Текст книги "Речной Князь. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

– Пасть закрой! – рыкнул Бурилом, перекрывая шум. – Бес ночью с огненным горшком на Крыва прыгнул! Своей кровью верность умыл! Он теперь ватажник, и кто попрекнёт его – будет со мной говорить! С топором в руке!

Гвалт чуть стих, но напряжение висело в воздухе. Страх потерять дома стоял поперёк горла, мешая им думать. Я скользнул взглядом по толпе и наткнулся на Дарью. Она стояла белая как полотно, комкая край платка. Рядом жалась Зоя. Её огромные, потемневшие от ужаса глаза, смотрели прямо на меня. Они обе взирали на этот бунт, понимая одно: мы уходим в самое пекло.

Я понял, что одного Атамана сейчас мало. Страх нужно бить надеждой. Угрозы Бурилома их не утешат, когда придётся бросать родные углы.

Я сделал шаг вперёд.

– Слушайте меня! – мой голос резанул по напряжённой тишине.

Ватага замерла. Народ на меня вытаращился с удивлением. Слово я ещё не брал никогда, но пришло время.

– Да, пупки развяжутся новые срубы ставить! – сказал я жёстко, глядя прямо в злые, усталые лица. – Да, придётся грызть землю. Но я даю вам слово, что найду вам такое место, куда ни одна княжья пакость на сто вёрст не пролезет! Хорошее место, раздольное! Мы не зря идём сначала сами! Добычу возьмём, место найдем и только тогда о переезде думать станем!

Я прошёлся взглядом по первым рядам.

– Найду заводь или остров в камышах, о котором даже лешие не знают! И проведу вас туда. Мы переедем только один раз! Один раз надорвём спины, поставим частокол, наладим жизнь, и больше ни одна тварь нас с места не сдвинет! Ни князь, ни бусурман. Слово Кормчего!

Я подождал, когда они переварят то, что я сказал.

– Или вы хотите ждать князя⁈ Так вы и без меня знаете, что он нас не пощадит! Он нас за эту соль всех сгноит!

Люди замерли, переглядываясь. Взгляды из затравленных становились упрямыми. Люди принимали тяжёлую реальность.

Бурилом посмотрел на меня с одобрением и повернулся к старому корабельщику.

– Щукарь.

Старик вздрогнул.

– Если мы не вернёмся, – голос Атамана стал безжалостным. – Если через две седмицы нас не будет… Значит, мы легли костьми. Пеплом пошли. Тогда ты берёшь Гнездо, грузишь всех в лодки и уводишь людей в леса. Ждать нельзя будет ни дня. Понял меня?

Щукарь медленно сглотнул и сдёрнул шапку.

– Понял, Атаман. Сделаю.

Горькая правда окончательно придавила ватагу к земле, но бунт угас. Люди смирились. Это был план смертников, которые покупали жизнь для остальных своей кровью.

– Лодку веду я, – Бурилом обвёл толпу взглядом. – Кормчий правит парусом и зельем. Волк идёт с нами и Бес тоже. Но на дело нужны ещё двое. Шестеро на «Плясуне» в самый раз.

Он замолчал. Я шагнул к Атаману и нашёл взглядом Гнуса с Рыжим. Они стояли плечом к плечу, переминаясь с ноги на ногу.

– Вы двое ночью не сдрейфили, – обратился я к парням. – Пришли сами, залегли в грязь и спину нам прикрыли. Мешки со «смертью» спасли.

Гнус почесал старый шрам на шее, Рыжий сжал топорище. Они чуяли что я сейчас скажу.

– Я хочу видеть вас на палубе, когда мы войдём в Городец, – закончил я. – Пойдёте со мной чужие корабли жечь?

Вся ватага смотрела на них. Одно дело – рубить воров на своём берегу, другое – лезть к князю под топоры.

Гнус посмотрел на Рыжего. Тот коротко кивнул.

Тогда Гнус харкнул прямо под ноги. Усмехнулся кривой ухмылкой, обнажив зубы.

– Двум смертям не бывать, Кормчий, а княжью кровь я пустить завсегда рад. Мы идём.

Толпа выдохнула. Жребий брошен. Шестеро уходят на смерть.

– Готовимся до полудня! – Бурилом повысил голос, подводя черту. – Выходим засветло. Щукарь – проверь «Плясуна» от киля до мачты. Дубина – снаряди горшки в короба, переложи соломой, чтоб не звенели. Остальные – под ногами не путайтесь!

Глава 23

Гнездо высыпало к причалу. Женщины сбились кучкой у поварни, детвора жалась к материнским подолам, мужики толпились на берегу, переговариваясь вполголоса. Все смотрели на мостки, где мы готовили «Плясуна» к походу.

Легкая и ходкая лодка с задранным носом и косым парусом, свёрнутым на мачте, покачивалась у причала. К корме Щукарь уже привязал две долблёнки-волокуши. В самом «Плясуне» шестерым и так тесно, а груз, который мы брали с собой, места требовал немало.

Гнус тащил первый короб с горшками, пыхтя и ругаясь вполголоса. На середине мостков он притормозил и окликнул Беса, который шёл следом:

– Эй, портовый! Гляди под ноги, а то горшок уронишь – прямо тут до Городца долетим, без лодки.

– За своими руками следи, лесовик, – ухмыльнулся Бес. – Я на каторге бочки таскал, которые тебя бы пополам сложили.

– Ну да, ну да. А чего ж тогда такой тощий?

– Это чтобы в щель любую пролезть. Тебе не понять.

Гнус заржал и чуть не выронил короб. Волк тут же рявкнул с кормы:

– Хватит лясы точить! Гнус, ты смерть несёшь или девок на ярмарке веселишь? Шевели копытами!

– Слушаюсь, батюшка-десятник, – Гнус отвесил шутовской поклон, едва не макнув короб в воду. – Как прикажете, так и сделаем!

Волк сплюнул за борт, но я заметил, как дёрнулся уголок его рта. Нервы у всех были натянуты, и мужики сбрасывали напряжение как умели – через зубоскальство.

Я стоял на берегу и проверял костяные трубки. Шесть штук, по числу бойцов. Каждую осмотрел, проверил затычки. Если хоть одна треснет или отсыреет в дороге – в нужный момент огня не будет, а без огня наши горшки просто глиняные черепки.

Рыжий работал молча. Он укладывал в волокушу бочонки, пролитанные смолой и обмотанные пенькой. К каждому Дубина принайтовал железные крючья, выкованные Микулой специально для этого дела. Зацепить за борт княжьего ушкуя, поджечь фитиль и прыгать в воду.

Гнус возвращался за вторым коробом и по пути задел Рыжего локтем.

– Подвинься, дылда, пройти дай.

Рыжий поднял голову и молча посмотрел на него. Гнус тут же поднял руки.

– Всё, всё, молчу. Работай, мастер золотые руки.

– То-то же, – буркнул Рыжий и вернулся к бочонкам.

Это была первая фраза, которую я от него за утро услышал. Рыжий парень молодой, тихий, но что-то в его глазах заставляло даже матёрых ватажников выбирать слова, когда с ним говорили.

Волк проверял узлы, которыми волокуши крепились к корме «Плясуна». Дёргал, тянул, ворчал себе под нос.

– Бес! Это ты вязал?

– Я.

– Тяни крепче, мать твою. Ты смерть вяжешь, а не девке косу плетёшь.

– Так я ж девкам кос и не плёл, – хмыкнул Бес, затягивая узел потуже. – Некогда было, всё больше цепями гремел.

– Вот и хорошо, – Волк дёрнул верёвку ещё раз и удовлетворённо кивнул. – Теперь держит.

Ватага стояла на берегу и смотрела. Никто не лез помогать с горшками и бочонками. Бурилом ещё с утра отрезал: смертельный груз таскают только те, кто с ним в бой пойдёт. После этого между нами шестерыми и остальным Гнездом будто черта легла. Мужики топтались поодаль, понимая, что мы сейчас возимся со своей собственной смертью, и соваться в это дело не след.

Бурилом стоял у самой воды, заложив руки за спину. Лицо его было спокойным, будто мы собирались на рыбалку, а не в княжью пасть, но я подмечал, как он время от времени сжимает кулаки за спиной.

Гнус притащил последний короб и мешок с припасами, в котором лежал толчёный уголь и горшок с жиром, мазаться перед тем как в ледяную воду полезем. Сунул всё это под лавку «Плясуна», выпрямился и хлопнул в ладоши.

– Ну что, братцы-смертнички? Погрузились. Можно и помирать идти.

– Типун тебе на язык, – беззлобно отозвался Волк. – Помирать он собрался. Сначала князю кровь пустим, а там поглядим.

– Так я и говорю – сначала пустим, потом помрём. Всё по порядку.

Я убрал трубки в мешок и обвёл взглядом наш маленький флот. «Плясун» с косым парусом, две волокуши на привязи, гружённые семнадцатью горшками и бочонками. Этого должно хватить, чтобы отправить на дно весь княжий флот.

– Добро, – сказал я. – Пойду попрощаюсь. До полудня ещё есть время.

* * *

В поварне пахло дымом и варёным мясом.

Дарья стояла у печи, орудуя ухватом. Услышав скрип двери, она обернулась, и на мгновение в глазах её мелькнула грусть, но уже в следующий миг лицо её стало привычно-ворчливым, и она грохнула миску на стол так, что каша едва не выплеснулась через край.

– Садись, – буркнула она. – Ешь давай. Одни мослы торчат, смотреть страшно. Как ты потесь держать будешь, если тебя первой волной за борт смоет?

– Не смоет, – я сел на лавку и взял ложку. – Я цепкий. А мужикам есть чего?

– Отнесла уже, – буркнула Дарья. – Цепкий он. Все вы цепкие, пока молодые.

Каша была густой и ужасно вкусной. Я ел неторопливо, прекрасно понимая, что это, может быть, последняя горячая еда на ближайшие дни.

Дарья возилась у печи, гремела горшками, перекладывала что-то с места на место. Всё это было ненужной суетой, я это видел и прекрасно понимал. Она просто не могла стоять без дела, пока я сидел тут и ел её кашу перед тем, как уйти туда, откуда можно не вернуться.

Зоя сидела в углу на лавке, тихая, как мышь. Руками она теребила край передника, а её глаза были огромными и испуганными. Она смотрела на меня и молчала. Да только в этом молчании крика было намного больше.

– Вот, – Дарья сунула мне в руки узелок. – Сухари и соль. И чтоб мешок вернул, он новый совсем. Понял?

– Верну.

– То-то же.

Она отвернулась к печи, и плечи её дрогнули. Дарья вцепилась в край столешницы на пару мгновений, но голос её остался спокойным, когда она заговорила снова:

– Ты там поосторожнее, Кормчий. Гнездо без тебя осиротеет. Кто нам ещё такие байки травить будет?

– Вернусь – ещё расскажу. Про такое, что и не поверите.

– Ага, – она хмыкнула, всё ещё стоя спиной ко мне. – Ты сначала вернись.

Я доел кашу и поднялся из-за стола. Дарья наконец обернулась, и глаза у неё были красными, хотя щёки оставались сухими. Крепкая женщина. В этом Гнезде слабых не держат.

– Присмотри за моими пожитками, – сказал я. – Там в мешке кое-что ценное есть. Если что – Зое отдашь.

Дарья сглотнула и кивнула.

– Присмотрю. А теперь иди уже. Нечего тут рассиживаться, дел у тебя по горло.

Она отвернулась к печи, загремела чугунками. Давала мне время попрощаться с Зоей без лишних глаз.

Я подошёл к лавке, где сидела девчонка. Она подняла на меня глаза, и губы её задрожали.

– Ярик, – прошептала она одними губами. – Ты вернёшься?

– Вернусь.

– Обещаешь?

Я не стал обещать. Вместо этого поднял руку и приложил ладонь к груди, туда, где под рубахой висел на шнурке её камешек. Зоя увидела этот жест, и глаза её заблестели. Она судорожно кивнула.

Дарья всё ещё гремела у печи, спиной к нам.

Зоя вдруг вскочила, бросилась ко мне и отчаянно обняла до хруста в рёбрах, уткнувшись лицом мне в грудь. Я почувствовал, как дрожат её плечи и заполошно бьётся сердце. А потом она отпрянула так же резко, как и кинулась, и отступила на шаг, глядя на меня огромными мокрыми глазами.

Я ничего не сказал. Просто кивнул, подхватил узелок с сухарями и вышел из поварни в яркий весенний день.

У причала меня ждала лодка, груженная смертью.

* * *

В полдень мы шестеро стояли у «Плясуна». Бурилом впереди, за ним Волк, потом я, Бес, Гнус и Рыжий. Лодка покачивалась на воде, волокуши с грузом оттягивали корму. Парус был свёрнут, вёсла уложены вдоль бортов. Всё готово.

Солнце стояло высоко и припекало почти по-летнему. Хороший день для начала пути и плохой день для прощания.

Бурилом шагнул вперёд и обвёл взглядом толпу. Люди смотрели на него молча, ждали. Атаман был не из тех, кто толкает долгие речи, и все это знали.

– Сказать хочу одно, – голос его разнёсся над притихшим берегом. – Мы идём делать дело. Вернёмся – будет о чём внукам рассказать. Не вернёмся – значит, такая доля.

Он помолчал.

– Пока нас нет – слушаться Щукаря. Он за старшего.

Бурилом повернулся к старику. Щукарь стоял чуть в стороне от толпы, сжимая в руках шапку. Лицо у него было серым и осунувшимся, будто он за одну ночь постарел на десять лет.

Атаман подошёл к нему вплотную. Два старых волка стояли и смотрели друг другу в глаза. Слова тут были лишними – они всё понимали и без слов.

– Пара седмиц, старый, – сказал Бурилом негромко, но в тишине его услышали все. – Не придём спустя этот срок – бери Гнездо и уводи в леса. Ждать дольше не смей.

Щукарь сглотнул. Кадык на его жилистой шее дёрнулся вверх-вниз.

– А если…

– Никаких если, – отрезал Бурилом. – Две седьмицы или меньше даже. Потом уходите. Это приказ.

Он протянул руку. Щукарь помедлил мгновение, потом вскинул свою. Они сцепились предплечьями и на миг замерли так.

– Присмотри за ними, – сказал Бурилом ещё тише, так что слышали только они двое и я, потому что стоял рядом.

– Присмотрю, – хрипло ответил Щукарь. – Ты только вернись, слышишь? Мне твоё место без надобности.

Бурилом усмехнулся одними губами и разжал хватку. Щукарь отступил на шаг и стянул шапку, снова комкая её в руках.

Атаман повернулся к нам:

– Грузимся.

Но тут толпа расступилась. Вперёд молча шагнули двое – огромный Дубина и кузнец Микула.

Дубина бережно, двумя ручищами, держал старую, потемневшую от времени братину, окованную медью.

Он шагнул ближе и протянул Атаману чашу.

– Это старая братина, – прогудел он так, что слышно стало на всём берегу. – Из неё ещё первые ватажники пили, когда Гнездо только рубили. С сухого горла в навь не уходят. Выпейте за удачу. И чтоб мы вас живыми дождались.

Бурилом кивнул. Взял братину обеими руками. Обвёл взглядом берег, Гнездо, каждого из нас. Поднёс чашу к губам и сделал глоток. Утёр усы тыльной стороной ладони и молча передал Волку.

Волк выпил, дёрнув кадыком. Сунул мне.

Брага оказалась злой, с привкусом горьких трав и мёда. Она обожгла горло и упала в живот горячим углем. Я выпил и протянул чашу Бесу.

Бывший каторжник замер. Он смотрел на чашу так, будто ему княжий венец протянули. Пить из дедовской братины на глазах у всего Гнезда – это окончательное и безоговорочное признание. Теперь и у него будет своя стая.

Бес бережно взял чашу, выпил и сунул Гнусу.

– Чтоб они нашим огнём умылись, – зло выдохнул Гнус, утирая рот рукавом.

Рыжий принял братину последним. Допил остатки, а последние несколько капель смахнул на землю и в реку – речным духам на откуп.

Бурилом забрал пустую посудину и вернул её Дубине.

– Добро, – сказал Атаман и поправил топор за поясом. – А теперь грузимся.

Он первым ступил на борт. «Плясун» качнулся под его тяжестью, осел на корму и тут же выровнялся. Атаман прошёл на нос и встал там, широко расставив ноги, глядя вперёд, на реку.

Следом полез Волк. За ним Бес. Гнус хлопнул Рыжего по плечу и кивнул на борт – давай, мол, я последний. Рыжий молча перешагнул через планширь и сразу сел к веслу.

Я задержался на мостках. Обернулся.

Ватага стояла на берегу плотной толпой. Щукарь впереди, шапку в руках мнёт. Дубина рядом, хмурый как туча. Лыко, кузнец Микула, ещё с десяток мужиков. Бабы позади, детвора жмётся к ногам. Тишина висела тяжеленная, словно они не нас провожать пришли, а на тризну.

И где-то там, с краю, две фигуры стоят – Дарья и Зоя. Девчонка смотрела на меня не отрываясь. Губы её едва заметно шевелились.

Я коснулся груди там, где под рубахой лежал её камешек. Зоя увидела. Коротко кивнула.

А потом я обвёл взглядом ватагу снова и улыбнулся им.

– Чего застыли⁈ – крикнул я, выдёргивая их из оцепенения. Мой голос хлёстко разнёсся над водой. – Чего рожи смурные повесили? Не надо нас заживо хоронить! Приведу я их обратно целыми, слово Кормчего! А вы тут без дела не сидите. Готовьте Навь, правьте броню и самострелы! Нас ещё Прорва ждёт!

Толпа вздрогнула. Кто-то из мужиков одобрительно крякнул, Дубина расправил плечи и осклабился. Мужики запереглядывались, пихая друг друга локтями.

– Кормчий! – окликнул Бурилом с носа. В его голосе послышалось одобрение. – Хватит языком чесать. Отваливаем.

Я шагнул на борт и прошёл к корме. Положил ладони на затёртую до блеска потесь. Дерево привычно и ухватисто легло в руки.

– Отдать концы! – рявкнул Атаман.

Лыко и ещё двое мужиков проворно скинули верёвки, упёрлись баграми в борт «Плясуна» и разом надавили, крякнув от натуги. Лодка дрогнула и пошла прочь от причала.

– Вёсла на воду!

Гнус и Рыжий опустили лопасти и налегли. «Плясун» рыскнул влево, я твёрдо подправил потесью, и лодка выровнялась, забирая к стремнине. Волокуши со смертельным грузом потянулись следом, переваливаясь на волне.

Берег начал отдаляться. Толпа на причале становилась всё меньше.

Течение подхватило нас, Гнус с Рыжим нашли ровный ритм, и с каждым гребком Гнездо уходило всё дальше.

Поворот реки надвинулся быстро. Лесистый мыс вырос по правому борту, закрывая собой избы, сараи и людей на мостках. Последним скрылся тонкий сизый дым от поварни.

Река несла нас вперёд. Впереди Городец, княжий флот и жаркое дело.

Жребий брошен.

Глава 24

«Плясун» шёл тяжело.

Связанные лодки с грузом тянули корму вниз, и лодка сидела в воде глубоко. Косой парус ловил слабый ветер и тащил нас еле-еле. Слишком много веса висело на привязи.

Семнадцать горшков и четыре бочонка. Смерть, упакованная в глину и дерево, щедро залитая смолой и укрытая дерюгой. Одна случайная искра и мы все взлетим на воздух, не успев даже выругаться напоследок. Да плотики еще. Четыре штуки.

Протока вилась между берегов, заросших ивняком и маленькими деревцами. Ветви смыкались над головой, ветер здесь гулял плохо, путался в листве и терял силу. Я то и дело подправлял потесь, ловя каждый порыв, выжимая из паруса всё, что можно.

Бурилом сидел на носу, хмуро всматриваясь вперёд. Волк устроился на корме и время от времени оглядывался, проверяя, как идут на буксире плотики с нашей смертью. Гнус с Рыжим держали вёсла наготове на случай, если ветер совсем стихнет.

Тягучую тишину нарушал только скрип снастей да легкий плеск воды под форштевнем.

– Слыхал я, – вдруг негромко подал голос Гнус, мечтательно глядя на небо, – что за морем купцы вино пьют не из деревянных кружек, а из стекла. Тонкого такого, прозрачного, как первый лёд. И бабы у них там в шелках ходят, да таких легких, что весь отрез в одном кулаке спрятать можно…

Рыжий тихо хмыкнул, не выпуская рукояти весла:

– Тебе бы, Гнус, всё шелка щупать да стекло лизать. Ты на буксир наш лучше оглянись. У нас вон сзади целый воз знатных «заморских пряностей» болтается. Как на подводный камень наскочим – вмиг сам в стекляшку превратишься. И звенеть над рекой будешь долго.

Волк на корме оскалился, оценив незамысловатый юморок. Он медленно провел пальцем по лезвию ножа, не спуская глаз с Гнуса.

– Ага, и лететь над водой будешь весь в красных шелках. Заморский купец, мать твою… – Он помолчал, разглядывая Гнуса, и вдруг добавил уже тише, угрюмо кивнув на буксир: – Но если эту дрянь князю под брюхо засунем и сами живы останемся… Может, и увидим когда-то стекло это. С бабами.

Гнус судорожно сглотнул. Шутка проняла его до костей, но последние слова Волка заставили его впалую грудь чуть расправиться. В глазах снова появился азарт, смешанный со страхом. Он крепче перехватил весло, покосившись на укрытые дерюгой бочонки.

– Умеете вы, дядьки, душу порадовать, – хмуро буркнул он и принялся подгребать вместе с Рыжим, так как ветер что-то совсем ослаб.

Бес по-прежнему молчал, вжавшись в борт, но губы его дрогнули в невеселой усмешке.

К вечеру протока начала расширяться. Берега разошлись, заросли поредели, и впереди заблестела открытая, просторная вода. Мы подошли к главной реке.

– Стой, – негромко сказал Бурилом.

Волк сбросил парус. «Плясун» по инерции скользнул ещё немного и замер.

Впереди, за последними камышами, лежала широкая вода, просматриваемая на версту в обе стороны.

– В камыши, – скомандовал Атаман. – Ждём темноты.

Гнус и Рыжий взялись за вёсла и загнали «Плясуна» в густые заросли недалеко от устья протоки. Камыши сомкнулись над головами, надежно скрывая нас от чужих глаз. Лодки подтянули поближе и тоже спрятали.

Мы расселись по лавкам, стараясь не шевелиться. Солнце садилось, тени от деревьев тянулись по воде черными щупальцами.

– Слушайте сюда, – Бес сел поудобнее и понизил голос, хотя вокруг на версту не было ни души. – Я три года по этой реке на цепи ходил. Знаю, как княжьи воду стерегут.

Гнус хмыкнул.

– Ну давай, просвети нас, тёмных.

– Всю реку они не кроют, кишка тонка, – Бес не обратил внимания на подначку. – Но ближе к Городцу заставы стоят. Ночью княжьи псы не плавают. Зачем гонять ладьи по темноте, брюха пороть, если можно сидеть на месте и слушать?

– Как это – слушать? – нахмурился Рыжий.

– А вот так. Выбирают узкие места, где река сжимается. Горлышки. Жгут на берегах огромные костры, чтобы стрежень светился как днём. Мышь не проскочит. А на границе света и тени ставят на якорь карбас. На нём стража сидит молча. Просто слушают реку.

Волк задумчиво потёр подбородок.

– Слушают, значит. Всплеск весла, стук уключины?

– Всё слушают, – кивнул Бес. – Кашлянешь, скрипнешь доской – туда сразу полетят стрелы. А с берега сорвётся дежурный отряд.

Бурилом слушал молча, уперев локти в колени.

– Сколько таких горлышек до Городца?

– Два. Одно на полпути, второе – перед самым портом.

– И как мимо них проползти? – подал голос Гнус. – По воздуху перелететь?

– Идти там, куда свет от костров не достаёт, – Бес пожал плечами. – Под самым берегом, в самой тени, по мелководью. Только там коряги, топляки, камни. Обычная лодка в темноте днище распорет на первой же сажени.

Все посмотрели на меня.

– Проведу, – коротко сказал я.

Гнус хотел что-то вякнуть, но Бурилом его опередил.

– Хватит лясы точить. Уключины салом мажьте. Когда стемнеет – выходим. Грести будем в полсилы, если ветра не будет. Лопасти из воды не вынимать. Ни звука, ни слова. Ясно?

Мужики закивали. Гнус достал из-под лавки берестяную плошку с салом и принялся смазывать деревяхи и железо. Жир чавкал под пальцами, и вскоре вся лодка провоняла прогорклым духом. Зато теперь вёсла ходили беззвучно.

Солнце село окончательно. Сумерки сгустились в непроглядную темноту.

– Пора, – сказал Бурилом.

Я сел на корме, взялся одной рукой за потесь. Дно реки тут же легло перед мысленным взором. Песчаные отмели, черные топляки, ямы. Всё как на ладони.

– Прямо двадцать гребков, – тихо сказал я. – Потом левее, под самый берег. Там глубина в сажень, пройдём чисто.

Гнус и Рыжий налегли на вёсла. «Плясун» бесшумно выскользнул из камышей во мрак.

* * *

Первая ночь прошла как в тумане.

Темнота стояла такая плотная, что я не видел Гнуса, сидящего в трёх шагах от меня. Только слышал, как он тяжело дышит, и чувствовал, как тихо вздрагивает лодка от толчков вёсел. «Плясун» полз по воде медленно, осторожно, как слепец по незнакомой улице.

Через потесь река рассказывала мне всё. Я шептал команды, и Гнус с Рыжим послушно ворочали вёслами, направляя лодку.

К рассвету небо на востоке начало сереть. Бурилом тихо скомандовал искать место для дневки. Я нащупал узкую, неприметную протоку, уходящую в лес. Мы завели туда «Плясуна» вместе с лодками и потратили ещё с полчаса, забрасывая их сушняком и лапником так, что со стороны всё выглядело как обычный залом из плавника.

Шагов через сто от берега Волк нашёл сухую яму под корнями вывороченной бурей сосны. Мы попадали на прелую хвою и мгновенно вырубились.

Разбудил меня Бес, когда солнце уже перевалило за полдень. Бурилом сидел у края ямы и смотрел в лес, прислушиваясь.

Настало время обеда. Рыжий вдруг полез в свой мешок и вытащил небольшой закопченный котелок.

Гнус поперхнулся и вытаращился на него.

– Ты совсем рехнулся? На кой-ляд ты посудину пер, пуп рвал? Воду пустую кипятить? У нас из жратвы только рыба сухая да сухари, их не варят.

Рыжий даже ухом не повел. Молча отложил котелок, копнул ножом труху под гнилым бревном и набрал в горсть земляных червей. Следом выудил из-за пазухи моток лески с крючками. Срезал первую попавшуюся прямую ветку лещины, быстро привязал снасть и, не говоря ни слова, протянул эту импровизированную удочку мне.

Гнус хохотнул было, собираясь выдать очередную колкость, но я уже взял палку со снастью. Хорошее дело Рыжий придумал. Молодец.

Я спустился к воде. Присел на корточки над темным омутком. Насадил червя, а левую руку по запястье опустил в речную воду и закрыл глаза. Протока мгновенно ожила. Три прохладные тени стояли прямо под топляком у берега, ещё две крупные ходили кругами правее.

Я просто опустил леску прямо под корягу, у которой сидел, точно на голову рыбине. Поплавок из коры дернулся и тут же с концами пошел на дно.

Я резко дернул палку вверх. На крючке забился здоровенный, горбатый окунь, разбрызгивая воду.

Гнус так и остался сидеть на прелой хвое с открытым ртом. Смешок застрял у него в горле.

– Вот жеж ты нечисть… – выдохнул он ошалело, пялясь на бьющегося в траве окуня. – Да как так-то⁈ Слово ты, что ли, рыбье знаешь? Или коренья какие в воду кинул?

Я усмехнулся, ловко снимая трепыхающуюся добычу с крючка.

– Рыбачить уметь надо, хомячина. Это тебе не сало в поварне трескать. Воду чувствовать надо.

Волк, наблюдавший за нами с края ямы, хохотнул, поигрывая ножом.

– Ишь ты. Малёк-то у нас добытчик, оказывается. Ты, Гнус, смотри в оба и учись, а то так и сдохнешь с пустым брюхом у полной реки.

– Да ну вас, – огрызнулся Гнус, обиженно засопев, но глаз от воды не отвел, завороженный процессом. – Просто повезло сдуру. Прямо под нос ей сунул. Сейчас полдня с пустой палкой просидит.

Я молча обновил наживку, сместился чуть в сторону и опустил леску правее. Снова резкий рывок, едва поплавок коснулся воды. Серебристая тушка ударила хвостом по прибрежной грязи. Потом ещё одна.

Бурилом одобрительно крякнул сверху:

– Таскай, Кормчий, покуда клюёт. Рыжий, берись за нож, не спи.

Через четверть часа на траве били хвостами пять рыбин. Рыжий принял улов и принялся споро потрошить, даже глазом не моргнув. Он всё знал с самого начала. Наблюдательный засранец.

Костер развели тайный – выкопали узкую, глубокую ямку, обложили камнями и нажгли сухого плавника. Жар от него шел сильный, а света и дыма почти не было. Уха вышла знатная. Мы хлебали её по очереди прямо из котелка, обжигаясь и переговариваясь тихим шепотом.

– Эй, Бес, – Гнус облизал губы. – А в Прорве, говорят, рыба с человека ростом. Брешут?

– Может и брешут, а может и нет, – пожал плечами он. – Сам не видал, но старые гребцы баяли, что сомы там лодки хвостом переворачивают.

– Вот бы вытащить такого, – мечтательно протянул Гнус. – Кормчий его подсечёт, а я уж тут на подхвате буду глушить палкой.

– Палкой? – Волк фыркнул. – Да такая рыбина тебя схарчит вместе с твоей палкой, – Волк вытер нож о штаны. – Сначала дело сделаем, а потом хоть на водяного с острогой ходите.

* * *

Вторую ночь мы шли так же – во тьме, на ощупь, крадучись по мелям. Днём снова прятались в лесу, спали в ямах, ели рыбу. Говорили мало, берегли силы и нервы. Напряжение росло с каждой пройденной верстой. Смерть в деревянных бочонках, болтающихся позади лодки, давила на плечи.

Первое горлышко мы увидели на исходе третьей ночи.

Река здесь сжималась земляными тисками. Высокие крутояры нависали над ней козырьками, подмытые весенними паводками. Прямо на этих выдающихся лбах ревели два огромных костра, швыряя искры в черное небо. Из-за нависшей земли желтый свет падал отвесно, заливая лишь стремнину. Фарватер сверкал как вычищенная медь, и посреди этого светового пятна покачивался на якоре княжий карбас.

А вот под самыми обрывами, куда свет не доставал, лежала непроглядная темень. Голоса стражи плыли над водой. Кто-то рассказывал похабную байку про бабу из посада, другой громко ржал в ответ.

– Стой, – одними губами прошептал Бурилом. Гнус и Рыжий замерли. «Плясун» остановился. Бочонки на волокушах ткнулись в корму.

Я вгляделся во мрак. По центру – световой капкан, туда соваться верная смерть, а вот справа, под самым обрывом, где старые ивы полоскали ветви в воде было очень темно. Карта реки показывала, что там мелко, дно усеяно топляком и острыми камнями, способными распороть днище. Гиблое место. Дозорные туда точно не сунутся. Нависший берег укроет нас от чужих глаз, а яркий огонь костров окончательно ослепит стражу на карбасе.

– Правее бери, – шепнул я. – Под самый крутояр.

Гнус и Рыжий бесшумно опустили вёсла в воду. «Плясун» пополз к спасительной тени.

Мы скользнули под нависающие ветви и узловатые корни, торчащие из обрыва. Здесь было так темно, что я не видел собственных пальцев на потеси.

– Левее, – шептал я, нутром чуя речное дно. – Ещё левее. Стоп. Топляк. Обходим справа.

Мы ползли, извиваясь между невидимыми преградами. До освещенного карбаса оставалось саженей сорок. Гридни пялились на светлый фарватер, костры слепили им глаза, и мы для них были просто куском берегового мрака.

Я уже думал, что проскочили, когда сверху, прямо над нашими головами, раздался яростный лай.

Пёс надрывно брехал прямо над нами. Следом послышались голоса, топот ног, звякнуло железо.

Мы обмерли. Гнус застыл с веслом в воде, не дыша.

– Да уймись ты, дурень! – донеслось сверху раздраженно. Звякнула цепь.

Пёс продолжал рваться вниз, скуля и захлебываясь лаем. Он чуял нас. Чужой пот, страх и кислый запах серы прямо под обрывом.

– На бобров брешет, – лениво сказал второй голос. – Или на выдру. Тут их полно под корнями.

– Бобры ему, ишь ты… Жрать хочет, вот и дурит. Пошли, нечего тут торчать, зябко.

Шаги начали удаляться. Лай сменился обиженным скулением и вскоре смолк совсем.

Я медленно, со свистом выдохнул. Оказывается, всё это время грудь была стянута так, что ребра трещали.

Бурилом убрал руку с топора.

– Гребём, – одними губами скомандовал я.

Лодка снова скользнула во мрак, оставляя позади костры, карбас и стражу, которая так и не узнала, как близко только что прошла смерть.

* * *

К исходу четвертой ночи река раздалась вширь.

Дно резко ушло вниз, течение замедлилось, а потом из-за поворота и стены леса, небо осветило жёлтое зарево.

Городец.

– Стой! К берегу! – резко прошипел Бурилом.

Мы в несколько мощных гребков вогнали «Плясуна» в заросли ивняка, не доходя до открытой воды, откуда порт был бы виден как на ладони. Если мы увидим их огни – они увидят наш силуэт на темной воде.

Я шарил даром в воде, ища слепую кишку, о которой мы говорили на военном совете в Гнезде.

– Сюда, – я направил лодку в узкую, затянутую ряской и камышом промоину.

Здесь воняло тухлой водой, илом и гниющими водорослями. Комары немедленно облепили лица, звеня в ушах, но место было идеальным. Непролазный коряжник в полуверсте ниже Городца. Отсюда до княжьего флота было рукой подать.

– Приехали, – тихо сказал Атаман, спрыгивая в прибрежную грязь по колено. – Выгружаем.

Мы молча принялись отвязывать канаты. Смертоносный груз прибыл в логово зверя. Осталось провести разведку, а потом уж начинать потеху.

Я посмотрел на высокий яр, чернеющий впереди. Оттуда, с обрыва, порт должен быть как на ладони.