Текст книги "Речной Князь. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

– Не нравится мне тут, – тихо бросил я. – Тихо слишком.

Переулок был узкий. Стены клетей и высоких заборов стояли вплотную, окна слепые, ни одного луча света. Впереди – тёмный поворот. Сзади – ещё один. Самое место, чтобы пустить чужакам кровь.

И тут я уловил движение. Сзади, шагах в двадцати, от забора отделились три тени и шли, отрезая нам путь к отступлению.

– Не оборачивайтесь, – шепнул я. – Нас пасут. Трое на хвосте. Кажется, Кривой решил сэкономить.

Бурилом рыкнул, рука его сама скользнула к топорищу. Волк перехватил бочонок с серой в левую, освобождая правую.

Я глянул вперёд. Из-за тёмного угла бесшумно вынырнули ещё двое. Встали плечом к плечу, перегородив проход. В руках тускло блеснуло железо.

– Уже не пасут, Кормчий, – процедил Волк, скалясь в темноту. – В клещи берут.

Глава 10

Расчёт у Кривого был верный. В узком проходе нас просто зажмут с двух сторон и переколют, как свиней в загоне. В лоб переть нельзя.

Я лихорадочно стрельнул глазами по сторонам. Слева – высокий забор. Справа чернела узкая щель прохода между покосившимися клетями.

– Бес, – шепнул я. – Там что?

Тот скосил глаз во мрак.

– Тупик. Двор старого бондаря. Дом давно заколочен.

– Ныряем туда. Живо! Сами их встретим.

Мы юркнули в тёмный провал ровно в тот миг, когда передние головорезы ускорили шаг. Тупик оказался крошечным, зажатым между тремя срубами. Под ногами чавкала жижа, да и воняло тут знатно. У стены валялась сломанная телега да пара рассохшихся бочек. Хорошее место для засады.

– Бурилом, – я говорил быстро. – В самый конец двора. Встанешь лицом к проходу. Ты наживка, они на тебя пойдут. Волк – слева, за телегу. Бес – справа, за бочки. Серу на землю брось. Я встану у самого входа. Пропускаем всех внутрь, и как только они кинутся на Атамана – бьём в спину.

– А если кто снаружи на стрёме останется? – рыкнул Волк, скидывая бочонок с плеча и выхватывая топор.

– Не останется. Жадные они. Чужое серебро делить – глаз да глаз нужен, каждый сам свой кусок рвать захочет. Прячьтесь!

Волк скользнул за телегу, слившись с темнотой. Бес присел за бочками. Я вжался спиной в бревна у самого входа, там, где тень была гуще всего. Нож в руке лежал ухватисто.

Шаги, хруст мусора и сиплое дыхание приближались.

– Сюда юркнули, я видел! – хрипнул кто-то за углом.

– В тупик? Во дурные…

– Тем лучше. Режем тихо, серебро забираем и ходу.

Во двор вошли все пятеро. Я оказался прав – ни одна крыса не захотела остаться снаружи и проворонить делёж. Шли уверенно, не таясь. Четверо лесных бродяг с мешком – лёгкая добыча для городских упырей.

Первым на середину двора вывалился здоровый, кряжистый мужик с рябой рожей. В кулаке он сжимал окованную железом дубину. Остановился, привыкая к темноте, и тут же увидел Бурилома. Атаман стоял в самом конце тупика. Расставив ноги и опустив руки вдоль тела. В этом мраке он казался не человеком, а разбуженным медведем-шатуном.

– О, гляди-ка, – Рябой хищно осклабился. – Один храбрый нашёлся. А дружки твои где? По щелям забились от страха?

Бурилом молчал, исподлобья глядя на бандюг.

– Чего язык в жопу засунул, дядя? – Рябой двинулся вперёд, и остальная четвёрка потянулась за ним, проходя мимо нас с Волком.

– Давай по-хорошему. Кошель с серебром на землю, мешки туда же, и можешь идти, куда шёл.

Атаман не шевелился.

– Не хочешь по-хорошему? – Рябой сплюнул и поудобнее перехватил дубину. – Ну, нам же проще.

Он сделал ещё шаг и тогда Бурилом атаковал. Атаман рванулся вперёд и врезался в Рябого прежде, чем тот успел хотя бы поднять свою дубину. Его кулак с влажным хрустом вошёл в лицо бандита. Рябой отлетел назад, сбив с ног того, кто шёл прямо за ним.

– Бей! – заорал я и метнулся из тени, всаживая нож в спину замыкающего.

Он охнул, согнулся пополам, и я толкнул его в сторону, чтобы не мешал.

Волк метнулся из-за телеги, свистнул топор, и один из бандитов осел в грязь с перебитой ключицей. Он тут же переключился на второго. Бес работал без лишнего шума. Краем глаза я зацепил, как он скользнул за спину второму, сверкнуло лезвие, и нападавший рухнул на колени, схватившись за горло.

Бурилом же просто ломал Рябого. Без оружия, одними кулаками. Схватил за шиворот, ударил об стену и бил снова, пока тот не перестал сопротивляться.

Драка закончилась так же быстро, как началась. Четверо лежали неподвижно. Рябой обмяк у забора, едва дыша. Бурилом стоял над ним, переводя дух.

– Кто послал?

Рябой захрипел, выплёвывая слова вместе с кровью:

– Кривой… велел серебро вернуть…

– Ясно.

Атаман сгрёб его за волосы и приложил затылком о стену. Бандит дёрнулся и затих.

– Отбегался, – Бурилом вытер руки о порты. – Прячьте их.

Мы оттащили тела в угол, наскоро закидали досками, сверху перевернули ломаную телегу. До утра не найдут, а к рассвету нас здесь уже не будет.

– Кривой своих псов до первых петухов прождёт, – я вытер нож о чужую рубаху и спрятал за пояс. – А как смекнёт, что дело тухлое, сразу в нору забьётся. Время пока есть.

– Значит, не стоим, – Атаман закинул бочонок с серой на плечо. – Веди, Бес, к своему барыге. Надо всё одним махом забрать и к Греку успеть, пока город не проснулся.

Бес повёл нас запутанными переулками. Город потихоньку просыпался. Изредка за высокими заборами брехали собаки да в подслеповатых окнах зажигались лучины.

– Далеко ещё? – не выдержал Волк.

– Да пришли почитай, – отозвался Бес. – Вон за теми складами Хромой сидит, скупщик ночной. Мужик он до чужого добра жадный, но если ударили по рукам – уговор держит. Я с ним лет пять дела крутил, пока на княжьи вёсла не загремел.

– А страже нас не продаст? – спросил я.

Бес усмехнулся:

– Стража с его руки кормится. Тронь Хромого – у половины Устья кошели похудеют, вой до небес поднимут.

Склады оказались приземистыми бревенчатыми сараями, вросшими в землю. Бес подошёл к двери, стукнул дважды, выждал и ударил ещё три раза. За досками зашаркали шаги.

– Кого там навьи несут? – раздался скрипучий голос. – Торг по солнцу! Проваливайте!

– Свои, Хромой. Бес пришёл.

За дверью наступила тишина. Потом напряженный голос проговорил:

– Брешешь. Говорили люди, Беса в Городце закопали. Князю чем-то не угодил.

– Хреново копали, значит. Открывай, старый, дело есть на серебро.

Загремел засов. В щели показалось морщинистое лицо с перебитым носом. Хромой окинул нас цепким взглядом, надолго задержавшись на перепачканной рубахе Атамана.

– В драке, что ль, были?

– Были да вышли, – отрезал Бес. – Чужая это забота, тебя не касается.

Скупщик пожевал губами, прикидывая, стоит ли с нами связываться.

– Заходите. Только уговор: если за вами хвост привязан – значит, вы на меня напали и силой сюда затащили. Я вас знать не знаю.

– Отрубили мы хвост, – спокойно ответил Бурилом. – Не трясись.

Внутри сарай оказался просторным. На полках от пола до потолка лежала всякая всячина: бочонки, верёвки, холсты, скобяной товар и железо.

Хромой уселся на табурет.

– Ночью торг с наценкой, сами понимаете. За риск беру. Чего надо?

– Струмент плотницкий, – Бурилом по-хозяйски огляделся. – Пилы, буравы, долота хорошие покажи.

Скупщик встал и со стуком выложил на стол железки.

– Пилы крепкие, полотно прямое, не гнутое. Буравы вот, разного размера. Долота в ящике, сами копайтесь.

Атаман проверил заточку на пиле, кивнул и отобрал нужное железо.

– Это забираю. Иглы, нитки льняные держишь?

– Шить, что ли, собрались, лесные? – усмехнулся Хромой.

– Бабам нашим надо.

– Да хоть паруса шейте, лишь бы платили. Вот короб, тут и нитки, и дратва крепкая.

Я прошёлся вдоль рядов, осматривая полки и кивнул на плотные рулоны в самом тёмном углу.

– Парусина?

Хромой обернулся, прищурился.

– Она самая. Прошлой осенью с купеческой ладьи сняли, а хозяин так и не сыскался.

– Оба забираем, – вставил Бурилом.

Скупщик присвистнул, переводя взгляд с пил на холсты.

– Судя по струменту да парусам, не избу вы, мужики, рубить собрались. Корабль строите?

– Избу, – не моргнув глазом ответил Атаман. – Большую. С мачтой, чтоб по весне летала. Ещё ткань давай. Обычную, на рубахи да на портки.

– Есть добрый лён, есть шерсть колючая, но тёплая.

– Всё давай. И жратвы собери, – подал голос Волк, вертя в руках точильный камень. – Крупа, сухари. Сало есть?

– Сало слегка лежалое, сухари каменные, зато в котле не разлезутся, – Хромой захромал вдоль полок, сваливая добро в кучу у двери. Глаза его разгорались – барыга уже прикидывал навар.

Он бросил мешок с ячкой на пол и покосился на Беса.

– А ты, Бес, как из петли-то выскользнул? – спросил скупщик как бы невзначай. – Говорили, Изяслав тебя на цепь посадил вёслами ворочать, пока не сдохнешь.

Бес криво усмехнулся, проверяя на крепость моток верёвки.

– Цепь сгнила, Хромой, а я нет. Сам же знаешь речной закон: меньше спрашиваешь – дольше небо коптишь.

– И то верно, – покладисто согласился барыга, отводя взгляд.

Пока они препирались, я бродил вдоль дальних стеллажей, разглядывая ножи, застёжки, костяные гребни и вдруг глаз зацепился за связку цветных лент, ярких как весенние цветы на фоне всей этой серой гнили.

Я остановился. Вспомнил Зою на берегу и то, как она сунула мне свой камешек на шнурке. Этот камешек до сих пор лежал у меня за пазухой, грел грудь.

– Хромой, – окликнул я. – Ленты почём?

– Да кому они тут сдались? – отмахнулся скупщик. – Бабы ко мне не ходят, а мужикам эта радость ни к чему. Валяются с зимы. Забирай так, в довесок к холстам.

Я сгрёб ленты и сунул за пазуху, поближе к оберегу. Прихватил ещё пару резных гребешков. Глупость, наверное. Ночь на дворе, в переулке трупы стынут, руки в чужой юшке, а я девчонке гостинцы выбираю, но почему-то хотелось привезти в Гнездо хоть что-то светлое.

– Ну, что имеем, – Хромой потёр сухие ладони, оглядывая гору товара у порога. – Струмент плотницкий, два рулона парусины, лён, шерсть, жратва, верёвки да по мелочи.

Скупщик зашевелил губами, старательно загибая узловатые пальцы.

– Шесть гривен рубленого серебра, – выдал он наконец, преданно глядя на Бурилома. – Товар знатный, отдаю почитай даром, из уважения.

Волк хрипло расхохотался.

– Шесть гривен? Ты, старый, видать, с печи ударился. Это ж краденое барахло, которое у тебя крысы жрут. Тебе оно за медяк досталось!

– Так риск же какой! – возмутился Хромой, всплеснув руками. – Торг ночной, стража по пятам ходит, того и гляди нагрянет!

– Стража, которая с твоей руки жрёт? – хмыкнул Бес. – Не юродствуй, Хромой. Мы эту присказку знаем.

Барыга кисло поморщился, поняв, что на жалость надавить не вышло.

– Пять гривен и ни резаной меньше. Я тоже кушать хочу.

– Три, – как топором отрубил Бурилом.

– Три⁈ – Хромой аж задохнулся, хватаясь за грудь. – Да я за три гривны только парусину отдам! А струмент? А сало? По миру пускаете, лесные!

– Четыре, – спокойно произнёс Атаман. – Четыре гривны, и мы у тебя до рассвета оставим наши мешки и вот этот бочонок. Заберём на обратном пути. За постой доплачу.

Хромой замер. Жадность в его глазах боролась с нежеланием уступать, но четыре гривны сейчас и плата за хранение – это лучше, чем остаться с носом.

– Четыре с половиной, – тоскливо выдавил он. – Исключительно ради старой дружбы с Бесом.

– Четыре, – повторил Бурилом. – И мы ещё вернёмся к тебе. С серебром.

Скупщик сдался. Тяжело вздохнул и кивнул. Атаман отсчитал куски серебра и выложил на стол. Хромой мигом их сгрёб, и его морщинистое лицо тут же разгладилось.

Он покосился на бочонок с серой, который Волк опустил в тёмный угол.

– Воняет-то как, – поморщился барыга. – Что там?

– То, что тебе лучше не открывать, – отрезал Бурилом. – Если стража всё-таки нагрянет…

– Не нагрянет, а если и сунутся – скажу, знать не знаю, чьё добро. Стояло тут до меня.

– Вот и славно.

Мы вышли за порог. Небо на востоке уже светлело.

– Теперь к Греку, – Бурилом поправил пояс. – Веди, Бес.

* * *

Бес вёл нас через город, и Устье менялось с каждым шагом.

Сперва мы месили грязь в кривых посадских переулках, пробираясь между покосившимися заборами, но чем дальше мы уходили от реки, тем выше становились тыны. Грязь сменилась плотно утоптанной землёй, а потом под подошвами и вовсе легла каменная мостовая.

– Каменный конец, – вполголоса пояснил Бес. – Тут мошна города звенит. Купцы, менялы да ростовщики. И стража здешняя – не посадская пьянь. Эти за своё жалованье глотки рвут исправно.

– Обойдём? – прикинул Бурилом.

– А то. Я тут каждую крысиную тропу помню.

Он свернул в проулок, потом в другой, ловко протиснулся через дыру в заборе, которую я бы в жизни не приметил. Мы лезли за ним через чужие дворы и задворки. Один раз пришлось замереть у стены – мимо прошел дозор. Двое стражников с факелами лениво брели по брусчатке, зевая и перетирая какую-то свою склоку.

Наконец Бес остановился у угла и кивнул в темноту:

– Вон там. Видите башню?

Я выглянул из-за угла.

Башня была старая, сложенная из потемневшего камня – такая и сотню лет простоит, и ещё столько же выдержит. К ней притулились настоящие хоромы в два яруса. Окна узкие, как бойницы, железные ворота кованые. Забор высокий, каменный, а поверху поблёскивают вбитые железные шипы. За забором яростно брехали цепные псы.

– Тут Грек и сидит? – Волк сплюнул на камни.

– Он самый. Живёт, паскуда, богаче иного боярина. Говорят, у него там наверху, в башне, варня. Мешает свои зелья, никого к себе не пускает.

– Охрана есть?

– Двое у ворот, ещё двое двор топчут. И псы. Гридню серебро сунешь – он отвернётся, а собаке монетой пасть не заткнёшь.

Бурилом прищурился, разглядывая ворота.

– В лоб не сунемся.

– Дохлое дело, – согласился Бес. – В ворота стучать – пошлют к лешему. Через тын полезем – псы поднимут лай, стража со всего конца сбежится.

– И чего делать? – хмыкнул Волк. – Сидеть под забором, пока он сам не соизволит выйти?

– Он из своей башни по целой седмице может носа не казать. Сидит, порошки толчёт.

Я смотрел на башню. В верхнем узком окне горел свет. Значит, не спит. Работает.

– Бес, – спросил я. – А чем этот Грек торгует?

– Да всяким. Зелья лечебные, мази от хворей, яды.

И тут я заметил дым. Из трубы башни потянулась струйка дыма, едкая даже на вид. В нос тут же шибануло кислятиной.

– Ну и несёт же от него, – Волк брезгливо сморщил нос.

– Варня работает, – пожал плечами Бес. – Соседи вечно на этот смрад жалуются.

Я смотрел на дым, и в голове складывалась картинка.

Грек не добывает селитру сам – он её перегоняет. Пытается вычистить ту грязную смесь, которую привозят с востока. И, судя по едкому дыму, он её безбожно пережигает. Даёт слишком много жару в печи. Соль горит вместе с примесями, и алхимик теряет добрую треть ценного сырья на каждой варке.

Занятно. За это можно зацепиться.

– Волк, – позвал я. – До того светлого окна камнем докинешь?

Волк прикинул на глаз высоту и расстояние.

– Докину. А на кой?

– Весточку передать надо. Записку.

– Записку? – Бурилом повернулся ко мне. – Какую ещё записку, Кормчий?

– Такую, Атаман, после которой он сам нам ворота откроет.

Я огляделся. Бес пошарил за пазухой и протянул мне обломок угля.

– Держи. А калякать на чём будешь?

Я молча оторвал лоскут от тряпки, которую таскал за пазухой. Пристроил ткань на колене и принялся выводить крупные буквы, чтобы можно было разобрать в полутьме.

– Чего пишешь-то? – Волк заглянул через плечо.

Я развернул лоскут:

«Знаю, как снег белым сделать. Без огня. Выходи.»

– Снег? – Волк почесал затылок. – Какой ещё снег, весна на дворе.

– Снежная соль. Селитра, – пояснил я. – Грек таскает её с востока вперемешку с грязью и песком, а я знаю, как её вычистить, не сжигая в печи. Если он настоящий зелейник, а не шарлатан – клюнет.

– И откуда ты такие мудрости ведаешь? – Бес смотрел на меня с подозрением. – Брешешь поди?

– Оттуда. Знаю и всё.

Я подобрал с земли подходящий голыш, плотно обернул его лоскутом и сунул Волку.

– Закинешь? Только в окно, а не в стену.

Волк привычно взвесил камень на ладони.

– Если промажу – псы взвоют, охрана всполошится.

– Вот и не промажь.

Волк усмехнулся:

– Не промажу.

Глава 11

Волк коротко размахнулся. Камень свистнул в посветлевшем небе, мелькнул на фоне башни и нырнул в узкую бойницу окна. Звона слюды не последовало – створку держали открытой, чтобы вытягивало ядовитый смрад.

Из башни тут же донёсся грохот падающего медного таза и такой витиеватый, многоэтажный мат, что даже Бес уважительно крякнул.

– Попал, – плотоядно ухмыльнулся Волк.

Мы ждали недолго. Стража у главных ворот только лениво переступила с ноги на ногу – видать, к воплям из башни давно привыкла.

Спустя некоторое время неприметная калитка в стене с треском распахнулась. Из неё вывалился Грек.

Он оказался всклокоченным, тощим стариком в прожжённом фартуке. Лицо его было морщинистое, как печёное яблоко, нос крючком, а в глубоко посаженных глазах плескалось безумие. В одной руке он сжимал мой лоскут, а в другой – здоровенный железный пест.

– Какая безмозглая собака мне чуть тигель булыжником не расколотила⁈ – рявкнул он скрипучим голосом, брызгая слюной. Акцент у него был лёгкий, но ругался он чисто по-нашему.

– Я, – я спокойно шагнул из тени.

Грек осёкся. Окинул цепким взглядом мою грязную обувку, рваную рубаху. Перевёл дикие глаза на здоровенного Бурилома, на Волка, на их топоры.

– Тати лесные, – сплюнул старик под ноги. – С железом припёрлись. Я вам что, меняла? У меня тут только говно летучее да отрава! Идите княжью казну трясите!

– Мы торговцы, – спокойно ответил я. – С предложением.

– Торговцы! – Грек истерично хохотнул и потряс моим лоскутом перед своим носом. – «Снег он без огня белым сделает!» Да я эту паскудную соль пять лет варю! И щёлоком её, и углём, и глиной, мать её перемать! Всю печь засрал, а она жёлтая, как моча больного мула! А тут вылезает из грязи щенок и говорит, что знает секрет!

– Знаю. И без печи твоей обойдусь.

Грек резко заткнулся и прищурился. Безумие в его глазах мгновенно сменилось на торгашескую смекалку.

– И скажешь мне? За просто так?

– За серебро и товар.

Старик пожевал губами. По глазам явственно читалось как его жрёт любопытство и жадность. С одной стороны – какие-то бродяги посреди ночи. С другой – годы впустую и угробленное сырьё. Жадность предсказуемо победила.

– Ладно, – буркнул он, пряча лоскут за пазуху и опуская пест. – Пойдём. Но один. Этих головорезов в мою варню не пущу, они мне там своими оглоблями все колбы перебьют к лешему.

Я переглянулся с Буриломом. Атаман смотрел на алхимика так, как смотрят на ядовитую гадину – не отводя пристального взгляда.

– Слушай сюда, зелейник, – Бурилом поднял руку и ткнул пальцем в сторону стражи у ворот. – Видишь факел на стене? Как только он прогорит вот до того железного кольца, мой напарник должен выйти. Ежели его не будет – мы твоих псов на ремни пустим, а башню по камешку раскатаем. Услышал меня?

Грек отмахнулся, будто от назойливой мухи:

– Да хоть подавитесь, – скривился он и пошаркал обратно к калитке, даже не оглядываясь.

Калитка за моей спиной закрылась с тихим скрипом и я остался один на один с сумасшедшим стариком.

Двор за высоким тыном оказался другим миром. Чистенько, облагорожено, дорожки мощеные камнем, у резного крыльца чистота. Пара здоровенных волкодавов вскинулась было с рыком, но старик коротко цыкнул. Псы тут же упали на брюхо, провожая меня жёлтыми глазами.

Грек повёл меня не к самой башне, а к приземистой каменной пристройке, прилепленной к её основанию. Оно и понятно: варить такую дрянь на верхнем ярусе – пупок развяжется воду да дрова наверх таскать. Башня старику нужна для «чистой» работы, а вся чёрная работа делается здесь, на земле.

Из широкой трубы пристройки валил тот самый жёлтый дым. Чем ближе мы подходили, тем плотнее становился смрад – резало нос едкой кислятиной, жжёным щёлоком и застарелым нужником.

– Сюда, – старик пнул почерневшую от копоти дверь и скрылся в полумраке.

Я шагнул следом, и меня тут же обдало влажным пеклом. Внутри всё тонуло в чаду от раскалённых углей. Жар стоял такой, что рубаха мигом прилипла к хребту.

Стены покрывала толстая корка сажи и белесых соляных потёков. Вдоль них выстроились пузатые дубовые бадьи и горы мешков с бурой трухой. На каменных очагах громоздились медные котлы, под которыми горело пламя.

Повсюду валялись глиняные воронки, деревянные черпаки и куски холстины. И только на грубом дощатом столе в самом углу тускло поблескивали дорогие колбы из стекла.

– Вот моё проклятие, – Грек обвёл рукой варню, и в его скрипучем голосе послышалась усталость. – Смотри, с чем я бьюсь.

Он подошёл к ближайшему мешку, запустил туда узловатую пятерню и вытащил горсть порошка. Сунул мне под нос: бурая, комковатая дрянь с чёрными вкраплениями.

– Навозная соль. Смерды скребут её по старым коровникам да хлевам. Грязь, конская моча, жир – всё в одной куче. Я плачу полновесным серебром, а получаю… вот это говно.

Он брезгливо стряхнул труху обратно и вытер ладонь о прожжённый фартук. Шагнул к очагу.

В пузатом медном котле булькало мутное, желтоватое варево. Алхимик зачерпнул ковшом, поднял на уровень глаз.

– Видишь эту желтизну⁈ – процедил он. – Песок и солому я отсеиваю, но навозная гниль и конский жир никак не убираются! Варево мутное, как мясная похлёбка! Я цежу через семь слоёв льна – семь! А толку? Холст не держит эту проклятую желчь, растворенный жир лезет через любую ткань. Кипячу, выпариваю, снова цежу – всё впустую. Кристаллы выходят жёлтые. Купцы морщат носы, платят вполцены, а я сжигаю половину сырья в печи на каждой варке!

Он в сердцах швырнул ковш обратно в котёл. Липкие брызги полетели на каменный пол.

– Много лет, – выдохнул он вдруг, глядя на пузырящуюся жижу. – Много лет бьюсь головой в стену. Сыпал уголь – не берёт. Глину – ещё хуже. Зола, известь, толчёная кость – ничего эту дрянь не жрёт.

Он медленно повернулся. В его выцветших, безумных глазах появилась отчаянная надежда.

– Ты написал на тряпке – без огня. Что это значит, лесной бродяга? Как можно выгнать желчь без жара?

Я смотрел на кипящий котёл, а перед глазами всплыла долгая зимовка во льдах. Наш судовой механик тогда от тоски гнал лютый первач. Спирт выходил мутным и вонючим, цедить его через марлю было дохлым делом.

И тогда старый хрыч брал обычные сырые яйца. Отделял желтки, а чистый белок вливал прямо в горячую жижу. Сворачиваясь от жара и спирта, белок работал как живая губка – втягивал в себя всю невидимую дрянь и муть. Связывал их и всплывал наверх грязной шапкой. Снимаешь её шумовкой – а под ней остаётся чистый продукт.

Химия для суровых работяг. Коагуляция, если по-умному.

А по-нашему – спасение для этого старого безумца.

Грек, почитай, кипятил чистое дерьмо. Жир и гниль в воде, никакой холст не задержит. Нужна приманка, которая соберёт всю эту дрянь прямо изнутри варева.

Я отвернулся от бурлящего котла и посмотрел на деда.

– Яйца есть?

Старик уставился на меня так, будто я с ним на другом языке заговорил.

– Чего?

– Яйцо тащи. Куриное. Сырое. Или кровь бычью, коли есть.

– Ты белены обожрался, лесной дурак⁈ – взвился Грек, брызгая слюной. – Я тебе кухарка, что ли? Какое, к лешему, яйцо⁈

– Тащи, говорю. Иначе так и будешь до смерти конскую мочу хлебать.

Алхимик заскрипел зубами, но рявкнул в темноту двора на каком-то своём, ломаном языке. Не успел я сосчитать до десятка, как в варню юркнул заспанный служка, сунул деду яйцо и испарился.

– На! – Грек зло сунул его мне. – Смотри у меня, щенок, ежели ты…

Я не слушал. Взял со стола пустую глиняную плошку. Аккуратно разбил скорлупу, перелил жёлток из половинки в половинку, а прозрачный белок спустил в плошку. Зачерпнул медным ковшом горячей, вонючей жижи прямо из котла и влил туда белок.

– Куда⁈ Ты мне рассол портишь! – взвыл дед, хватая меня за рукав.

– Глаза разуй и смотри, – я стряхнул его руку и сунул ковш поближе к углям.

Жижа забулькала. Белок, сперва разошедшийся прозрачными нитями, от жара начал стремительно сворачиваться и подниматься.

Грек заткнулся на полуслове. Его глубоко посаженные глаза полезли на лоб. Белые хлопья тянулись вверх, жадно вбирая в себя всю желтизну, муть и конский жир, которые дед не мог выцедить. Хлопья слипались в грязную пену, прущую наружу.

А под ней…

– Боги речные… едрить твою через колено… – выдохнул Грек, едва не засунув крючковатый нос прямо в кипяток.

Под грязной шапкой колыхалась прозрачная, чистая вода. Никакой желтизны.

Я подцепил деревянной ложкой плотную пену, сбросил этот комок грязи в ведро с помоями у очага. Сунул ковш старику под нос.

– Студи. Кристаллы выпадут белые. Как первый снег.

Грек вырвал у меня ковш дрожащими руками и с размаху сунул его в лохань с ледяной водой у стены. Зашипело. Старик навис над бадьёй, не дыша, глядя, как варево стынет и на медном дне стремительно нарастает иней белых кристаллов.

Алхимик трясущимися пальцами подцепил щепоть. Повертел перед глазами, понюхал, лизнул кончиком языка. Его затрясло.

– Белые… – голос его сорвался на сип. – Чистые… Да как… Да откуда ты, бесёнок лесной, это вызнал⁈

– Не твоя печаль, – отрезал я. – Секрет рабочий. Теперь о плате.

Грек оторвал безумный взгляд от ковша. В его глазах благоговение перед чудом билось с торгашеской хваткой.

– Чего хочешь? – каркнул он. – Серебра отсыплю! Говори цену!

– Вон те мешки, – я кивнул на гору бурой, неварёной селитры вдоль закопчённой стены. – Всё сырьё, что у тебя есть. Всё забираю.

Дед опешил, часто моргая.

– Сырьё? На кой-ляд тебе сдалось это говно?

– Моё дело. Секрет останется у тебя, клянусь рекой. Будешь один на всё Устье чистую соль гнать, озолотишься. А мне – мешки. По рукам?

В голове у старого прохиндея заскрежетали жернова. Сырьё смерды скребут по коровникам, оно стоит копейки, завтра ещё телегу привезут, а вот тайна белой соли – это конец его мучениям. Чистое серебро от княжьих лекарей да бояр.

Выбор очевиден.

– По рукам, чтоб тебя навьи драли! – выплюнул Грек и вцепился в мою ладонь своей костлявой, пропахшей пятернёй.

Я крепко сжал руку безумца, который всю жизнь бился головой в стену ради крупицы знания.

– Забирай, – Грек махнул в сторону сваленных мешков. – Все пять. Служка подсобит вытащить. И… – он пожевал губами, – ежели ещё что ведаешь… приходи. Я серебра не пожалею. Хорошо заплачу.

– Может, и приду, – ответил я. – Когда-нибудь. Только возьму уже не грязными мешками, а долей с прибытка, Грек.

Старик осклабился, обнажив зубы.

– Зубастый… Вот теперь я тебе верю. Приходи.

Я вышел из смрадной варни, щурясь от утреннего света. Солнце уже выкатилось из-за крыш, Каменный конец просыпался.

Заспанный служка, надрываясь, потащил первый мешок к калитке. Я подхватил второй, взвалил на плечо и шагнул следом.

Бурилом, Волк и Бес ждали в проулке, точно там, где я их оставил. Как только калитка скрипнула, Атаман шагнул навстречу, опустив руку на топорище.

– Ну что, Кормчий? Сладилось дело?

– Сладилось. Пять мешков соли. Забираем.

Волк присвистнул, глядя на тощего служку, который сгрузил один в пыль и тут же юркнул обратно за забор.

– Пять мешков? Ты что ему продал, Кормчий, душу бессмертную?

– Яйцо.

– Чего?

– Обычное куриное яйцо. Потом растолкую. Хватай добро, пошли отсюда, пока старик не опомнился.

Когда служка вынес все мешки, мы нагрузились и двинулись прочь от забора. За спиной яростно забрехали волкодавы – видать, почуяли, что чужаки уходят с добычей.

Бес шёл рядом, кряхтел под тяжестью мешка, косился на меня и сопел. Видно было, что молчание даётся ему тяжело. Наконец его прорвало:

– Слышь, Кормчий. Ты как это делаешь, а?

– Что именно?

– Да всё! Протоку впотьмах прошёл, где никто отродясь ночью не ходил. Старого зелейника вокруг пальца обвёл – его, который с нашим братом и говорить не станет, псами затравит! А тут он тебе чуть ноги не лизал, я ж видел, как он смотрел. Ты кто вообще такой будешь? Ты ж не просто рулевой, ты…

– Меньше знаешь – дольше небо коптишь, – оборвал я его старой речной поговоркой. – Учителя у меня хорошие были.

– Ну и как мы эту гору попрём? – Волк со стуком сбросил свой мешок на брусчатку на ближайшем перекрестке и вытер пот со лба. – У меня хребет не железный.

– У меня тоже, – буркнул Бес, разминая затекшие плечи. – До Хромого ещё топать и топать, а там бочонок серы, холстина, железо… Сдохнем по дороге, как мерины.

Я смотрел на нашу поклажу, а в голове летала простая мысль: глупо таскать груз на собственном горбу, когда можно переложить его на колёса.

– Телега нужна, – сказал я вслух.

– Телега! – Волк хмыкнул. – И где мы её добудем? Купим у первого встречного за серебро?

Бес вдруг оживился. Огляделся по сторонам, принюхался, как бродячий пёс, взявший мясной след.

– Погодьте-ка, – бросил он и бесшумно скользнул куда-то за угол.

Мы остались ждать. Где-то за высокими заборами скрипнуло дерево, звякнуло железо и вскоре из-за угла выкатилась двухколёсная ручная тележка. Бес толкал её перед собой, ухмыляясь во весь рот.

– Вот, – он остановил повозку рядом с нашими мешками. – Колёсный ход.

– Где взял? – Бурилом нахмурился.

– Одолжил.

– У кого?

– У одного доброго человека. Ему она пока не нужна.

– А этот человек знает, что одолжил?

– Узнает, – Бес беспечно пожал плечами. – Попозже. Когда зенки продерёт да во двор выйдет. У него там в сарае ещё парочка таких стоит, не обеднеет купчина.

Волк хрипло заржал:

– Одолжил! Ну ты и хорь, Бес.

– Я ж не украл, – Бес развёл руками с видом невинно оскорблённой девицы. – Украл – это когда с концами. А я верну. Может быть. Если вспомню, из какого двора выкатил.

– Хорош языками чесать, грузите, – скомандовал я, пряча усмешку.

Мы покидали мешки с селитрой в тележку. Ось жалобно скрипнула под тяжестью, но выдержала. Добротно было сработано – видно, тот самый «добрый человек» толк в вещах знал.

– Ну, – Бурилом взялся за оглобли, – пошли к Хромому, а там и домой.

До склада Хромого добрались без приключений.

Бурилом катил телегу, и колёса грохотали по камням мостовой, распугивая кур и заставляя прохожих шарахаться в стороны. На четверых мужиков с гружёной телегой никто не обращал особого внимания – мало ли кто что везёт по утреннему времени. Город просыпался, улицы заполнялись народом, и мы растворились в этой толпе, как капля в реке.

Хромой открыл сразу, будто ждал у двери. Оглядел нас, оглядел телегу с мешками, и глаза у него забегали. Видно считал, прикидывал, сколько мы наторговали за ночь.

– Вижу, дела у вас пошли, – сказал он, отступая в сторону. – Заходите, ваш товар в целости.

Бочонок с серой стоял там, где мы его оставили. Рядом – тюки с инструментом, рулоны парусины, мешки с крупой и сухарями. Хромой, при всей своей жадности, слово держал.

Мы перетаскали всё на телегу. Бурилом попробовал толкнуть – тяжело, но катится.

– Ну, бывай, Хромой, – сказал Атаман. – Может, свидимся ещё.