Текст книги "Речной Князь. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 8

Первый день выдался ветреным.

Мы отчалили от Гнезда, когда солнце ещё не встало над деревьями, и «Плясун» пошёл вниз по течению легко, играючи, будто соскучился по воде. Косой парус, который Щукарь латал после боя, пока мы вытаскивали железо со дна, – ловил ветер жадно, и лодка летела так, что брызги били в лицо.

Бурилом сидел на носу, привалившись спиной к борту. Волк устроился на корме, рядом со мной, и делал вид, что ему всё равно, хотя пальцы его то и дело хватались за скамью, когда «Плясун» кренился на волне. Бес сидел посередине, среди мешков с товаром, и глазел по сторонам, как ребёнок на ярмарке.

К полудню ветер усилился и начал крутить. Дул то в спину, то в бок, то вдруг стихал, и тогда парус обвисал тряпкой. Приходилось браться за вёсла. Потом ветер снова налетал порывом, «Плясун» рвался вперёд, и нужно было успевать перекладывать парус, ловить ветер, не дать ему вырвать снасть из рук.

– Слева заходит! – крикнул я. – Держись!

Волк вцепился в борт. Бурилом даже не шевельнулся – только глаза прищурил, глядя на воду. Бес открыл рот, хотел что-то спросить, но не успел.

Я поймал порыв и резко переложил потесь.

«Плясун» сильно накренился, так, что борт почти черпанул воду. Бес взвизгнул и вцепился в скамью обеими руками, глаза у него стали как плошки.

– Тонем! – заорал он. – Переворачиваемся!

Я не ответил. Левой рукой удерживая потесь, правой дёрнул верёвку – и шверт пошёл вниз. «Плясун» вздрогнул, упёрся в воду боковой лапой, выровнялся и рванул вперёд с такой силой, что всех вдавило в скамьи.

– Мать твою! – выдохнул Волк. – Предупреждать надо!

– Предупредил.

– «Держись» – это не предупреждение! Это…

Он не договорил, потому что «Плясун» снова лёг на борт, огибая отмель. Волку пришлось заткнуться и вцепиться в скамью, чтобы не вылететь за борт.

Бес сидел ни жив ни мёртв. Смотрел на меня так, будто я только что воду в вино превратил.

– Как ты это делаешь? – спросил он, когда лодка выровнялась. – Как она не перевернулась?

– Лапа, – я кивнул на шверт, опущенный в воду. – Упирается и держит. Чем круче крен, тем сильнее держит.

– Но… но ушкуй бы перевернулся! Любая лодка бы перевернулась!

– «Плясун» не любая лодка.

Бурилом хмыкнул с носа. Он один не хватался за борта. Сидел как сидел, только в глазах у него отражалось удовольствие человека, который смотрит на хорошую работу.

– Ты его ещё не видел, – сказал он Бесу. – Вот когда против ветра попрём – тогда посмотришь.

– Против ветра? – Бес вытаращился. – Это как?

– Увидишь.

После полудня ветер стих, и пришлось сесть на вёсла. Гребли по очереди – я и Волк, потом Волк и Бес, потом Бес и Бурилом. Атаман грёб одной рукой, потому что раненая ещё не зажила до конца, но даже одной рукой он тянул за двоих, и «Плясун» шёл ровно, споро, съедая версту за верстой.

К вечеру встречный ветер вернулся, но задул в лицо. Такой поганый ветрило, от которого обычные лодки встают колом и ползут на вёслах.

Я усмехнулся и развернул парус.

– Что ты делаешь? – Бес подался вперёд. – Ветер же встречный! Нас назад понесёт!

– Смотри.

Я положил «Плясуна» круто к ветру, почти боком. Парус натянулся, лодка накренилась, шверт врезался в воду и «Плясун» пошёл вперёд, наискось, разразая волну под углом.

– Это… это как? – Бес вертел головой, пытаясь понять, что происходит. – Мы же идём! Против ветра идём!

– Не против. Под углом. Сейчас повернём, пойдём под другим углом. Потом снова повернём. Змейкой.

Я переложил потесь, поменял шверты и «Плясун» развернулся, лёг на другой борт, и пошёл в другую сторону, всё так же против ветра.

Бес молча пялился на меня, ошеломлённый тем, что видит.

Волк тоже молчал. Он уже видел это раньше, но тогда это был короткий показ, а сейчас мы шли уже долго. Ветер дул в лицо и любая другая лодка давно бы встала, а «Плясун» летел вперёд.

Волчара о чем-то напряжённо думал.

– Если «Навь» так же пойдёт… – сказал он наконец, негромко, будто сам себе.

– Пойдёт. Ещё лучше пойдёт. Она тяжелее, меньше болтать будет.

Волк кивнул и отвернулся, но я заметил, как дёрнулся угол его рта в довольной усмешке.

К ночи мы прошли столько, сколько на вёслах прошли бы за два дня.

Бес сидел у мачты, кутался в рогожу и смотрел на меня так, будто увидел живого бога или злыдня.

– Кормчий, – сказал он тихо. – Ты кто?

– Человек.

– Люди так не умеют.

– Теперь умеют.

Он помолчал. Потом сказал ещё тише:

– Талан у тебя, Кормчий. Большой талан. Я таких, как ты, не видел никогда.

Я не ответил. Смотрел на воду, на звёзды, которые высыпали над рекой, на огоньки далёкого берега.

Завтра к вечеру будем у Устья, а там – посмотрим.

* * *

К вечеру второго дня на горизонте показались огни рассыпанные по берегу, как угли из костра. Где-то они горели ярче, где-то тусклее, а над всем этим поднимались чёрные силуэты башен и крыш, едва различимые в сумерках.

– Устье, Вольный Город, – сказал Бурилом.

Я сбросил ход, и «Плясун» заскользил по воде тише, лениво покачиваясь на волне. Впереди, там где река расширялась и уходила в устье, виднелись мачты кораблей.

– Порт, – Волк сощурился, вглядываясь. – Большой.

– Большой, – подтвердил Бес. Он сидел на носу рядом с Буриломом и тоже смотрел на огни, только взгляд у него был настороженный, как у человека, который вернулся в места, где его не ждут. – Туда нам нельзя.

– Мытари? – спросил Бурилом.

– Мытари. Каждую лодку досматривают, каждый мешок щупают. Люди Изяслава там бывают, не часто, но бывают. Увидят чужих – начнут вопросы задавать, а мы врать складно не умеем.

– Ты умеешь, – буркнул Волк.

– Я умею. Вы – нет. По вам за версту видно, что не торговцы.

Волк дёрнулся, хотел огрызнуться, но Бурилом поднял руку.

– Дальше.

Бес помолчал, оглядывая берег. Потом указал куда-то влево, туда, где стена камышей темнела на фоне закатного неба.

– Там, – сказал он. – Видите, где камыш стоит стеной? За ним – Гнилая протока. Старое русло, заросшее. Контрабандисты им пользуются, чтобы мытарей обойти.

– И мы пройдём? – спросил я.

Бес повернулся ко мне. В сумерках лицо его было почти не видно, только глаза блестели.

– Днём – прошли бы. Я там сто раз ходил, каждую корягу знаю, но сейчас темнеет, а в темноте… – он покачал головой. – В темноте там смерть, Кормчий. Мели, топляки, коряги. Напорешься – и хорошо если просто днище пробьёшь, а можешь ведь и перевернуться, там течение хитрое.

– Можем до утра подождать, – сказал Волк. – Встать на берегу, переночевать.

– Нельзя, – Бес мотнул головой. – Здесь место открытое. Увидят с берега, начнут спрашивать, кто такие, чего стоим. Стража по ночам дозором ходит.

– Тогда что предлагаешь? – Бурилом смотрел на Беса в упор.

– Не знаю, Атаман. В порт нельзя, на стоянку нельзя, в протоку ночью нельзя. Куда ни кинь – везде клин.

– Что ж ты раньше не сказал, что нам переждать до утра надо⁈ – рыкнул Волк. – Что по протоке твоей ночью не пройти⁈ Сдать нас решил⁈

– Ничего я не решил. Думал засветло успеем. – вздохнул Бес. – Теперь нужно уходить и лодку прятать, утра дожидаться.

Повисла тишина. Волна плескала о борт, где-то в камышах квакнула лягушка. Огни Города мерцали на горизонте, такие близкие и такие недоступные.

Я смотрел на стену камышей. Протока была там, за ней – путь в Город, минуя мытарей и лишние глаза. Ночь, темнота, мели и коряги. Для любого кормчего – верная смерть.

Для любого, у кого нет Дара.

– Я проведу, – сказал я.

Бес повернулся ко мне.

– Чего?

– Проведу. Показывай, где вход в протоку.

– Кормчий, ты не слышал? Там в темноте…

– Слышал. Показывай.

Бес посмотрел на меня. Потом перевёл взгляд на Бурилома, будто ища поддержки.

– Делай, как говорит, – сказал Атаман Бесу.

– Но…

– Делай.

Бес сглотнул. Посмотрел на камыши, на меня, снова на камыши.

– Ладно, – сказал он наконец. – Ладно, Кормчий. Твоя голова, не моя. Держи левее, вон туда, где камыш ниже. Там вход.

Я развернул «Плясуна» и повёл его к стене камышей. Темнота сгущалась, последние отблески заката гасли на воде, а впереди чернела протока.

Волк сидел молча, вцепившись в борт. Бурилом смотрел вперёд, в темноту. Бес шептал что-то себе под нос.

А я опустил потесь глубже в воду и закрыл глаза.

Я чувствовал илистое, мягкое дно с ямами и буграми. Коряги – одна слева, в двадцати шагах, другая справа, глубже, третья прямо по курсу, но глубоко лежит, пройдём над ней. Ощущал течение – как оно вьётся между берегами, огибает препятствия и несёт нас вперёд.

– По малой вперед, – сказал я, не открывая глаз.

И «Плясун» скользнул в темноту протоки.

Темнота навалилась хоть глаз коли. Протока превратилась в чёрный туннель, стиснутый стенами камыша. Где-то впереди хлюпала вода, шуршали стебли, вскрикивала ночная птица.

– Левее надо, – голос Беса дрожал. – Кажется, левее. Или правее? Леший задери, не вижу ни хрена…

Я не ответил, полностью растворившись в карте реки.

Слева, в десяти шагах – топляк, старое бревно, вросшее в ил. Справа – отмель, песок, почти у самой поверхности. Прямо по курсу – глубоко, можно идти.

Я чуть шевельнул потесью, и «Плясун» послушно вильнул, обходя топляк.

– Куда ты⁈ – Бес вцепился в борт. – Там же… там…

– Тихо.

– Но я помню, там коряга…

– Была. Прошли.

Бес замолчал, дыша как загнанный заяц.

Протока вильнула влево, потом вправо, сужаясь. Камыши смыкались над головой, и стебли шуршали по бортам. Волк ругнулся сквозь зубы, отмахиваясь от них. Бурилом молчал.

Впереди показалась новая коряга. Большая, разлапистая, она торчала из дна как рука мертвеца с корявыми пальцами. Обойти слева нельзя из-за мели. Справа – узко, но можно. Я качнул потесь, и «Плясун» скользнул в просвет между корягой и берегом, едва не чиркнув бортом.

– Мать честная, – прошептал Бес. – Как ты это делаешь?

Я не ответил. Дар требовал сосредоточенности.

Протока петляла, извивалась, дно то уходило вглубь, то вздымалось отмелями.

– Это невозможно, – бормотал Бес. – Это просто невозможно. Тут днём-то напорешься, а он в темноте… как он…

– Заткнись, – прошипел Волк. – Мешаешь ему.

Бес заткнулся.

Время потеряло смысл. Может, прошёл час, может, два. Руки онемели на потеси, спина ныла, но я не разжимал пальцев. Дар тёк ровно, показывая мне препятствия на пути. Яма, отмель, коряга, чистый проход, снова коряга, снова поворот.

Бес давно перестал подсказывать. Сидел, вжавшись в скамью, и смотрел на меня как на нечисть или на существо, которое не должно существовать.

– Впереди что-то есть, – сказал вдруг Бурилом.

Я открыл глаза. Впереди, в просвете между камышами, мерцал слабый огонёк.

– Выход, – сказал Бес хриплым голосом. – Это выход. Там затончик, причал контрабандистский. Мы… мы прошли?

– Прошли, – сказал я.

– Как⁈ – Бес повернулся ко мне. – Как ты это сделал, Кормчий⁈ Я эту протоку десять лет знаю, я тут днём-то три раза на мель садился! А ты в темноте, вслепую…

– Не вслепую.

– А как⁈

Я не ответил. Как объяснить человеку, что ты чувствуешь воду? Что дно для тебя – как ладонь собственной руки, а коряги и мели кричат о себе громче, чем любой маяк?

Никак не объяснишь. И не надо.

– Талан, – прошептал Бес. – Это не талан, а что-то другое. Ты не человек, Кормчий. Ты…

– Человек, – сказал я. – Закрой рот и смотри вперёд. Мы ещё не пришли.

Бес закрыл рот, но смотреть вперёд он не мог. Сидел и на меня таращился со страхом. Только что знаки обережные не делал.

– Ты на меня так не смотри, – шепнул я ему с весельем в голосе. – А то хрен на лбу вырастет.

Бес икнул и поспешно отвернулся. Волк рядом хрюкнул в рукав от смеха.

И тут Дар дёрнулся, подсказывая о странной вибрации поперёк русла, от берега до берега, которой не должно быть.

Я резко воткнул потесь в дно и упёрся, замедляя ход. Лодка дёрнулась и замерла.

– Что? – Волк вскинулся, выдергивая весло из воды. – Что такое?

– Тихо.

Я принялся искать то, что меня насторожило. Течение здесь было слабым, но дерево передавало странное напряжение, идущее из глубины. Будто реку перечеркнули струной.

– Стоп, – шепнул я. – Веслами тихо.

Волк на носу и Атаман на банке замерли.

– Что там? – еле слышно спросил Бурилом.

– Звонцы.

Волк выругался одними губами, вглядываясь в темноту.

– Не вижу.

– И не увидишь, пока носом не ткнешься.

Воду глубоко внизу резала туго натянутая бечева. Она была натянута в двух пядях от ила – рассчитанная на то, чтобы зацепить перо руля.

Я скользнул чутьём и обнаружил деревянные колья, вбитые в дно по обоим берегам протоки. Высоты я их не мог определить, но то что они над водой торчали это точно, а еще гнулись к центру, словно на них что-то висело.

Вторая веревка висела. К бабке не ходи.

– Капкан двойной, – едва слышно выдохнул я, открывая глаза. – Местные не дураки.

– Чего там? – напрягся Волк.

– Одна бечева по дну идет, пузо ловить, а вторая натянута над самой водой. Насколько высоко не знаю. Чуть заденешь любую из них – и звонцы на берегу поднимут тревогу.

– Вот же… – начал было ругаться Волк, но я его осёк.

– Мачту долой. Быстрее давайте.

Волк и Атаман, без лишних вопросов, принялись за дело. Скрипнуло дерево, Мачта «Плясуна», освобожденная от креплений, легла на дно.

– Руль я сам выберу.

Теперь «Плясун» стал плоскодонкой, скользящей по поверхности, как лист.

– А теперь слушайте, – сказал я, перехватывая потесь. – Весла в воду не опускать, грести будем руками, от борта. Головы ниже борта. Смотрите в оба, ищите верёвку.

Волк кивнул и принялся пялится в темноту. Бурилом сжался на дне лодки.

Мы входили в зону ловушки.

Я чувствовал нижнюю бечеву. Если бы руль был опущен, мы бы уже звенели на всю округу. Сейчас же плоское днище «Плясуна» должно было пройти над ней с запасом.

– Дышите через раз, – шепнул я.

– Вижу бечеву, – прошипел Бурилом. – Аккурат в двух ладонях над бортом пройдёт. Ложитесь на дно. Живо.

Мы вмялись в мокрые доски. Нос лодки пересек невидимую черту, где стояли колья. Плоское днище скользнуло над нижней бечевой, а шнур верхней вынырнул из мрака прямо над нами.

– Волк, левее, – выдохнул я, не поднимая головы.

Ушкуйник чуть загреб ладонью воду, смещая нос. Лодка лениво качнулась, уходя на пол-локтя в сторону.

Черный шнур скользнул над самым ухом Волка, едва не чиркнул по широкому плечу Атамана и навис прямо перед моими глазами. Я вдавился затылком в корму, пропуская верёвку над собой. Шнур остался позади, растворившись в темноте.

– Прошли, – хрипнул Бурилом, когда мы отползли на десяток саженей.

Я снова опустил руль.

– Местные не дураки, – сказал я, вытирая пот со лба. – Кто не знает, влетели бы со всего маху.

Волк сел, отряхиваясь, и посмотрел на меня внимательным взглядом.

– Ты видел её, – утвердительно сказал он. – В полной темноте.

– Я чувствовал воду, – отрезал я, не желая вдаваться в подробности. – Смотрите вперед. Пришли.

Впереди проступили очертания причала и тусклый свет одинокого фонаря. Мы были у цели.

«Плясун» скользнул к причалу беззвучно.

Я разглядел сторожа ещё до того, как мы подошли к мосткам. Старик сидел на перевёрнутой бочке, кутался в рваный тулуп и держал в руках острогу. Голова его клонилась к груди.

Бес привстал на носу.

– Эй, Коряга! – крикнул он негромко. – Живой ещё, старый хрыч?

Старик подскочил так, будто его шилом ткнули. Острога полетела в одну сторону, шапка в другую, сам он чуть не свалился с бочки, замахал руками, хватаясь за воздух.

– Ы-ы-ы… кто⁈ Чего⁈ – он таращился на нас, хлопая глазами, лицо его сделалось белое как полотно. – Откуда вы… как вы…

– С реки, откуда ещё, – Бес ухмыльнулся. – Что, не узнал?

Коряга смотрел на него, на нас, на «Плясуна». Потом повернул голову к столбу с колокольчиками и уставился на них. Потом снова на нас.

– Вы как прошли? – голос его сел до сипа. – По воздуху, что ли?

– По воде, – сказал Бес.

– По воде⁈ – Коряга отшатнулся. – Звонцы же молчали! За много лет, ни одна душа не прошла, чтоб не звякнуло! Ни одна!

Он осёкся. Глаза его метнулись к избушке, где у стены стоял топор. Затем старик прыгнул сам, подхватывая оружие.

– Навьи! – заорал он, выставив топор перед собой. – Упыри! С того света явились!

Левой рукой он шарил по груди, нащупывая обереги. Наконец он нащупал связку костяных фигурок на засаленном шнурке и вцепился в них, бормоча под нос:

– Чур меня, чур… Перуне, отец громов, оборони… Велес, хозяин путей, закрой дорогу нечисти…

– Коряга, ты сдурел? – Бес поднял руки, показывая пустые ладони. – Это ж я! Бес! Помнишь меня?

– Бес⁈ – старик вытаращился на него. – Какой Бес⁈ Бес на Городец ушёл полгода назад! А ты… ты навья! Личину его надел! Не подходи!

Он взмахнул топором, и Бес отступил на шаг.

– Дед, успокойся…

– Не подходи, говорю! – Коряга пятился к избе, не сводя с нас глаз. Топор дрожал в его руке, обереги звякали на груди. – Живые так не ходят! Звонцы бы звякнули! Звонцы всегда звякают! Никто, слышите⁈ Никто не прошёл!

Глава 9

– Дед, убери топор, – Бес поднял руки ладонями вперёд. – Это я, Бес. Живой и тёплый. Можешь потрогать, если не веришь.

Коряга не опустил топор. Он стоял, прижавшись спиной к стене избы, и бормотал обережные наговоры, не сводя с нас глаз.

– Навьи тоже тёплые бывают, – просипел он. – Пока кровь чужую не выпьют. Я знаю. Бабка рассказывала.

– Твоя бабка, – Бес вздохнул, – была старая дура, пусть земля ей пухом будет. Навьи холодные, это все знают, а я тёплый и голодный. Жрать хочу так, что сейчас тебя съем, если ты нас в избу не пустишь.

– Не подходи!

– Дед, ну хватит уже…

– Коряга, – я шагнул вперёд, и старик вскинул топор выше. – Если бы мы были навьями, мы бы тебя уже сожрали. Пока ты спал на своей бочке. Так?

Старик моргнул. В глазах его мелькнуло сомнение.

– А мы не сожрали, – продолжил я. – Мы тебя разбудили. Вежливо. По имени позвали. Разве навьи так делают?

– Не… не знаю…

– Не делают. Навьи молча жрут, а мы разговариваем. И вообще, – я обернулся к Бурилому, – Атаман, может, и правда сожрём деда? Смотри, какой упитанный. На четверых хватит.

Бурилом хмыкнул.

– Костлявый он. Одни жилы. Давай лучше того, который помоложе.

– Это ты про меня, что ли? – Волк оскалился. – Сам себя жри, медведь старый.

– Я невкусный, потому что горький.

– А я, значит, вкусный⁈

– Ты нежный. Боярская косточка.

– Да пошёл ты…

Коряга смотрел на нас, и топор в его руке медленно опускался. Мы переругивались, толкались, и это было так по-человечески обыденно, что никакая нечисть так себя вести не могла.

– Вы… вы и правда живые? – спросил он наконец.

– Живее некуда, – Бес подошёл к нему и хлопнул по плечу. Коряга вздрогнул, но не отшатнулся. – Видишь? Тёплый. И воняю, как живой. Навьи не воняют, дед, а я воняю. Два дня в лодке, сам понимаешь.

– Воняешь, – согласился Коряга. Он принюхался, и лицо его чуть расслабилось. – Это да. Воняешь ещё как.

– Ну вот. А теперь убери топор и пусти нас погреться. Замёрзли как собаки.

Коряга помедлил. Посмотрел на топор в своей руке, будто удивляясь, как он там оказался. Потом опустил его и прислонил к стене.

– Ладно, – буркнул он. – Заходите. Только этого, – он кивнул на меня, – этого я всё равно не понимаю. Как он вас провёл? Звонцы же…

– Талан у него, – сказал Бес. – Большой талан. Не бери в голову, дед. Пошли в избу, там расскажу.

Изба у Коряги была маленькая, тёмная и воняла рыбой, но после ночи на воде и она казалась дворцом. Мы ввалились внутрь, расселись кто где – Бурилом на лавку, Волк на чурбак, Бес прямо на пол, привалившись к стене. Коряга засуетился, раздувая угли в очаге.

– Лодку спрятать надо, – сказал Бурилом. – Чтоб с воды не видать.

– Сделаем, – Коряга кивнул, не оборачиваясь. – Сарай у меня есть, старый. Туда затащим, сетями закидаем, никто не найдёт.

– Добро.

* * *

Отогревшись, мы вытащили «Плясуна» на берег и затолкали в покосившийся сарай. Завалили сверху старыми сетями, досками, всяким хламом, который у Коряги копился годами. Когда закончили, от «Плясуна» не осталось и следа – просто куча мусора в старом сарае, каких на любом берегу десятки.

– Вот, – я достал из мешка узел. Показал Коряге. – Держи, отец. За постой.

Старик уставился на узел. Вскинул взгляд на меня, а потом снова на узелок.

– Это что?

– Соль. Рыбу засолишь.

Коряга взял узелок трясущимися руками. Развязал тряпицу, поднёс к лицу. Понюхал. Лизнул крупинку и глаза у него стали влажными.

– Белая, – прошептал он. – Чистая. Выварка значить.

– Она самая.

– Да тут… тут… – он взвешивал узел на ладонях, – тут надолго хватит, если бережно! У меня лещи третий день тухнут, на рынке за щепоть серой дряни три шкуры дерут, а тут…

Он помолчал, потом сглотнул. Прижал узелок к груди и посмотрел на меня так, будто я ему жизнь спас.

– Боги тебя хранят, сынок, – сказал он тихо. – Вовек не забуду. У дочки же орава, а я помогаю вот, пока ноги носят…

Он спрятал соль за пазуху, поближе к телу, как прячут самое дорогое. Большой узел смешно оттопырил его рубаху. Этот старик будет молчать из благодарности, а благодарность, бывает, крепче любого страха.

– Нам в город надо, – сказал Бурилом. – Дорогу покажешь?

– Бес знает, – Коряга мотнул головой. – Он тут вырос. Проведёт. А я… я тут посижу. Постерегу добро ваше.

Он похлопал себя по груди, где лежал узел, и беззубо, счастливо улыбнулся, как ребёнок, получивший подарок.

– Пошли, – сказал Бес, поднимаясь. – До утра нам управиться надо.

* * *

Бес вёл нас через Посад. Факелы горели на перекрёстках, бросая рыжие пятна на деревянные настилы, которые местами утонули в грязи, а местами торчали из неё, как рёбра дохлой рыбины.

Везде пахло рыбой – сырой, вяленой, тухлой, копчёной. Рыбой и потрохами, рыбой и дымом, рыбой и человеческим потом. Я думал, что привык к запахам после Гнезда, но тут было что-то особенное. Такой концентрированный дух, что с непривычки аж слёзы из глаз вышибал.

– Нерест начался, – пояснил Бес, не оборачиваясь. – Рыба прёт со всей реки. Самое время ловить, солить, коптить. Только вот беда – соли нет.

– Совсем? – спросил Бурилом.

– Почти. Изяслав торговый путь держит, а с ним и соль. Что в город попадает – втридорога продают. Рыбаки воют, бабы ругаются, купцы наживаются. Обычное дело по весне.

Мы шли мимо покосившихся, вросших в землю домов с подслеповатыми окошками, затянутыми бычьим пузырём. Кое-где уже горел свет. Хозяйки выплёскивали помои прямо на улицу, не глядя, кто там идёт. Волк едва увернулся от зловонной струи и выругался сквозь зубы.

– Тише, – Бес обернулся. – Тут так принято. Не лезь в драку, нам светиться ни к чему.

Впереди показался перекрёсток. Факел на столбе горел ярче других, и в его свете я разглядел троих. Стражи в стёганках, с рогатинами, стояли у забора и лениво переговаривались.

– Стража? – спросил я тихо.

– Она, – Бес кивнул. – Не дёргайся. Они не шпионов ищут. Смотрят, чтоб пьяные драки не начинались. На нас им плевать.

Мы прошли мимо стражников, и те даже головы не повернули. Четверо угрюмых, молчаливых мужиков – таких тут полгорода. Кому до нас дело?

За перекрёстком потянулись лавки – закрытые ещё, но уже с признаками жизни. Несмотря на очень раннее утро, приказчики выносили товар, раскладывали на прилавках, переругивались с соседями. Разговоры долетали обрывками:

– … рыба прёт, а соли нет, хоть ты тресни…

– … Еремей цену опять задрал, паскуда, три куны за щепоть…

– … тухнет всё, тухнет, хоть плачь…

Бурилом переглянулся со мной. Я кивнул – понял. Наш мешок соли здесь на вес золота. Кривой заплатит щедро, потому что к утру наварит втрое.

Бес свернул в переулок, потом ещё в один, потом в третий. Дома здесь стояли теснее, улочки сужались, факелов становилось меньше. Темнота сгущалась.

– Кожевенный ряд, – сказал Бес. – Почти пришли.

Вонь тут стояла ещё крепче. Моча, дёготь, квасцы – всё от чего нормальный человек бежит, зажав нос, но Бес шёл уверенно, и мы шли за ним, стараясь дышать ртом.

– Хорошее место, – буркнул Волк. – Для покойников.

– Для дел, – поправил Бес. – Тут никто лишних вопросов не задаёт. Все свои.

Он остановился у неприметного подвала, постучал: три раза, пауза, два раза.

Через пару мгновений за дверью заскрипело, звякнуло, и в щели показался глаз.

– Кто? – голос был хриплый и недобрый.

– Бес. Кривой у себя? Скажи, гостей привёл. С товаром.

Глаз моргнул. Исчез. За дверью забормотали, зашаркали. Потом щёлкнул засов, и дверь приоткрылась.

На пороге стоял здоровый, лысый мордоворот с дубиной, с рожей, которую впору на ворота вешать вместо оберега от нечисти.

– Заходи, – буркнул он. – Кривой ждёт.

Подвал был низкий, тёмный и воняло в нём не лучше, чем на улице. Лучина чадила на столе, бросая тусклый свет на каменные стены, на бочки, громоздившиеся вдоль стен и связки шкур, свисавшие с потолка.

Кривой сидел за столом и чистил ножом вяленую рыбину.

Он был мелкий, жилистый, с лицом, которое будто кто-то смял в кулаке и забыл расправить. Левый глаз у него косил – отсюда, видать, и кличка. Но правый смотрел цепко и остро.

– Бес, – сказал он, не вставая. – Живой, значит, а я думал, тебя на Городце в землю закопали.

– Не дождёшься, – Бес ухмыльнулся. – Я живучий.

– Вижу. И компанию себе нашёл, – Кривой оглядел нас, задержался взглядом на Буриломе. На топоре у него за поясом, на шрамах, на руках, которые могли свернуть шею быку. – Серьёзную компанию.

– Мы по делу, – сказал Бурилом.

– Все по делу. Без дела ко мне не ходят.

Бурилом снял с плеча мешок. Бросил на пол, и мешок ударился о доски с глухим звуком.

Кривой посмотрел на мешок. Перевел взгляд на Бурилома и уставился ему в глаза не мигая.

– Что там?

Бурилом наклонился, развязал горловину. В свете лучины блеснуло белое, искристое.

Кривой встал. Подошёл, наклонился, запустил руку в мешок. Перебирал кристаллы пальцами. Лицо у него менялось – жёсткость уходила, на её место приползла жадность пополам с восторгом.

– Княжеская, – прошептал он. – Усольская выварка. Чистая какая, белая, ни песчинки.

Он поднял горсть, поднёс к лицу, понюхал. Лизнул. Глаза его заблестели.

– Вы где ж её взяли, бродяги? У самого Изяслава из-под носа увели? Товар-то с душком, – Кривой хитровато прищурился, вытирая перепачканные солью руки о грязный передник. – За такой мытари на кол сажают. Ладно, так и быть, заберу, чтобы вас выручить. Три гривны рубленого серебра за всё. Больше не дам.

Бурилом глухо зарычал, положил ладонь на рукоять топора и шагнул к столу, нависая над барыгой.

– Три гривны⁈ Ты белены объелся, гнида косая? Да тут чистой соли на все десять тянет! Я тебе сейчас этот мешок в глотку затолкаю…

– Погоди, – я положил руку на плечо Бурилома. Топор тут не помощник, барыгу надо бить жадностью.

Я облокотился на липкий деревянный стол и посмотрел Кривому прямо в глаза.

– Товар горячий, спору нет. Только другой соли в Устье сейчас днём с огнём не сыщешь. Весна, рыба дуром прёт. У рыбаков улов на глазах гниёт, им солить нечем. Они тебе за эту соль руки целовать будут и последние кошели выворачивать. Ты с этих мешков втрое наваришь до заката. Восемь гривен и расходимся краями. А не хочешь – мы прямо сейчас грузим всё обратно в лодку и идём к Жмуру. Бес сказал, он тоже соль возьмет и не поморщится.

При упоминании Беса и конкурента Кривой дёрнул щекой и скрипнул жёлтыми зубами. Удар попал точно в цель.

– Жмур вас мытарям сдаст за медную полушку, – прошипел он, но по глазам было видно: крючок заглотил. – Семь гривен и ни резаной больше! По миру пускаете, лесные тати…

– Семь, – кивнул я. – Рубленым серебром. Медь и порченую монету не суй, проверю каждую. Тащи.

Барыга тяжело вздохнул, всем видом показывая, как мы его разорили, вернулся к столу и со скрипом откинул крышку сундука, стоявшего в углу. Зазвенело серебро. Кривой вытащил горсть неровных рубленых кусков, со стуком бросил на стол, потом ещё горсть, потом ещё.

– Гривны, – процедил он сквозь зубы. – Рубленое серебро. Считай, раз такой недоверчивый.

Бурилом подошёл, хмуро посмотрел на кучу монет. Взял один тёмный кусочек, попробовал на зуб. Кивнул, пересчитал кучки и сгрёб серебро в кожаный кошель. Затянул шнурок и убрал за пазуху. Теперь у ватаги был капитал. Теперь можно было вести наши дела.

– Нам не только серебро нужно, – сказал я, не отходя от липкого стола. – Мы покупать пришли.

– И чего же вам надобно, лесные люди? – Кривой скрестил руки на груди, мигом забыв, что только что плакался о разорении. Теперь он снова был торгашом.

– Жёлтый камень. Сера.

Кривой хмыкнул, задумчиво почесав грязную щёку.

– Сера… Вон, бочонок в углу стоит, давеча кожемяки приволокли. Товар вонючий, но в хозяйстве нужный. Полгривны отсыплешь – забирай.

– Четверть, – отрезал я. – Она у тебя мышами смердит и влаги из подпола набрала, сушить замучаешься.

– Ладно, треть гривны, и сами со двора тащите, – скривился барыга. – Ещё чего?

– И ещё снежная соль. Селитра.

Кривой замолчал. Его глаза его сузились.

– Селитра, – повторил он медленно. – Интересный товар. Для потех огненных, да для окороков барских. Ты зачем её ищешь, молодой? Окорока солить собрался?

– Может, и окорока.

– А может, и не окорока, – осклабился Кривой, обнажив гнилые пеньки зубов.

Мы смотрели друг на друга. Я видел, как за его мутными зенками ворочаются мысли. Жёлтый камень и снежная соль – это рецепт огня. Он это понимал, но допытываться не стал. Знал речной закон: сунешь нос глубоко – останешься без носа.

– Селитры у меня нет, – отрезал он наконец, перестав лыбиться. – Товар редкий. Мне за такие порошки башку на плаху класть не с руки.

– А у кого есть?

Кривой помолчал. Почесал грязный подбородок, скользнув взглядом по кошелю на груди Атамана.

– Есть тут один… зелейник. Грек. Осел в Каменном конце, у старой башни. Дом у него крепкий, псы во дворе злые. У него любая отрава и любой порошок сыщется. Только он с вашим братом дела не ведёт. Нос воротит.

– Серебро язык развяжет, – сказал я.

– Серебро всё развяжет… если донесёте, – Кривой снова криво ухмыльнулся. – Грек с норовом, но попытайте удачу, раз так припекло.

Бурилом кивнул на бочонок в углу.

– Это сера?

– Она самая. Забирайте.

Волк подошёл, поднял бочонок, взвесил в руках.

– Благодарствую за торг, – сказал Бурилом.

– И вам удачи, – Кривой улыбнулся, и улыбка у него была такая, что хотелось проверить, на месте ли кошелёк. – Заходите ещё, если товар будет. Всегда рад хорошим людям.

* * *

Мы шли по переулку. Волк тащил бочонок на плече, ворча под нос про вонь, тяжесть и жизнь разбойничью, в которой приходится таскать всякую дрянь вместо того, чтобы сидеть у костра и жрать мясо.

Бес шёл впереди, показывал дорогу. Бурилом – рядом со мной. Атаман молчал, думал о чём-то своём.

Я же думал о Кривом.

Что-то мне в нём крепко не нравилось. Да, он торговался, выжимая из нас серебро, но эта его улыбочка на прощание… Я знаю таких барыг. Они скалят гнилые зубы только тогда, когда уже прикинули, как вернуть свои монеты обратно. Вместе с твоей головой.

Я замедлил шаг.

– Что? – Бурилом покосился на меня, тоже сбавляя ход.