Текст книги "Речной Князь. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Гребец помолчал, оглядел ватажников, которые стояли вокруг, и добавил с ласковой злобой:

– Вы его гридь утопили. Он придёт, и то, что он с вами сделает, вы запомните. Правда, ненадолго.

Тишина легла на берег. Бурилом поднялся. Шлем висел в его опущенной руке.

– Атаман, – сказал я. – Что за Изяслав?

Атаман взглянул на меня с тоской и обречённостью. Такого взгляда я никогда у него не видел.

– Князь это, Кормчий, местный. Сотни три копий, а то и больше. Мы его людей утопили. Когда он узнает – а он узнает, – то придёт сам. С войском, которое нашу ватагу сожрёт, не заметив.

– Лучше бы нас Чернобог проклял, – вздохнул Щукарь негромко. – Проклятие хоть пережить можно.

Глава 5

Ужин накрыли у большого костра, когда солнце село за верхушки сосен и от реки потянуло стылой сыростью. Мужики притащили от Дарьи и Зои один большой котел и поставили в центр пятака. Бурилом велел кормить всех из одного котла, а Бурилом зря ничего не велит.

Пленные ели рядом с ватажниками у одного огня. После половины дня на бредне, когда ты рвешь жилы и тащишь лямку плечом к плечу с человеком, который еще утром был твоим кровным врагом, граница между «своими» и «чужими» стирается, хочешь ты того или нет. Не до конца, конечно, но достаточно для того, чтобы сесть рядом и молча хлебать варево.

Я сидел чуть в стороне, грел озябшие руки о горячую глиняную миску и молчал. Меня колотило мелкой, противной дрожью. Она шла изнутри, из-под самых рёбер – оттуда, где сегодня днём шевельнулся холод, когда я сунул руку в черную воду Быков. Откат после использования Дара бывал у меня и раньше, но сегодня он был злее обычного. Я грел ладони и тупо ждал, пока ледяные тиски отпустят грудь.

Бурилом сидел у костра напротив и задумчиво крутил в огромных руках трофейный шлем. Огонь играл на чеканке, и выбитый на стали трезубец то вспыхивал красным, то гас. Атаман смотрел на него не мигая. Потом поднял глаза и обвёл цепким взглядом пленных.

Взгляд остановился на молодом, широкоплечем парне.

– Ты. Который с камня. Как звать?

Тот поднял вихрастую голову от пустой миски. Он сидел, обхватив колени, и глаза его, как всегда, быстро бегали.

– Бес.

– Прозвище?

– Единственное имя, которое знаю. Другого отродясь не было.

Бурилом коротко кивнул, принимая ответ.

– Расскажи мне про князя Изяслава, Бес. Сколько у него людей, сколько кораблей, где стоит.

Пожилой гребец, доскребавший кашу по соседству, дёрнулся и зло уставился на Беса – молчи, мол.

Бес его взгляда не заметил. Или сделал вид, что ему плевать.

– Изяслав сидит в Городце, – заговорил он спокойно, будто рассказывал байку про речные чудеса. – Дружина – пять сотен копий. Из них три сотни дружины, остальные – лучники, да обозные. На реке у него три боевых ушкуя и два десятка лодок поменьше. Было четыре, но один вы утопили. Держит торговый путь от самого Городца до низовий. Купцы ему щедро платят за безопасную проводку.

Он помолчал, а потом добавил:

– Но всей реки он не хозяин. Выше по течению, в Залесске, сидит князь Глеб. У того силы поменьше – сотни три мечей, – но стены дубовые крепкие и зубы острые. Они с Изяславом как два матерых волка над одной дохлой тушей: вроде и не грызутся в открытую, но стоит одному отвернуться – второй сразу клыками в хребет вцепится. Потому Изяслав основные силы при себе в остроге и держит, боится спину оголить. Если он всех своих псов на вас бросит – Глеб через день уже в Городце хозяйским вином обедать будет.

– Откуда знаешь? – Волк смотрел на Беса с недобрым прищуром.

– Полгода при его дружине на весле ходил. На том самом флагмане, который вы давеча на Зуб навели.

– И теперь князя продаёшь, – пожилой гребец всё-таки не выдержал. Голос у него сорвался на ненавидящий хрип. – Своих сдаёшь, паскуда. За миску похлебки, пес цепной.

Бес медленно повернулся к нему. На долю секунды в его глазах мелькнуло что-то настолько темное и страшное, что гребец невольно дернулся, но Бес тут же спрятал это за маской злой усмешки.

– Твоего князя, дядя. Не моего, – процедил он сквозь зубы. – Я ему крест не целовал, в дружину не верстался и серебра его не брал. Меня на ту банку силой кинули и в железо заковали. И князю твоему я отработал всё, до последней капли пота, ровно в тот самый миг, когда его слепой кормчий посадил нас брюхом на камень. Насилу из цепей выбрался. Или ты думаешь, я должен был на том валуне подохнуть во славу того, кто меня кнутом кормил?

Гребец побагровел от ярости, открыл рот, чтобы выплюнуть ругательство, но Кряж, сидевший по соседству, многозначительно положил ладонь на топор. Рот гребца закрылся сам собой.

Говорил парень жестко, как гвозди вколачивал. Я опустил взгляд на его запястья – там, под разодранными рукавами, бугрились старые, уродливые шрамы. Так кожу стирают только кандальные кольца.

Всё сходилось.

Пленник, чудом выживший в крушении. Только вот была в его глазах, когда он говорил о князе, одна странность. У этого парня был к Изяславу свой личный счет, о котором он пока предпочитал молчать. Я не стал лезть ему в душу. Враг моего врага сейчас был мне нужен живым.

– Дальше, – велел Бурилом.

– Воевода Ратша, его правая рука, вёл нас сюда, – продолжил Бес. – Ратша мёртв. Вы видели как он плыл, ну а я как он в воду ушел. Не доплыл, сволочь. Его меч мы со дна и выловили.

– Это хорошо, – Бурилом сказал это без капли радости, просто отметил факт. – Если Ратшу рыбы съели, Изяслав не узнает быстро. А когда узнает?

Бес пожал широкими плечами.

– Он чухнется только тогда, когда дружина в срок не вернется. Сколько на это уйдёт – не ведаю. Может, седьмица. Пока дойти к вам, пока Гнездо сжечь, пока назад выгрести, да еще с полоном…

Я слушал и быстро прикидывал в уме. Неделя. Полторы в лучшем случае. Потом дня три-четыре, пока Изяслав соберёт карательный отряд. Ещё столько же на обратную дорогу по реке. Итого – недели полторы-две, может, чуть больше, если погода испортится.

– Когда узнает, – хриплым голосом спросил Бурилом, – сколько псов приведёт?

– Сотню. Может, полторы. Ему больше на вольную ватагу не надо.

– Кораблями пойдёт?

– По реке. Изяслав дуром никогда не прёт, он воевать умеет. Сначала разведку пустит, потом ударит наверняка. Пощады не просите. Он за одного воеводу Ратшу пол-вашей ватаги в землю положит, а уж за утопленную гридь, за такой позор – тут и говорить нечего. Вырежет всех.

Костёр сухо трещал, рыжие искры летели в холодное небо. Ватажники замерли с деревянными ложками в руках. На их закопченных лицах проступало понимание скорого конца.

– Зачем всё это рассказываешь? – Волк смотрел на Беса в упор, не мигая. – Какой тебе с этого прок?

Бес ответил ему той самой дерзкой ухмылкой.

– А мне куда деваться, ушкуйник? На голом камне подыхать неохота было. К Изяславу сейчас вернуться – он мне первому голову снесет за то, что жив остался, когда его элита утонула. Вы меня кормите, значит, вам и служу. У бродников так испокон веков заведено – кто кормит, тому и верность. Пока кормит.

Волк фыркнул, но промолчал. Логика у него была железная, а Волк такое уважал, даже когда это исходило из рта семнадцатилетнего парня.

Бурилом отложил шлем в сторону, а ватага вокруг костра уже тревожно забурлила.

Первым не выдержал Морок. Голос у него был сдавленный, будто ему наступили сапогом на горло.

– Пять сотен, – простонал он, хватаясь за перевязанную голову. – Пять сотен копий, а нас горстка. Да старики.

– Сотню приведёт, – мрачно поправил Кряж. – Бес сказал – сотню.

– Бес сказал «может, полторы»! Ты уши прочисть, полторы сотни! Это пятеро в железе на одного нашего, Кряж! Пятеро на каждого!

– Да заткнись ты, – Кряж брезгливо поморщился. – Орёшь как баба на торгу, слушать тошно.

– А ты чего молчишь⁈ Ты не понимаешь, что нам всем конец пришел⁈

Я смотрел на них поверх глиняной миски и запоминал, кто как себя ведет. То, как люди встречают весть о скорой смерти, говорит о них многое.

Морок откровенно паниковал. Голос срывался, руки ходили ходуном, глаза затравленно метались от лица к лицу в поисках хоть кого-нибудь, кто похлопает по плечу и соврет, что всё обойдется. Таких, как Морок, в ватаге набралось ещё пятеро – тех, кого страх делает громкими.

Кряж держался, но по тому, как он сжал кулаки, было видно, что внутри у него кипит котел. Он злился. Для таких упертых быков, как Кряж, злость – это единственный способ не обделаться от страха.

Лыко молчал, глядя в огонь. Брага сидел рядом с ним и мерно, с сухим вжиканьем точил нож о камень – не потому что лезвие затупилось, а потому что ему жизненно необходимо было занять трясущиеся руки.

И тут заговорил Щукарь.

– Мужики, – сказал старик буднично. – Мужики, хватит голосить по-бабьи. Сядьте на задницы и раскиньте умом.

Ватага притихла. Щукарь обвел их выцветшими глазами, пожевал губу и заговорил:

– Я на этой реке полвека живу. Видал, как сильные ватаги гибнут из-за дурости, и видал, как слабые спасаются. Закон тут один. Когда на тебя идёт сила, которую в лоб не одолеть, – уходи. Не стой столбом, не геройствуй, а уходи. В Мшанские болота отсюда два дня ходу. Дорогу через топи знаю я один. Ни одна княжья дружина за нами туда в здравом уме не сунется, потому что в Мшанах и боевой конь увязнет, и тяжелый ушкуй на брюхо сядет. Тайные гати только местные помнят. Отсидимся там до глубокой осени, пока Изяслав не уймётся и не уйдет. Потом по первому снегу тихо снимемся на север, к вольным рекам, и начнём всё сначала.

Он говорил разумно и половина ватаги уже согласно закивала. Потому что слова старика звучали как долгожданное спасение – уйти в тень, спрятаться, переждать беду. Щукарь был старый и битый жизнью. Он пережил всех своих ровесников, и если он говорит «надо уходить» – значит, надо уходить.

– А Гнездо? – жалобно пискнул Гнус, и голос у него дрогнул. – А наш «Змей»? А кузня Микулы?

– Спалят, – Щукарь равнодушно пожал плечами. В этом коротком пожатии была вся горечь человека, который слишком привык терять всё нажитое. – Спалят и Гнездо наше, и кузню. Всё, что годами строили. «Змея» с собой уведём, если успеем. Дерево топорами заново срубим, были бы руки целы.

– А драгоценная соль? – не унимался Гнус. – А зимние запасы? А железо, которое мы сегодня кровью со дна подняли⁈

– Железо на горбу унесем, сколько сможем. Остальное в землю закопаем.

– В болоте⁈ Добрые кольчуги в гнилом болоте топить⁈

– Живой мужик без кольчуги всяко лучше, чем мёртвый мужик в кольчуге, – жестко отрезал Щукарь, и Гнус заткнулся, потому что крыть эту правду было нечем.

Щукарь предлагал единственно разумное решение – по меркам этого сурового века. Уйти в чащу, спрятаться, начать с чистого листа. Так веками делали все вольные ватаги, которым не повезло перейти дорогу большой силе. Так делали и так выживали – теряя всё нажитое непосильным трудом, и начиная с нуля, голые и нищие, на чужой реке.

Только вот я прекрасно знал, чем кончается такой побег. Кончается он тем, что через год от славной ватаги остается лишь горстка одичавших оборванцев, которых режет в лесу первый встречный отряд. Без крепкого острога, без упрямого Микулы и его жаркого горна, без моих дальнобойных самострелов и косого паруса на плоскодонке – мы просто стайка бродяг. Все мои задумки ради преимущества, которые я тут ковал – всё это превратится в ничто в тот самый день, когда мы трусливо уйдем в гнилые болота.

Бурилом молчал. Лицо у него было тёмное как осенняя озерная вода. Он внимательно слушал Щукаря. По его сжатым челюстям ясно читалось, что ему поперек горла то, что он слышит. Потому что Бурилом – матерый хищник, а хищнику бегство с поджатым хвостом всегда в тягость. Но он молчал, потому что Щукарь говорил горькое дело, и возразить старику было нечего.

Нечего, если ты мыслишь как обычный человек тринадцатого века.

Я покосился на пленных. Они сидели тихо и впитывали каждое слово. На морщинистом лице пожилого гребца вновь проступала гадкая, злорадная ухмылка, от которой нестерпимо хотелось дать ему в зубы. Он чуял нашу слабость, как бродячая собака чует страх прохожего. Если сейчас ватага решит бежать – пленные это запомнят и ночью от них можно будет ждать удара ножом в спину. Потому что люди, которые решили бежать, в глазах врага уже наполовину мертвы.

А вот Бес не ухмылялся. Он быстро переводил цепкий взгляд с Щукаря на Бурилома, потом на меня. В глубине его глаз плясало жгучее любопытство, какое бывает у человека, который ещё не решил, на чью сторону выгоднее встать. Он словно ждал, кто из нас скажет сейчас что-нибудь такое, ради чего стоит рискнуть головой.

– Ярик, – Волк резко повернулся ко мне, и голос его звеняще лопнул от злости, которую он еле сдерживал. – Ты чего затих⁈ Язык проглотил⁈ Или тебе дела нет, что нас тут всех как свиней вырежут?

Все разом повернули ко мне усталые, злые, до смерти напуганные взгляды. Пленные смотрели так же цепко. Вся поляна замерла, ожидая, что скажет тощий кормчий.

Я неторопливо доел остывшую кашу. Спешить мне было некуда. Когда ты зверски голоден и промерз до костей, каша – единственное настоящее, что есть в этом мире. А всё остальное – просто пустой речной шум.

Затем вытер рот тыльной стороной ладони. Со стуком поставил пустую миску на землю.

– А чего глотки рвать? – сказал я спокойно, оглядывая напряжённую ватагу. – Тут всё проще простого. Будем бежать – сдохнем. В болотах через год от нашей ватаги и памяти не останется. Будем прятаться – тоже сдохнем. Только чуть медленнее и позорнее.

– Так что ж нам делать⁈ – Щукарь нервно подался вперёд, и в его скрежещущем голосе я ясно услышал раздражение старика, которого зеленый щенок вздумал учить жизни. – Сдаваться на милость князю⁈

Я посмотрел ему прямо в глаза, и Щукарь внезапно осёкся. Потому что в моём взгляде, видимо, совсем не было того страха, который он ожидал там увидеть.

– Бить будем, – жестко припечатал я.

Сначала над костром повисла звенящая тишина, а потом её просто разорвало в клочья.

– Чем⁈ – истошно выкрикнул Щукарь. Он вскочил на ноги, яростно тыча узловатым пальцем в сторону темной реки. – Чем ты их бить собрался, Кормчий⁈ Голой задницей ежей давить⁈ У них полтысячи копий! У них тяжелая броня! Ты нас на верную бойню ведёшь!

– Рехнулся… – в ужасе прошептал Морок, пятясь от костра в темноту, будто я прямо сейчас собирался погнать его грудью на княжеские копья. – Точно, вконец рехнулся. Сначала с Чернобогом на берегу шепчется, теперь на самого князя с голой пяткой переть вздумал… Смерти он ищет! Своей и нашей погибели!

Ватага угрожающе зашумела. Мужики вскакивали с мест, громко возмущаясь. Тот липкий страх, который Щукарь пытался унять уговорами о побеге, теперь полыхнул, как смола, и превратился в чистую ярость. Им предложили пойти на убой, и им это очень не понравилось.

– А ведь дело говорит наш Малёк, – прозвучал насмешливый голос Волка.

Он сидел у бревна и ковырял ножом землю.

– Умом ты, Кормчий, может, и тронулся, – продолжил он, глядя исподлобья. – Но подыхать в болоте, глотая тину, мне тоже не по нраву. Только старый Щукарь кругом прав. Силой их не взять. Раздавят строем и не заметят, что по людям прошли.

– Силой не взять, – согласился я. Подождал, пока гул уляжется. Все замерли. Ждали моих слов. – И числом не взять. А вот хитростью – можно.

Я покосился на пленных. Старый гребец больше не скалился. Теперь он хмурился, прикидывая – пустобрех я или набитый дурак.

Бес уставился на меня во все глаза, забыв про миску. В его взгляде горел жадный азарт. Бурилом сидел неподвижно, но в глазах Атамана я разглядел интерес матерого зверя, которому предложили не поджимать хвост перед сворой, а рискнуть шкурой.

– Как их бить – я знаю, – отрезал я, пресекая новый ропот. – Но здесь…

Я обвел взглядом поляну. Десятки ушей, а ещё чужие среди них.

– … слишком людно. Пойдём, Бурилом. Разговор не для всех.

Я кивнул на темную избу, развернулся и пошёл прочь от огня, не оборачиваясь. Кожей чувствуя как взгляды сверлят мне спину.

Краем уха услышал, как позади с кряхтением поднялся Бурилом, а следом неслышной тенью скользнул Волк – этот никогда не пропустит разговор, где решается, кому жить, а кому гнить.

Я только что пообещал невозможное. Тридцать человек против полутора сотен в железе. Теперь придётся это выполнять.

Дверь хлопнула за нашими спинами, отрезав шум ночного лагеря.

Глава 6

В избе несло дымом, горькими травами и кожей. Лучина, воткнутая в щель над столом, чадила, отбрасывая на бревенчатые стены дерганые тени. Казалось, нас тут не четверо, а целая толпа беспокойных духов.

Бурилом опустился на широкую лавку, привалился спиной к стене и вытянул раненую руку, кривясь от боли. Волк мерил избу шагами: три шага до двери, разворот на каблуках, три шага к оконцу. Половицы под его сапогами жалобно скрипели. Щукарь забился в самый темный угол, оседлал чурбак и молчал. Только глаза поблескивали из-под кустистых седых бровей. Старик ждал. Он не понимал, зачем его позвали, после того как он при всей ватаге предложил уходить в болота.

Снаружи, пробиваясь сквозь толстые бревна, шумел ночной лагерь. Я разбирал отдельные выкрики: «князь», «сотня», «на убой».

Пусть шумят. Пусть выплескивают страх. Пока они воют на луну, мы будем думать, как эту луну спустить на землю.

Волк резко остановился прямо передо мной. Его глаза горели недобрым огнем. Он чуял кровь и с нетерпением ждал, что же я предложу.

– Ну? – бросил он, упирая руки в бока. – Говори, Малёк. Ты там у костра складно пел – бить будем. Кого ты бить собрался своей тощей рукой? Княжью дружину? Полтысячи копий в железе? Да нас в фарш порубят раньше, чем мы за топорища ухватимся!

Я усмехнулся и неторопливо сел на чурбак у стола. Мельтешить сейчас нельзя. Подвинул к себе обгоревшую лучину. Пусть подождет. Тишина в таких делах стоит больше крика.

– Не дружину, – сказал я, глядя на Атамана сквозь огонь. – Корабли.

Волк осекся, так и не выдохнув набранный в грудь воздух. Щукарь в своем углу заворочался, скрипнув деревом.

– У Изяслава под два десятка посудин, – продолжил я, с прищуром оглядывая мужиков. – Три больших ушкуя, остальные – средние и лёгкие лодки. Всё стоит в Городце. Вот их мы и пустим по ветру.

Повисла такая тишина, что стало слышно, как за стеной кто-то из ватажников ругается матом, и как сипло, с присвистом дышит Щукарь.

– Сожжем, – медленно повторил Волк, будто пробуя это слово на зуб. – Корабли. В Городце. Прямо под носом у сотни гридней. Ты, Малёк, головой о банку не бился, когда мы на Зуб шли?

– Волк, – голос Бурилома прозвучал тихо, но Волк щелкнул зубами и заткнулся. – Не юродствуй.

Атаман цепко вглядывался в моё лицо. В его глазах читался интерес человека, который всю жизнь выживал чудом, и сейчас его чутье говорило – слушай этого тощего безумца.

– Дальше толкуй, Кормчий.

– Без лодок Изяславу до Гнезда быстро не добраться, – сказал я, поворачиваясь к Атаману. – По берегу, через леса и топи, он дружину не поведет – лошади ноги переломают, обозы увязнут. Пока новый флот срубит да смолой покроет – год пройдет. А то и два. К тому же князь Глеб из Залесска ждать не станет. Увидит, что Изяслав беззубый остался – сразу в горло вцепится. Не до нас ему будет.

Щукарь крякнул и вытер бороду пятерней.

– Складно плетешь, Кормчий. Как по писаному. Только как ты в Городец-то сунешься? Там дозоры на реке, стража на пирсах, там мышь не проскочит…

– «Змей» в Городец и не пойдет, – я оскалился. – Пойдем мы. Ночью и по воде.

Щукарь поперхнулся собственным вздохом. Волк уставился на меня так, будто у меня на лбу вырос третий глаз.

– По воде, – процедил Волк. – Вплавь. В весеннюю воду, от которой кости сводит через десять ударов сердца. Мимо стражи, к лодкам, которые элита стережет. И что потом, Малёк? Вынырнем и начнем зубами княжьи доски грызть⁈

Я позволил себе жесткую усмешку.

– Ты, может, и зубами будешь, если у меня огоньку не возьмёшь, – Волк хмыкнул, уставившись в мои глаза. – Мы огонь принесем. Такой огонь, который ни одна река не зальет.

Щукарь аж подскочил со своего места, едва не опрокинув чурбак.

– Огонь, который водой не зальешь⁈ – голос старика сорвался на хриплый сип. – Ты что несешь, Кормчий⁈ Сказки бабкины⁈ Такого отродясь не бывало!

– Бывало, – жестко припечатал я. – Ромеи на южных морях таким огнем целые флоты жгли. Смесь особая. Липнет к дереву намертво, жрет смолу и доски, горит жарче кузнечного горна. Водой польешь – только пуще займется, – я выдержал короткую паузу. – И я знаю, как это варево мешать.

Волк фыркнул так, что лучина на столе замигала.

– Ромеи! Которые тыщу лет как в земле сгнили! И ты, сопляк, значит, знаешь их секреты⁈

– Знаю. Дело нехитрое, если нужные камни добыть.

– А какие камни? – Бурилом спросил это так буднично, будто мы о починке невода толковали. Он один в избе не скалился и не дергался. Сидел и смотрел на меня, как смотрят на клинок – прикидывая, не сломается ли он о первый же костяк.

– Желтый камень нужен. Сера. Воняет тухлыми яйцами, когда горит. И селитра нужна – соль белая, горькая, язык холодит. Ее знахари от горячки дают, а алхимики в свои котлы крошат. И уголь жженый. Уголь-то мы нажжем, а вот соли с серой здесь нет.

– И где ты это возьмешь⁈ – Волк раздраженно взмахнул рукой, едва не зацепив потолочную балку. – У нас тут лес да гнилое болото! Комары да лягушки! Ни знахарей тебе, ни купцов! Может, тебе еще звезду с неба достать, чтобы князю в задницу засунуть⁈

Я промолчал. Волк был прав – в Гнезде таких редкостей не водилось. За ними нужно было идти к чужим людям.

Бурилом поскреб пальцами густую бороду. Глаза его сузились до узких щелок.

– Вольный Город. Устье, – глухо произнес Атаман. – Там торг не стоит. Хазары, свеи, ромеи недобитые – кого там только черт не носит. Тащат всякую дрянь со всего света. Если твоя белая соль где и есть, Кормчий, то только там.

Щукарь звонко хлопнул себя ладонью по колену.

– Горбун! – воскликнул старик. – Лекарь в Каменном конце, у кривого моста! Торгует мазями да порошками заморскими, гнида жадная. Цены дерет в три шкуры, но товар держит всякий. Ежели у кого эта дурь сыщется, так у него!

Атаман согласно кивнул. Видно тоже знал его.

Волк переводил ошарашенный взгляд с Атамана на Щукаря. До него только сейчас начало доходить, что это не пустой треп.

– Погодите… – Волк сглотнул, кадык на его шее дернулся. – Вы что, взаправду собрались? В Вольный Город идти? За какими-то порошками, про которые Кормчий сказки сказывает⁈

– А у тебя другой выход есть? – Бурилом поднялся с лавки. В его голосе залязгало железо. – В болота поведешь? Кору жрать? Или сядешь тут на задницу и будешь ждать, пока Изяслав придет и твою кишку на вертел намотает?

Волк стиснул зубы. Руки его сжались в кулаки, но он промолчал. Возразить Атаману было нечего.

– То-то же, – Бурилом снова посмотрел на меня. – Допустим, Кормчий. Дойдем мы до Города, купим твои камни. Сваришь ты эту грязь. Дальше-то что? Как мы к кораблям подберемся? Там дозоры не спят.

Я встал с чурбака. Подошел вплотную к столу. Нашел кусок угля, который Бурилом оставил после своих расчетов, и с сильным нажимом провел по доскам столешницы толстую кривую черту.

– Вот река. Вот Городец. Тут княжьи пристани. Три ушкуя стоят борт к борту. Ночью грилни спят. На самих лодках – по одному, максимум по двое сонных часовых.

– И что? – не унимался Волк. – Мы подплывем и вежливо попросим их сгореть?

– Мы оставим лодку выше по течению, чтобы видно не было, а к пристаням пойдем по воде.

Я начертил углем несколько маленьких квадратов вокруг кораблей.

– На плотиках.

Щукарь снова поперхнулся, закашлялся, застучав себя кулаком по впалой груди.

– Опять ты дурь городишь⁈ В воду⁈ Весной⁈ Да там через полверсты у тебя жилы узлом завяжутся! Ко дну пойдешь камнем!

– Никто нырять не будет, – отрезал я. – Сколотим из сухих жердей щиты в рост человека. Снизу – бревно-киль, чтобы на волне не крутило. Намажемся салом от холода. Ложишься на щит грудью, тело почти всё над водой. Ногами не бьешь – тихо подгребаешь руками. Темнота скроет.

Волк подался вперед, впившись взглядом в грязный стол.

– Подошел к ушкую, – продолжил я, постукивая углем по доскам. – Зацепил горшок со «смертью» под борт. Запалил – и тихо отходишь по течению. Пока искра до варева доберется, нас уже река на версту унесет. А когда жахнет… собирать им будет нечего.

Мужики оторопели, глядя на меня во все глаза.

– Это так, прикидки, – добавил я. – Без камней ничего не получится. Разве что Волк всё же зубами попробует, – я усмехнулся и Волк усмехнулся в ответ, оценив шутку. – Как добудем камни, тогда и план вам обрисую годный.

Волк смотрел на мои чертежи. В его глазах недоверие медленно, с хрустом ломалось, сменяясь азартом, ради которого такие люди и живут.

– Сжечь флот Изяслава… – пробормотал он, облизнув пересохшие губы. – Прямо в его логове. Да об этом слепцы на торгах песни петь будут. Если выгорит – мы станем королями этой реки.

Бурилом смотрел на стол, на черные пятна, обозначающие горшки под княжьими бортами.

– Сколько людей надо на ночное дело? – спросил Атаман.

– Человек пять, не меньше. Горшков надо будет много. Одному не утащить. Но это всё потом, Атаман. Сначала – камни. Без камней и разговор пустой.

Бурилом коротко кивнул. Он оторвал взгляд от стола и посмотрел на меня.

– Где ж мы так провинились, наймит Чернобогов, что нам тебя река принесла? – Атаман покачал головой. – Ты же наглухо дурной. Но… это выход. Если лодки спалим, время выгадаем, а там поглядим.

Волк хищно оскалился, обнажив крепкие зубы.

– А мне по нраву. Я лично с тобой на это дело пойду. Такую потеху я ни в жизнь не пропущу.

– Давайте решать, кто на торг пойдет, – прервал его Атаман. – Я – потому что барыгу Горбуна знаю, он только со мной дело иметь станет. Ты, Кормчий – потому что в порошках своих разбираешься, чтобы нас не обдурили. А Волк…

Атаман повернул голову и посмотрел на ушкуйника давящим взглядом.

– А Волк пойдет спину нам прикрывать. И чтобы я его тут одного не оставлял, пока в Гнезде моей руки нет.

Волк дернулся, словно его пнули под колено.

– А ватага⁈ Тридцать глоток без Атамана? А пленные⁈ Да они тут друг другу глотки перегрызут!

– Щукарь присмотрит, – припечатал Бурилом. – И дело у него будет такое, чтоб дурные мысли в голову не лезли.

Он повернулся к старику. Щукарь мгновенно подобрался.

– Слушаю, Бурилом.

– Трофейный ушкуй. Тот, что после абордажа взяли. Пока нас не будет – займешься им.

Щукарь кивнул, напряженно ожидая продолжения.

Я вмешался:

– Помнишь, Атаман, наш уговор? Если «Плясун» с косым парусом против ветра выгребет, поставим такую же снасть на большой боевой корабль.

Бурилом посмотрел на меня.

– Помню. Слово моё твердое.

– «Плясун» выгреб. Пора долги отдавать.

Щукарь хмыкнул, почесав узловатыми пальцами всклокоченную бороду.

– Ишь ты. Косой парус на ушкуй натягивать собрался.

– Косой парус – это половина дела, – я шагнул к старику. – Крылья нужны. Те самые боковые шверты, что не дают лодке боком по воде скользить.

Щукарь пожевал губами, прикидывая.

– Крылья… Такие же, как на «Плясуне» рубили?

– Такие, да не такие. Ушкуй в три раза тяжелее, его течением сносит как бревно. Лапы нужны здоровенные. В полтора роста мужика, из дуба. Дубина вытешет, он для первой лодки рубил, руки помнят. Микула в кузне оси железные скует и петли. А ты, Щукарь, парус сошьешь. Вместе кроили, сам знаешь как.

Старик покачал головой, но в глазах его зажегся тот самый блеск, который бывает только у хорошего мастера перед невозможной задачей.

– Парус я сошью, дело знакомое. И Дубина свои деревяшки вытешет. Только скажи мне на милость, Кормчий… На легком «Плясуне» эта твоя блажь еле поместилась, а ушкуй – зверь тяжелый, осадка глубокая. Не выйдет ли так, что мы этими крыльями ему борта выломаем к лешему?

– Не выломаем, – уверенно ответил я. – На тяжелом корабле этот рычаг как раз лучше работает. Ушкуй ляжет брюхом на воду, опустит крыло, упрется в реку и попрет как бык, хрен с курса собьешь. Вместо этих лап лучше бы киль, но тогда по мелководью не пройдём.

– Как бык, говоришь… – Щукарь с хрустом размял шею. – Ладно. Ты пока ни в чем не наврал, Кормчий. Сделаем твоего быка. Но учти – если эта скотина на первом же развороте кверху брюхом ляжет, я тебе лично уши тупым ножом отрежу.

– Договорились, – я усмехнулся, не отводя взгляд. – Уши мои, если облажаюсь.

Волк слушал наши корабельные споры молча. По его лицу было ясно, что половину слов про шверты и рычаги он не понимает, но лезть с вопросами не станет – гордость не позволяет ушкуйнику признаться, что тощий сопляк знает о кораблях больше него.

Бурилом грохнул здоровой ладонью по столу так, что лучина подскочила.

– Всё. Спели и хватит. Завтра на рассвете грузим серебро и выходим в Город. Щукарь – за старшего. Ватагу к топорам приставь, чтоб дурью не маялись. Пленных тоже к работе приставь по хозяйству.

Он поднялся во весь свой огромный рост.

– Эта задумка – чистое безумие, – сказал Атаман, глядя прямо на меня. – Но другого пути у нас нет.

Дверь избы хлопнула за нашими спинами, отрезав пропахший овчиной воздух от ночного холода.

Ватага у костров уже стихла. Люди устали бояться и разбредались по темным углам спать.

Я стоял на крыльце и вдыхал речной воздух. Где-то там, вниз по течению, ждал Вольный Город с его купцами и алхимиками. А выше, за порогами, стоял Городец, где князь Изяслав еще не знал, что его непобедимый флот скоро превратится в пепел.

Если я всё рассчитаю правильно.

А если нет – в пепел превратимся мы.