Текст книги "Речной Князь. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 7

Я проснулся задолго до рассвета. Открыл глаза и долго лежал на нарах, вглядываясь в кромешную темень под закопченным потолком.

Вокруг храпели, сипло сопели и ворочались во сне уставшие мужики. Воздух в общей избе стоял такой плотный, что впору было топор вешать: несло чесноком и перегаром. Обычная ночь в холостяцкой берлоге, где попробуй встать по нужде в кромешной тьме – обязательно отдавишь кому-нибудь руку и получишь в рожу спросонья.

Я лежал, стараясь дышать через раз, и настойчиво крутил в голове мысли про трофейный ушкуй.

Косой парус и боковые деревянные крылья – это сильный козырь, мы это уже проверили. Лодка режет ветер надежно, но тяжелая ладья – не чета нашей легкой плоскодонке. Ей одного косого паруса на корме явно не хватит, чтобы уверенно выгребать против ветра и течения. Физику не обманешь: чтобы тащить такой вес против воли реки, тяга нужна колоссальная, иначе ушкуй просто будет кренить на борт.

И тут меня пробрало, будто окатило ледяной водой прямо из проруби.

На кой-ляд нам вообще убирать родной прямой парус? Мачта уже стоит, гнездо под нее вырублено намертво. Оставим его! Когда ветер задует в спину, по течению – поднимем эту квадратную дуру, пусть тащит нас вперед, для этого прямой парус и придуман. Переделать только его надо, чтобы работал эффективнее.

А косой поставим на корму, срубив вторую мачту. Вдобавок выпустим с носа длинную жердь и натянем еще один треугольный парус – кливер. Он будет ловить ветер первым, потянет нос за собой и не даст этой неповоротливой махине рыскать по волнам.

Я аж улыбнулся от предвкушения.

Три паруса. Двухмачтовое судно на речной воде. Никто от севера до самых южных степей такого еще не видел.

Я резко сел на нарах, скрипнув досками. Сосед сверху недовольно заворчал, даже не открывая глаз:

– Ляг, дурень… чего подскочил ни свет ни заря…

Я ничего не ответил, молча натянул обувку, подхватил рубаху и выскользнул из духоты наружу.

Небо на востоке едва начало наливаться серым свинцом, а над черной водой плотно висел густой белый туман из-за разницы дневной и ночной температуры. Днем стало тепло, а вот ночами еще холодало.

Я жадно вдохнул воздух – после избы он обжигал легкие чистой свежестью.

Ноги сами принесли к причалу. Там борт к борту стояли на швартовах «Плясун» и трофейный ушкуй. Рядом с боевой ладьей моя лодка казалась щенком возле матерого пса. Ушкуй был шире, длиннее, с высокими бортами. Отличная посудина для большой крови, а если сделать то, что я задумал…

Я подобрал из размытого кострища увесистый кусок угля, присел на корточки у самой воды и принялся размашисто чертить прямо на досках бывшего княжеского борта. Основная мачта по центру, вторая на корме, косой парус, длинный вылет жерди с носа под третий лоскут, широкие крылья по бортам.

Чудище на рисунке получалось знатное. Не корабль, а настоящий речной зверь, которого отродясь в этих водах не водилось. Этот зверь будет летать, и никто его не догонит. Мужиков только погоняю, чтобы оснастку выучили.

Закончив с чертежом, я отряхнул перепачканные углем пальцы и направился к избе Щукаря, стоявшей у самой кромки воды. Старик говорил, что так он лучше слышит дыхание реки. Я подошел к дубовой двери и требовательно постучал.

Тишина. Только вода плещет о сваи.

Я ударил кулаком сильнее.

– Щукарь! Вставай, старый, дело есть!

Изнутри донеслось ворчание, заскрипели половицы, послышались шаркающие шаги. Дверь распахнулась, и на пороге возник Щукарь – всклокоченный, в одном исподнем, с лицом помятым и злым, будто его прямо с погоста подняли.

– Ты⁈ – старик вытаращил на меня красные со сна глаза. – Опять ты⁈ Малёк, ты людям спать вообще даешь, упырь ты ночной⁈ Солнце еще не встало!

– Пошли к причалу. Показать кое-что надо.

– К причалу⁈ В такую рань⁈ Сдурел вконец⁈

– Пошли, Щукарь. Дело не терпит.

Он смерил меня мрачным взглядом человека, который уже один раз повелся на мои посулы и до сих пор об этом жалел. Но тулуп на худые плечи всё же накинул и пошлепал следом по холодной росе, злобно бурча под нос про наглецов, которым шило в заднице покоя не дает, и про старых дураков, которые у них на поводу идут.

У причала он остановился, зябко кутаясь, и перевел взгляд на мой угольный чертеж на борту ушкуя. Его монотонное бурчание мгновенно оборвалось.

– Это что за пакость? – спросил он подозрительно тихо.

– Это ушкуй.

– Это не ушкуй. Это… это… – старик подошел ближе, вглядываясь в каракули. – Две мачты⁈ Три паруса⁈

– Три паруса, – спокойно кивнул я. – Прямой оставляем для попутного ветра. На корму рубим вторую мачту под косой. И треугольник с носа на натяжной жерди.

Щукарь медленно выпрямился и посмотрел на меня так, будто я только что прилюдно плюнул ему в похлебку.

– Малёк, – сказал он. Его задрожал от сдерживаемой ярости. – Малёк. Я тебе «Плясуна» простил. Парус твой косой простил, хоть все пальцы в кровь стер, пока его ладил. Лапы эти бесовы по бокам тоже простил, хребет надрывая. Думал, предел дурости достигнут, дальше некуда. А ты мне вот это⁈

– Щукарь, выслушай…

– Да ты издеваешься надо мной⁈ – старик яростно взмахнул руками. – Три паруса на одной речной лохани⁈ Да мы в снастях запутаемся, как слепые котята в сетях! Мачты друг об дружку колотить будут! Это ж не корабль, это Навь болотная! За что мне это наказание⁈ Мало мне было хлопот с одной лодкой⁈

Он подскочил ко мне, тыча узловатым пальцем в грудь, и его хриплый голос гулко разносился над сонной рекой.

– Полвека на воде! Строил, чинил, ходил с десятками кормчих! Думал, всё уже видел! А тут является щенок сопливый и говорит: давай, дед, переделай корабль, поставь тряпку с пузом! Поставил! Теперь ему три подавай! Завтра скажешь пять поставить⁈ Да я скорее сам с камнем на шее в воду прыгну, чем эту дурь строить начну!

– Щукарь, – жестко перебил я поток его слов. – «Плясун» ходит?

Он осекся, захлебнувшись воздухом.

– Ходит, – буркнул он нехотя, отводя взгляд. – Ходит, бес его дери.

– Против ветра режет?

– Режет.

– Лучше других?

Старик засопел, злобно запыхтел, но деваться против правды было некуда. Кивнул.

– Ну, лучше. И что с того?

– А то, что я знаю, что делаю. «Плясун» – лодчонка легкая, ему одной тряпки хватает, а ушкуй – здоровая туша. Ему три нужно, чтобы эту массу с места рвать. И он полетит, Щукарь. Ни одна княжья ладья нас не догонит.

Щукарь молчал. Смотрел на угольный рисунок, нервно жевал губами. Я ясно видел, как в нем сейчас бьются насмерть два человека: уставший старик, желающий покоя, и настоящий мастер, которому подкинули невозможную задачку.

– Нужен Атаман, – сказал я, отступая на шаг. – Пойду разбужу.

– Иди, – Щукарь махнул рукой, не отрывая взгляда от борта. – Буди. Пусть он тоже помучается, раз уж мне спать не дали.

Я направился к избе Бурилома. Подошел к двери и требовательно постучал. Тишина.

Постучал громче.

– Атаман! Бурилом! Выходи, дело есть!

Ни шороха, ни скрипа половиц. Будто изба пустая стоит, но я точно знал, что он там.

Я ударил кулаком со всей силы.

– Атаман! Открывай! Дело не ждет!

Молчание, а затем из глубины избы донесся угрожающий рык:

– Нету меня.

– Бурилом, я знаю, что ты там.

– Нету, говорю. Ушел в лес. На кабана. На три дня ушел.

– Атаман, открывай по-хорошему.

Раздался протяжный вздох, тяжело забухали шаги. Дверь резко распахнулась. На пороге стоял Бурилом – босой, в одних портках, с таким выражением лица, будто он прямо сейчас выбирал, за какую ногу меня поднять, чтобы разорвать пополам.

– Малёк, – выдохнул он. – Солнце еще не встало.

– Знаю.

– Мы вчера до полуночи глотки рвали.

– Знаю.

– Я глаза закрыл два часа назад.

– Знаю, Атаман, но дело важное. Пошли к причалу.

Бурилом смотрел на меня сверху вниз, явно прикидывая, стоит ли идти или проще свернуть мне шею прямо здесь и лечь досыпать.

– Щукарь уже там? – спросил он хрипло.

– Там.

– Орет?

– Орал знатно. Сейчас притих, рисунок изучает. Но это ненадолго.

Бурилом с силой потер лицо огромными ладонями, глухо зарычал что-то неразборчивое себе под нос и скрылся в темноте избы. Через минуту вышел – уже в сапогах с выражением вселенской скорби в глазах.

– Веди, – буркнул он. – Но если это опять твои байки про паруса…

– Про паруса.

– Малёк. Я тебя предупредил.

Мы подошли к причалу. Щукарь так и стоял у борта, буравя взглядом мой рисунок. По тому, как ходили желваки под его седой бородой, я понял – буря не улеглась, она просто копила силы для нового удара.

Бурилом встал рядом, молча окинул взглядом угольные каракули. Две мачты, три паруса, крылья по бортам.

– Это что за пакость? – спросил Атаман.

– Это, Бурилом, наша погибель, – Щукарь мстительно ткнул узловатым пальцем в борт. – Это конец мой пришел. Мало ему было легкой лодки, мало ему было лап этих поганых. Теперь ему две мачты подавай! Три паруса! На ушкуе, Атаман! На боевом корабле!

Бурилом медленно перевел взгляд на меня.

– Обоснуй.

– Прямой парус оставляем на месте, – спокойно начал я. – Он тащит при попутном ветре, когда дует прямо в спину. Доделаем его маленько. Пузо ему нужно, чтобы лучше ветер брал. На корме рубим вторую мачту поменьше, на нее вешаем косой, как на «Плясуне». С носа выпускаем прочную жердь и натягиваем треугольник. И боковые крылья делаем длиннее и шире.

– Зачем всё это?

– Затем, что ушкуй – не щепка. Он тяжелый и неповоротливый. Одного косого ему просто не хватит, чтобы переть против встречного ветра, а три паруса дадут такую жесткую тягу, что эта туша при попутном ветре полетит над водой как хищная птица. Ни один княжий корабль, обвешанный щитами и железом, нас не достанет.

Бурилом молчал, оценивающе разглядывая рисунок, а вот Щукарь молчать не собирался.

– Полетит! Как птица! – старик снова всплеснул руками. – Да ты слышишь его, Атаман⁈ Он мне вчера одно плел, сегодня уже другое в уши льет! Завтра что придумает⁈ Четыре мачты воткнуть⁈ Пять⁈

– Щукарь, угомонись… – начал я.

– Молчи! – старик аж затрясся от злости. – Я полвека на реке горбачусь! Ладьи конопатил, ушкуи строил! И ни один, слышишь, ни один мастер не додумался до такой дичи! Две мачты на реке! Три паруса! Да нас на первом же резком повороте ветром в узел завяжет и днище выломает!

– «Плясун» не завязался.

– «Плясун»! – Щукарь в бешенстве сплюнул на доски. – Лодчонка верткая! А это, – он изо всех сил стукнул кулаком по дубовому борту ушкуя, – туша тяжелая! Это зверь! Это…

– Навь, – тяжело проронил Бурилом.

Щукарь осекся на полуслове, моргая красными глазами.

– Чего?

– Навь, – повторил Атаман, и в его прищуренных глазах появилось предвкушение. – Чудище речное о трех головах. Доброе имя, но старик дело говорит, Кормчий.

Бурилом шагнул к борту, ткнув пальцем в мой чертеж.

– Как мы эту Навь на веслах потащим, если ветер скиснет? Твои мачты надо канатами распирать, к бортам вязать. Эти веревки все борта перекроют как тенёта. Мужикам весла всунуть некуда будет, не то что размахнуться.

Я кивнул. Атаман, в отличие от Щукаря, не истерил, а зрил прямо в корень.

– Перекроют, – согласился я, поднимая кусок угля. – Если мы весла поверх борта в уключины кинем, то да, но мы их поверх борта кидать не будем.

Я размашисто дорисовал на доске поперечный срез.

– Снаружи, вдоль бортов, прибиваем широкие толстые доски-полки. Русленя. И канаты, что мачты держат, вяжем к их краям. Веревки уйдут от мачты шире лодки, встанут шатром.

– А весла⁈ – зашипел Щукарь, у которого от злости начала дергаться щека.

– А весла пустим ниже. Прорубим в самом верхнем ряду досок весельные порты. Круглые дыры. Изнутри подошьем кожаными рукавами, чтоб речную волну не черпать. Мужики будут сидеть на лавках и махать веслами прямо сквозь борт. Веревки натянуты снаружи, весла гуляют под ними.

Щукарь с шумом втянул в себя столько холодного воздуха, что хрустнула впалая грудь.

– ДЫРЫ В БОРТАХ⁈ – заорал Щукарь так истошно, что с ближайших сосен с карканьем сорвалась стая ворон, а где-то у изб выронил деревянное ведро ранний водонос. – Ты умом тронулся, щенок⁈ Ты хочешь изрубить крепкий боевой ушкуй как решето⁈ Продырявить обшивку⁈ Да еще приколотить к нему снаружи доски, чтоб он растопырился на воде, как пузатая баба на сносях⁈ Боги, да он нас на дно пустит в первый же день!

Старик брызгал слюной, трясся и тыкал в меня кривым пальцем, разнося свой гнев на половину просыпающегося Гнезда.

Но Бурилом молчал. Атаман стоял, не отрывая взгляда от угольных линий на дереве. Для матерого речного волка, который всю жизнь грабил и убивал на обычных гребных ладьях, этот чертеж ломал всё, что он знал о кораблях, но его практичный ум уже сложил картинку воедино. Он представил, как канаты уходят в стороны, а под ними свободно взлетают длинные весла.

– Кормчий… – протянул Бурилом. Он повернул ко мне голову и посмотрел так, словно впервые увидел. В его глазах читалось неподдельное изумление человека, которому только что показали чудо.

– Веревки наружу… Весла сквозь дерево… Это ж как надо было мозги вывернуть, чтобы такое удумать?

– Это для того, Атаман, чтобы мы саму реку под себя подмяли, – без тени улыбки ответил я. – Что делают княжьи псы, когда ветер дует прямо в морду?

Бурилом нахмурился, всё еще переваривая устройство бортов.

– Известно что. Сворачивают тряпку. Садятся за весла и рвут спины, выгребая против течения и ветра. Скорость падает до шага.

– Верно. Они будут рвать спины, а мы нет.

Я хлопнул выпачканной в угле ладонью по борту.

– При встречном ветре мы опускаем в воду дубовое крыло, чтобы Навь не сносило боком. Поднимаем треугольники на носу и корме и идём зигзагом, от берега к берегу, прямо наперерез ветру. Пока княжьи псы будут рвать жилы на веслах, топчась на месте, наша ладья на этих парусах уйдет от них в точку. Мы теряем пару весел из-за мачт, Атаман, но забираем себе саму реку. Ну а если ветер вовсе скиснет – навалимся на весла. Порты в бортах дадут мужикам нормально грести, так что ход мы сильно не сбавим. Да, ушкуй потяжелеет из-за лишнего дерева, но тащить его по тихой воде будет можно.

Бурилом снова перевел взгляд на чертеж, а затем на окутанную туманом черную речную гладь. Он явно видел, как эта ощетинившаяся крыльями и шатрами канатов махина режет волну там, где остальные пасуют.

– Атаман! – в ужасе взвыл Щукарь, хватая Бурилома за край рубахи. – Ты же не всерьез⁈ Ты же умом понимаешь, что это бред полоумного⁈

– Я умом понимаю, что «Плясун» против ветра ходит уверенно, – Бурилом хмыкнул и весело посмотрел на Щукаря. – И понимаю, что это твоя работа, старый. Ты тогда ворчал точно так же, слюной брызгал, а потом взял топор, сделал на совесть, и оно пошло.

– То дело другое было! Один парус, лодка малая! А тут…

– А тут три. Справишься?

Щукарь отступил на шаг. Лицо его налилось дурной кровью, губы сжались в тонкую линию.

– Нет, – отрезал он. – Не справлюсь и браться не буду. Хватит с меня. Ищите другого дурака на это дело.

Бурилом молчал. Я тоже не вмешивался. Щукарь стоял, упрямо вздернув седую бороду, но в глазах его плескался страх перед невозможной задачей.

– Щукарь, – Бурилом шагнул к нему вплотную и опустил свою ладонь старику на плечо. – Послушай меня ушами, а не гордостью. Если наша задумка с Городцом сорвется – Изяслав придет сюда. С сотней отборных копий и карательным флотом. И если к тому дню у нас не будет корабля, способного перегнать его псов, – нам всем конец. Ватагу вырежут, Гнездо сожгут и тебя на кол посадят. Понимаешь?

Щукарь сглотнул, отведя взгляд на затянутую туманом реку.

– Ты лучший корабельщик отсюда и до самого моря, – добивал Бурилом. – Я это знаю, ты это знаешь. Если кто и сможет построить эту Навь, так чтоб она не развалилась, – то только ты. Больше некому рубить, Щукарь. Некому.

Бурилом вздохнул:

– А представь налет? Мужики без вёсел свежие подошли, отдохнувшие. Рубиться все сподручнее будет.

Река лениво плескалась о сваи, где-то в лагере хрипло заорал проснувшийся петух.

– Седмица? – выдавил наконец Щукарь.

– Седмица. Ровно столько, пока мы не отправимся на Городец.

– Дубина и Микула?

– Твои с потрохами. Остальных тоже бери в подручные.

Щукарь повернул голову ко мне. Взгляд у него был до жути злой.

– Уши, – процедил старик. – Оба твоих уха, Малёк. Если эта Навь перевернется кверху пузом – я их своими руками оторву и собакам скормлю. Запомни.

– Ты уже это говорил, Щукарь. Договорились, – я широко улыбнулся старику. – Если мы его построим – вся река охренеет, Щукарь.

Старик с досадой сплюнул в воду, резко развернулся и шаркая ногами, побрел к избам – будить кузнеца и плотника.

Бурилом смотрел ему в сгорбленную спину.

– Навь, – повторил он, словно взвешивая слово. – Ладно, Кормчий. Посмотрим, что из этого выйдет на большой воде.

– Выйдет, Атаман. Либо полетим, либо потонем.

– Слово твое я запомнил и старик запомнил. Надеюсь ты все продумал.

Тем временем Гнездо окончательно просыпалось. Из дверей изб выползали заспанные, помятые ватажники, ожесточенно чесались, зевали во весь рот, сплевывали на землю. Народ побрел к реке умываться холодной водой.

– Грузимся! – внезапно рявкнул Бурилом так, что у многих с похмелья зазвенело в ушах. – Шевелитесь, рванина! Солнце уже встало, а вы еще порты не подтянули!

Люди мгновенно засуетились. К сходням «Плясуна» потащили мешки и тюки. Для отвода глаз перед мытарями мы брали самый ходовой товар – соль, сушёную рыбу и кое-что из приличного трофейного железа. Мы шли в Вольный Город как зажиточные купцы, а не лесные тати с пустыми руками.

Я стоял у борта, проверяя отремонтированный парус, когда боковым зрением приметил Беса.

Пленный каторжник вкалывал наравне со всеми нашими. Никто его не гнал в шею, он впрягся сам, работая ловко и без лишней суеты, но я подметил, что он постоянно норовил оказаться рядом с Атаманом и, наконец, сделал свой ход.

Я отвернулся, сделав вид, что полностью поглощен узлами на веревке.

Бес отряхнул грязные ладони о штаны и целенаправленно направился к Бурилому.

– Атаман.

Бурилом обернулся, смерив парня взглядом.

– Чего тебе надо?

– Товар сбывать идете? – Бес кивнул на груженого «Плясуна». – В Устье?

– Допустим. Тебе-то какая печаль? Сиди ровно, пока кормят.

– Возьмите меня с собой.

Волк, увязывавший мешки неподалеку, поднял голову и радостно, по-волчьи оскалился.

– Тебя? Пленного? Ты, морда каторжная, совсем страх потерял? В Городе ты через пять минут страже в ноги упадешь!

Бес даже не скосил глаза в его сторону, упрямо глядя прямо на Атамана.

– Я Устье знаю от и до, – сказал он твердо. – Каждую улицу, каждый вонючий переулок. Помогу товар выгодно скинуть, чтоб вас там местные торгаши не обули как деревенских простаков. Где купить то, что вам нужно, – тоже знаю. Я там вырос, Атаман.

Я понял, что пора вмешиваться. Обернувшись, смерил Беса ленивым, откровенно презрительным взглядом и хмыкнул.

– Ты? Знаешь Город? – я качнул головой. – Да что ты там знать можешь, щегол придорожный? Корчмы у порта? Откуда бродяге без гроша в кармане знать серьезных людей и честные цены?

Лицо Беса мгновенно исказилось, глаза полыхнули жгучей обидой.

– Чего⁈ Да я…

– Того самого. В Устье каждый дурак дорогу по реке найдет. А толку с нее? Нам дело там сделать нужно, быстро и тихо. Какие у тебя дела, кроме как по корчмам шляться да от стражи таиться? Пустобрех ты.

– Да я в Устье каждую крысиную щель знаю! – Бес сделал быстрый шаг ко мне, кулаки его сжались, голос сорвался на злой, шипящий полушепот. – Я знаю Кривого, знаю Жмура, знаю, какими тайными ериками товар гоняют мимо мытных застав! Знаю, где ночная стража не ходит и какие ворота на ночь для своих приоткрытыми оставляют! Я…

Он резко осекся, с клацаньем захлопнув рот. Взгляд его метнулся к Бурилому, потом снова ко мне. По моим сузившимся глазам он понял, что только что сболтнул много лишнего.

– Мимо мытных застав, говоришь? – я удовлетворенно усмехнулся. – Тайными ериками в обход стражи? Вот это уже деловой разговор. Вот это нам и нужно.

Бес стоял неподвижно. Злость на его лице таяла, сменяясь горьким пониманием того, что его только что развели на банальное «слабо», вытащив самый главный козырь.

Я перевел взгляд на Атамана.

– Берем его, Бурилом. Проводник сам только что вызвался.

Бурилом посмотрел на Беса. Затем шагнул к парню, сграбастал его за плечо железной хваткой и рывком притянул к себе.

– Тайные тропы, значит, – пророкотал Атаман в самое лицо парняге. – Мимо мытарей. И молчал до последнего.

– Не спрашивали, – Бес дернул плечом, пытаясь сохранить остатки наглости. – Теперь спросили – ответил. Слово мое.

– Ответил, – Бурилом коротко кивнул. – Ладно, проводник. Грузись в лодку. Посмотрим в деле, чего твоё знание стоит.

Бес дернулся к борту, но Бурилом не отпустил хватку. Наклонился так, что они оказались нос к носу.

– Соврёшь хоть в малом – скормлю рыбам, – сказал Атаман тихо. – Понял?

– Понял, Атаман.

– Сбежать попробуешь – живьем скормлю.

– Понял.

– Слово лишнее на торгу скажешь, кому не надо, – на куски порежу. И рыбы еще плеваться будут, потому что ты им поперек горла встанешь. Дошло до тебя?

– Дошло.

Бурилом убрал руку с его плеча и качнул головой в сторону лодки. Бес молча перемахнул через борт на палубу и уселся под мачтой.

Волк, с интересом наблюдавший за этой сценой, подошел ко мне и с уважением покачал головой.

– Ловко ты его, Кормчий. Прям на слабо взял.

– Угу.

– Откуда знал, что он поведется и расколется?

– Угадал, – пожал я плечами. – На самом дне гордость – единственное, что остается. Ткни в нее побольнее, они сами все секреты и выложат.

Волк понимающе хмыкнул, признавая правоту, и полез следом на палубу.

Я остался на берегу последним. Солнце окончательно разогнало остатки утреннего тумана, и река заблестела холодным серебром. Впереди нас ждал Вольный Город с его тайнами, мытарями и нужными нам камнями.