом. Камнем нельзя, потому и ступки с пестами мы деревянные взяли. Чиркнешь случайно камнем о камень, высечешь искру – сгорим быстрее, чем успеем обгадится. Усекли?

Гнус побледнел и судорожно сглотнул:

– Усек, Кормчий. Без камней.

Бес только хмуро кивнул и взялся за пест.

Работа закипела. Гнус толок ивовые головешки – черная пыль взметнулась облаком, оседая на потных лицах, забиваясь в ноздри и глотку. Бес остервенело крошил желтые куски серы, роняя слезы от едкой химической вони. Я тем временем перетирал высохшие селитряные иглы в отдельной миске до состояния тончайшей белой пудры. Это была самая важная часть.

Солнце уже начало клониться к лесу, когда мы закончили.

– Готово, – Гнус отер лицо рукой, размазав угольную сажу в сплошную черную маску. Глаза на этом фоне блестели жутко и дико. – Дальше чего?

– Дальше – мешаем смерть.

Я поставил перед собой широкую бадью. Сыпал не мерными чашами, а на глаз, но рука не дрожала. Память из прошлой жизни услужливо вытащила из тумана обрывок старой книжной страницы. Точных долей я вслух не называл – местным эти цифры ни к чему, тут нужно понимать саму суть.

Много селитры – это дыхание взрыва. Угля поменьше – пища для огня. Серы совсем немного – для злости и того самого мгновенного жара, что сцепит их вместе. Белое, черное и желтое легли в бадью слоями. Бес и Гнус пялились не моргая.

– Воды дай, – я зачерпнул из принесенного котелка и скупо плеснул на пыль. – Только смочить. Начнешь тереть насухую – эта дрянь полыхнет прямо в руках.

Смесь потемнела, слиплась. Я запустил ладони в бадью, медленно и жестко перетирая комки. Вышла черная каша, смердящая так, что не описать словами.

– Решето.

Гнус торопливо сунул мне сито. Я зачерпнул горсть черной грязи и с силой продавил ее сквозь ячейки на расстеленную дерюгу. На ткань посыпались плотные, влажные крупинки – пороховые зерна.

– Это и есть смерть? – Гнус опасливо покосился на черную россыпь.

– Почти. Пусть на ветру провялится.

Я достал из мешка крепкую, толстостенную глиняную крынку с узким горлом. Поставил на песок. Следом вывалил куски желтой серы и темные комья сосновой смолы, щедро перемешанные с мелкой речной галькой.

– А это на кой-ляд? – нахмурился Бес. – Смерть же вон, на дерюге сохнет.

– Голый порошок в горшке просто бабахнет. Громко, страшно, но доску не прожжет, – хмыкнул я. – А нам корабли жечь. Если взрывом раскидает во все стороны горящую смолу с серой – эта дрянь прилипнет к дереву. Водой не зальешь, хрен потушишь. Дерево займется как солома. А галька нужна, чтоб горшок наверняка в пыль разнесло.

Парни переглянулись. До них, кажется, только сейчас дошло, какого демона мы тут лепили весь день.

– Смерть в горшке, – жестко кивнул я. – Такого угощения Изяслав ещё не жрал.

Зерна подсохли быстро. В крынку я плотно, не жалея, набил куски смолы и серы с галькой. Сверху засыпал зернами пороха. Вдавил в узкое горло высохшую селитряную пеньку – огневик. Оставшуюся щель туго забил паклей.

– Бес, тащи вар.

Он метнулся к костру, где в котелке уже булькала жидкая смола для герметичности, и щедро залил горловину черным варевом.

Я поднял крынку, взвесив ее в руке. Тяжелая, пузатая, с торчащим мышиным хвостом фитиля. С виду – бабий горшок под простоквашу.

– Шабаш, – сказал я, отряхивая черные руки. – Пошли к Атаману. Пусть собирает стаю.

* * *

К закату на дальнюю косу стянулось почитай всё Гнездо.

Ватага пришла первой. Мужики сбились в толпу и переговаривались, косясь то на меня, то на пузатую крынку в моих руках. Следом подтянулись мастеровые: Дубина, Микула-кузнец и прочий люд. Дальше женщины – Дарья впереди всех, за ней остальные, пряча за подолами мелюзгу.

Бурилом стоял особняком. Рядом замерли Волк и Щукарь.

– Назад, – рявкнул я так, чтоб перекрыть шум ветра. – Все за бугор. Женщины, мелюзга – еще дальше, к самым ивам. Живо!

Толпа неохотно заворочалась, недовольно гудя.

– С чего бы? – крикнул кто-то. – Мы поглазеть пришли!

– Из-за насыпи поглазеешь. Сунешься ближе – башку оторвет.

– Брехня, бабий горшок какой-то…

– Этот бабий горшок, – я поднял запечатанную крынку над головой, – сейчас разнесет старый челн в щепу. И спалит то, что останется. Кто хочет проверить на своей шкуре – стой где стоишь. Остальные – за бугор!

Повисла недоверчивая тишина. Бурилом хмуро дернул подбородком, и толпа нехотя потекла за песчаный гребень, к ивняку. Женщины уволокли детей подальше. Ватажники залегли за насыпью, выставив макушки. Волк пристроился рядом с Атаманом, щурясь с хищным любопытством.

На открытой косе осталась только рассохшаяся долбленка, наполовину вросшая в песок. Ее выкинуло сюда еще давно, и с тех пор она гнила, превращаясь в труху. Нынче ей выпало послужить в последний раз.

Я подошел к гнилушке, поднял аккуратно опустил крынку под лолку. Плотно обложил бока сырым песком, чтобы не завалилась набок.

– Кормчий! – гаркнул Бурилом из-за насыпи. – Чего телишься⁈

– Обожди! – крикнул я, не оборачиваясь.

Без суеты достал кресало и кусок сухого трута.

Высек искру. Трут занялся красным глазком. Я ткнул тлеющий огонек прямо в торчащий мышиный хвост фитиля.

Вываренная пенька не дала пламени – она яростно зашипела, заплевалась едкими белыми искрами. Огонек стремительно побежал по шнуру к смоляной пробке, пожирая его с жадным треском.

До взрыва оставалось несколько ударов сердца.

Я опустил лодку и развернулся к толпе:

– В УКРЫТИЕ!!! – заорал я. – ПАДАЙ В ГРЯЗЬ, МАТЬ ВАШУ!!!

И сам рванул с места так, что песок брызнул из-под ног. Бежал, спиной чуя, как догорает смерть. Успел долететь до насыпи и рухнуть за нее, глядя на лодку. Рядом пыхтел Бес.

Шипящий огонек нырнул под смолу.