Текст книги "Речной Князь. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

– Дырка на кой-ляд? Вода ж затечет.

– Если закрыть со всех сторон – тлеющая пенька внутри быстро сожрет весь воздух, задохнется и потухнет, – ответил я, вытаскивая горячую, вываренную веревку и растягивая её у огня для быстрой просушки. – А через крохотный прокол вода не просочится. Зато дышать огневик понемногу сможет.

Работа закипела слаженно. Дубина орудовал ножом виртуозно, стружка летела во все стороны. Вскоре передо мной лежала гладкая, пожелтевшая от огня костяная трубка. Один конец забит просмоленной деревяшкой. Второй закрыт тугой пробкой с едва заметным проколом.

Пенька к тому времени высохла, встав колом и покрывшись белесым налетом соли. Я поднес её край к углям костерка. Веревка занялась мгновенно, но открытого пламени не дала. На конце расцвел яркий рубиновый огонек. Подул влажный речной ветер – огонек лишь разгорелся яростнее, с легким шипением рассыпая мелкие искры.

Я сунул тлеющую пеньку в костяную трубку и с силой вогнал верхний чопик.

– Смотри, старик.

Мы замерли, склонившись над костью. Из крохотной дырочки в деревянной затычке потянулась тонкая, едва уловимая струйка сизого дыма. Верёвка не тухла.

Я перехватил кость рукой, поднес ко рту. Зажал торчащий чопик зубами и резко дернул вниз. Пробка выскочила. Внутрь кости хлынул свежий весенний воздух, и спрятанная там пенька мгновенно вспыхнула красным глазом, готовая делиться огнем.

– Достал, открыл зубами, дунул, прижег шнур, закрыл, – я проделал всё это за пару вздохов, снова туго вогнав затычку на место. Кость приятно грела ладонь. – Хоть в ливень, хоть по горло в ледяной воде.

Щукарь завороженно смотрел на костяной футляр в моей руке. Дубина крякнул, машинально вытирая лезвие ножа об онучу.

– Драконий зуб, мать его… – пробормотал плотник. – Ты, Кормчий, точно с навью знаешься.

Я угрюмо усмехнулся и спрятал костяную зажигалку за пазуху.

– Навь тут ни при чем. Только правильный расчет и тяжелый труд. Малец!

– Ась? – чумазый подмастерье вытянулся по струнке, глядя на меня теперь с откровенным благоговением.

– Беги за Атаманом и Волком. Скажи, пусть идут сюда. Сейчас бочку с водой выкатим и проверять будем всё вместе.

Мальчишка привел Бурилома и Волка быстро. К их приходу мы со Щукарём и Дубиной уже выкатили на середину двора здоровенную, в рост человека бочку, и до краев налили её мутной речной водой.

Атаман шагнул под навес, заслонив широкими плечами солнце. Волк бесшумной тенью встал рядом. Оба молчали, глядя на меня. Они пришли смотреть не на фокусы, а на то, выживет ли их ватага через неделю.

Я молча взял длинный черный шнур, покрытый рыбной мастикой, и сразу опустил один его конец глубоко в воду, оставив на воздухе только короткий огрызок. Достал из-за пазухи костяной футляр.

Поймал взгляд Бурилома.

Зажал деревянный чопик зубами и рванул. Пробка выскочила. Я выдохнул и с силой дунул в открытое горло кости – внутри яростно, с треском вспыхнул красный глазок тлеющей селитряной пеньки.

Прижав раскаленный огневик к сухому, ничем не обмазанному срезу шнура, я дождался резкого шипения. Порох жадно сожрал искру, плюнув белым дымом.

Не теряя ни единого вздоха, я сунул руку в ледяную воду, топя само место стыка.

Вода сомкнулась над горящим концом.

Секунду ничего не происходило. Волк презрительно скривил губы, Щукарь напрягся. А потом вода в бочке задрожала.

Из-под черной, извивающейся под водой оболочки вырвался толстый пузырь сизого дыма. За ним второй, третий. Вода вокруг шнура забулькала, закипела, словно туда сунули раскаленный стальной прут. Огонь яростно грыз порох прямо внутри смоляной кишки, пробивая себе дорогу вперед, несмотря на толщу воды.

Дым рвался на поверхность крупными белыми шарами, лопаясь с влажным бульканьем. Я отпустил шнур, и он змеей забился на дне бочки, извергая из себя гарь и ярость.

Бурилом подался вперед, вцепившись пальцами в край бочки. Волк неверяще уставился на кипящую воду, забыв закрыть рот.

Огонь дошел до конца шнура. Под водой, на самом дне, глухо, как в животе у кита, ухнул хлопок. Вода в бочке вскипела, выплеснувшись через край грязной волной.

Я спокойно вытер мокрую руку о штаны и поднял глаза на Атамана.

– Огонь, который не боится воды. Как и обещал.

Бурилом перевел взгляд с дымящейся бочки на меня. В его глазах плескалось удивление. Атаман с облегчением выдохнул, словно сбросил с плеч камень, и широко оскалился.

– Вот это дело… – хрипло произнес он, хлопнув ладонью по мокрому краю бочки. – Вот теперь я в твоей задумке, Кормчий, уверен накрепко. Вода нам больше не преграда.

Он повернулся к Дубине со Щукарем и глаза его блеснули:

– Ну что, мужики. Работаем дальше. Варите своих черных змей да драконьи зубы. Соберем для князя Изяслава такие гостинцы, что он ими до самой преисподней давиться будет!

Глава 17

Пока Атаман с Волком переваривали увиденное чудо подводного огня, Гнездо продолжало жить своей привычной весенней жизнью.

У берега кипела грязная работа. Мужики столкнули на воду три долблёнки и выгребали на стремнину, разматывая за собой длинные сети. Весенний лов пошёл щедрый – рыба набивалась в ячею так плотно, что лодки возвращались к берегу с опасно просевшими бортами.

Женщины на песчаной косе споро потрошили добычу. По локоть в рыбьей крови и скользкой требухе, они перекликались через головы друг друга, и голоса их звучали довольно:

– Нюрка, соли тащи! Из того бочонка, что Атаман вчера выкатить велел!

– Да тащу я, тащу! Руки-то не казенные, вон лещ какой тяжеленный пошел!

– Ты щедро сыпь, не жалей! Нынче соли вдоволь. На всю зиму рыбы навялим, с голоду не опухнем!

Детвора деловито сновала под ногами. Никто не ныл и не прохлаждался – пацанята с натужным кряхтением таскали деревянные бадьи с водой, помогая матерям промывать улов. Девчонки помогали чистить и укладывать рыбу. Собаки крутились тут же, с рычанием выхватывая брошенные в песок потроха. Воздух был хоть топором руби – пахло речной тиной, свежей кровью и дымом от коптилен.

Я оставил Щукаря с Дубиной доделывать новую партию костяных запалов и пошёл через Гнездо, высматривая нужного мне человека. Мимо грузно протопал Микула-кузнец, волоча на плече связку железных обручей – значит, Атаман уже загрузил кузню работой.

Из-за угла поварни выскочил вихрастый пацан. Он волок огромную, не по росту, охапку колотых дров. Ноги в растоптанных башмаках разъехались на весенней грязи, и малец с разбегу влетел прямо в меня, с грохотом рассыпав поленья.

Пацан испуганно сжался, втянув голову в плечи, явно ожидая затрещины за неуклюжесть.

– Тише, малец, не расшибись, – я мягко перехватил его за худенькое плечо, удерживая на ногах. Присел на корточки и помог собрать раскатившиеся дрова обратно в охапку, отряхивая их от налипшей грязи. – Дарье тащишь?

– Ага, Кормчий… – шмыгнул носом пацан, глядя на меня огромными глазами. – Печь гаснет, велела мухой лететь!

– Молодец, хвалю за прыть, – я похлопал его по спине. – Но под ноги смотри, река торопливых не любит. Иначе и лоб расшибешь, и дрова утопишь. Беги давай.

Он просиял, перехватил охапку покрепче и умчался к поварне.

Я же свернул к дальнему краю Гнезда, где жалась к склону покосившаяся землянка с чёрной от копоти трубой. Здесь жил Пахом. Мужик лет пятидесяти, сухой, как прошлогодняя ветка, с руками, в которые глина въелась на всю оставшуюся жизнь. Когда-то он был знатным гончаром в большом городище, но потом то ли долги, то ли чужая кровь на ноже пригнали его сюда, к речным разбойникам. Теперь он лепил для Гнезда горшки, миски и прочую нехитрую утварь.

Пахом сидел у входа на чурбаке и мерно крутил ногами гончарный круг, вытягивая из кома серой глины пузатый кувшин. Рядом, на широкой доске, сохли на весеннем солнце свежие миски.

– Здоров, Пахом, – я остановился над ним, загородив солнце.

Гончар поднял голову, щуря выцветшие глаза. Пальцы его продолжали скользить по мокрой глине, не сбивая ритма.

– И тебе не хворать, Кормчий. С чем пожаловал?

Я присел на корточки рядом с кругом и вытащил из-за пазухи кусок бересты, на котором угольком жирно вывел рисунок. Толстостенный пузатый горшок размером с три мужских кулака.

– Вот таких надо много. Штук двадцать точно. Так быстро, как только сможешь вылепить и обжечь.

Пахом остановил круг. Обтер мокрые руки о грязный передник, взял бересту. Долго вертел её, задумчиво жуя губами. Затем посмотрел на меня, и в глазах его мелькнула затаенная тревога.

– Это для чего такая лепка, Кормчий?

– Для дела. Для выживания стаи.

– Для какого такого дела горшки с такими стенками дурными? – он ткнул заскорузлым ногтем в угольный рисунок. – Тут же глины в два пальца толщиной, не меньше. Под зерно не годятся – тяжелые, руки оборвешь. Под воду тоже – горло узкое, ни налить толком, ни выпить.

– Мне эти крынки нужны, чтобы громовую смесь тула насыпать. Сделать такие сможешь?

Пахом помолчал. Снова посмотрел на рисунок, потом на меня. Облизнул сухие, потрескавшиеся губы.

– Слепить-то слеплю, Кормчий. Руки помнят, глина есть. Только вот какое дело…

Он замялся, и я увидел, как на его худой, жилистой шее нервно дернулся кадык.

– Говори прямо.

– Глину дурной силой не возьмёшь, – Пахом положил бересту на колено и развёл руками. – В ней много воды сидит, иначе она не лепится. Если сырой, толстостенный горшок в раскаленную печь сунуть – вода внутри закипит дурниной. Пар из нутра рванёт так, что разнесёт твой кувшин в пыль, только черепки горячие полетят. Я так по молодости полпечи угробил, когда торопился к ярмарке.

– И что делать?

– Сушить. Долго и нудно сушить в тени, под навесом, чтоб вода сама по капле ушла. Седмицу лежать будут, не меньше. А коли стенки в два пальца, как ты просишь – и того дольше. Там воды больше, и сидит она глубоко, в самой сердцевине.

У меня в груди неприятно похолодело. Седмица. Семь долгих дней на сушку. И это минимум. Учитывая толщину, они недели две сохнуть будут. У нас нет этого времени.

– Быстрее никак нельзя? В золе прикопать, на солнце выставить? – спросил я, хотя по его лицу уже читал приговор.

– Никак, – Пахом упрямо покачал головой. – Руби мне башку, Кормчий, хоть на ремни меня режь – быстрее не выйдет. Это не моя дурь, а земля так устроена. Против неё не попрёшь.

Где-то за спиной хрипло заорал петух. Солнце грело макушку, от реки тянуло уловом. Я молча смотрел на гончара, а мысли лихорадочно бились в черепе.

Он не врал и не пытался набить цену. Природу вещей не обманешь. Вода в глине – это закон. Если при нагреве ей некуда деваться, она превращается в пар и разрывает горшок изнутри.

Если некуда деваться…

А если дать ей выход?

Из-за моей спины выросла тень.

Волк подошел неслышно и остановился над съежившимся гончаром.

– Ответишь за свои слова, Пахом? – Волк чуть наклонился, заглядывая гончару в выцветшие глаза. – Потому что нет у нас этой седмицы.

Пахом сглотнул, вжимая голову в худые плечи, но Волк не дал ему вставить и слова.

– Пока ты свои горшки в теньке сушить будешь, княжьи люди придут, – продолжил Волк. – И нас всех тут на колья посадят. Всю деревню. Ватагу, и баб, и сопляков. От тебя сейчас всё зависит, Пахом. От тебя и от твоих горшков. Не слепишь вовремя – мы все покойники.

Гончар аж посерел. До него вдруг дошла вся чудовищная тяжесть того, что мы просили. На его гончарный круг только что положили жизни всего Гнезда.

– Я бы рад, Волк… – сухие губы Пахома задрожали, он умоляюще посмотрел сначала на десятника, потом на меня. – Жизнью клянусь, рад бы! Да только вода в толстой глине закипит дурниной. Порвет горшок в пыль, если сырым в лютый жар сунуть. Хоть прямо тут меня режьте, быстрее земля сохнуть не станет.

Волк перевел взгляд на меня.

– Что делать будем, Кормчий? Без этих твоих горшков мы княжьи ладьи не спалим. С пустыми руками на кольчужников полезем?

Я не ответил. Сидел на корточках рядом с Пахомом, смотрел на сырой серый ком, и в голове моей лихорадочно крутилась мысль.

Вода кипит. Пар рвёт стенки изнутри. Потому что ему некуда деваться. Глина плотная, она держит пар внутри стеной, и он разносит кувшин в клочья.

А если сделать так, чтобы пару было куда выходить?

Я поднял с земли кусок глины, с силой размял в пальцах. Вязкая, липкая, тяжелая от воды, но если замешать в неё то, что при обжиге сгорит дотла и оставит пустоты… Свищи, через которые пар сможет выйти наружу, как дым через трубу, не разрывая горшка…

Солома нужна, вот что. Сухая солома выгорит начисто, оставив после себя только пепел и дырки.

Но одной соломы мало. Она сделает горшок ноздреватым, как губка, и он просто осядет и развалится в печи под собственным весом. Нужно что-то ещё, что-то жесткое. То, что уже не боится огня и будет держать форму, как костяк, пока сырая глина вокруг сохнет и каменеет.

И тут меня осенило.

Печной бой. Черепки. То, что в моем мире называли шамотом. Жжёная глина, перемолотая в мелкую крошку. Она уже прошла через огонь, в ней нет ни капли воды. Если замешать эту крошку в сырую массу, она станет каменным скелетом горшка.

– Пахом, – я резко повернулся к гончару. – Ты когда-нибудь замешивал в сырую глину битые черепки?

Старик моргнул, переводя дух.

– Черепки? Ну… бывало дело. Когда глина чересчур жирная попадалась. Подмешивал толчёный бой, малую горсть, чтоб миски не трескались. А что?

– А если добавить много? Половину на половину – сырая глина и толчёные черепки?

Пахом нахмурился, забыв про страх. Ремесленник в нём взял верх.

– Вполовину? Не пробовал так отродясь… Но думка здравая. Черепок – он уже мёртвый, жара не боится, воды не пьет. Если его так густо замешать, масса колом встанет, воду быстро отдаст…

– А если ещё сухой соломы мелко порезать и туда же вмять?

– Соломы? На кой-ляд?

– Солома сгорит в печи и оставит пустоты в стенках. Через эти пустоты твой пар от сырой глины выйдет наружу, не разрывая горшка!

Пахом смотрел на меня, открыв рот. В его выцветших глазах медленно разгоралось понимание. Он знал глину лучше, чем я когда-либо буду знать и нутром чуял, что эта безумная задумка сработает.

– Печной бой, резаная солома и глина… – пробормотал он, разглядывая свои грязные ладони. – Месиво выйдет грубое, шершавое, на вид – погань редкостная. За такой горшок на торгу в морду плюнут. Но если ты прав, Кормчий… Если в самый лютый жар сунуть…

– Я прав, – отрезал я и поднялся на ноги. – Но надо проверять.

Я повернулся к главному бойцу.

– Волк, собирай своих людей. Сила нужна. Мне нужны битые горшки – всё, что есть в Гнезде. Треснутые корчаги, черепки. Всё, что уже побывало в огне. И кувалды тащите – будем бить всё это в мелкую крошку.

Волк хмуро и брезгливо скривился.

– Черепки по помойкам собирать?

Он сверлил меня взглядом несколько долгих ударов сердца. Затем рыкнул с усмешкой:

– Сделаем.

Он круто развернулся и зашагал прочь, на ходу выкликая своих бойцов.

Через малую четверть у землянки Пахома собралась хмурая толпа.

Волк привел своих. Десяток крепких лбов привыкших играть топорами, а не ковыряться в грязи. Впереди переминался с ноги на ногу здоровенный детина по прозвищу Лыко. Он пришел с кувалдой. Остальные тоже притащили кто обух, кто толстое полено.

– Слушайте все, – я обвел их внимательным взглядом, пресекая любой шепоток. – Нужно собрать по всему Гнезду битую глину. Осколки мисок, старые кирпичи, треснутые корчаги – всё, что уже побывало в огне. Тащите сюда.

Мужики переглянулись. Лыко недоуменно почесал затылок под глубоко посаженной шапкой.

– Черепки? Это те, что бабы на помойные ямы кидают?

– Они самые.

– И на кой-ляд нам этот мусор, Кормчий? – подал голос другой боец, шрамированный мужик с кривым носом. – Мы что, посуду клеить будем? Бабье дело какое-то.

– Мы будем бить их в пыль, – отрезал я, ткнув пальцем в сторону пустой доски у гончарного круга. – Из этой крошки Пахом вылепит нам толстые кувшины, которые не разорвет в печи. В эти кувшины мы будем громовую смесь набивать. Понятно?

Упоминание громовой смеси подействовало безотказно. Кривые усмешки разом слизнуло с лиц. Эти люди своими глазами видели, что сделал один горшок со старой лодкой.

– Ну, коли для дела… – Лыко перехватил свой киян поудобнее.

Бойцы разошлись по Гнезду. Скоро со всех сторон посыпалась забористая ругань. Лыко басил где-то за углом, кто-то из дружинников лаялся с женщиной, не желавшей отдавать надтреснутую, но любимую корчагу.

Пока они собирали мусор, я присел рядом с Пахомом.

– Слушай внимательно. Замес будет как решили: половина твоей обычной глины, а половина – этот толчёный бой. Бить будем в мелкую крупку, чтоб под пальцами почти не ощущалось. И сухой соломы туда вмять, не жалея.

– Сколько соломы брать? – гончар собрался и готовил глину.

– Горсть на каждый ком. Чтобы соломины прямо торчали из стенок.

Пахом кивнул, машинально разминая в пальцах влажный серый комок.

– Смесь выйдет лютая… – пробормотал он. – Тяжелая, грубая. Горшки получатся ноздреватые, как пемза, и шершавые.

– Мне с них воду не пить. Мне надо, чтоб они держали начинку и не лопались в огне.

Вскоре к землянке потянулись первые сборщики. Лыко приволок в подоле рубахи целую гору битой посуды с помойки. Шрамированный притащил старую корчагу. Женщины, прослышав, что бойцы Волка зачем-то потрошат помойки, из любопытства потянулись сами, неся битые миски и печные обломки.

Когда куча разномастных черепков выросла мне по колено, я поднял руку.

– Хватит. Теперь – бить.

Я расстелил на земле толстую дерюгу и сгрёб на неё первую порцию обломков.

– Толочь в муку, – скомандовал я мужикам. – Начали!

Лыко крякнул, размахнулся и со стуком опустил свой деревянный молот на кучу. Черепки хрустнули, брызнув во все стороны осколками, и над дерюгой тут же поднялось облако сухой пыли.

Мужик закашлялся, сплевывая рыжую слюну.

– Тьфу, дрянь! В самую глотку лезет!

– Бей давай, не ной! – рявкнул Шрамированный, опуская свое бревно рядом.

Работа закипела. Деревянные обухи мерно ухали, перемалывая глину. Хруст стоял такой, будто великаны жевали кости. Облако рыжей пыли повисло над землянкой, толстым слоем оседая на потных лицах и бородах.

Спесивая «белая кость» стремительно превращалась в чумазых, рыжих истуканов. Они злились, плевались, ворчали, но били. Никто не хотел умирать на княжеских копьях.

– Бабье дело, мать его… – сипел Лыко, с размаху обрушивая киян. – Посуду толочь. Скажи кому – на смех поднимут.

– Зато башка на плечах останется, – огрызнулся кто-то из его товарищей из пыльного облака. – А кто засмеётся – тому этот горшок прямо в пасть и засунешь.

– Оружие вы куете, Лыко, а не бабьим делом маетесь, – бросил я, шагнув ближе к пыльному облаку.

Кияны на мгновение замерли. Чумазые мужики исподлобья уставились на меня.

– Когда громовая земля внутри полыхнет, этот горшок лопнет, – не повышая голоса, но веско продолжил я. – И каждый острый черепок, каждую крошку, что вы сейчас толчете, швырнет во все стороны не хуже стрелы. Мясо до костей высечет. Сами видели, что от лодки осталось, так там крынка обычная была толщиной всего ничего. Так что бейте злее, мужики. Вы сейчас княжьим людям смерть месите.

Лыко переглянулся с товарищами, стер грязным рукавом пот со лба, оскалился и перехватил рукоять поудобнее.

– Слыхали Кормчего? – рявкнул он. – А ну, навались! В пыль стереть!

Деревянные обухи с удвоенной яростью обрушились на глину.

Я стоял рядом с Пахомом и следил за помолом. Гончар то и дело запускал руку в рыжую кучу, растирал крошку между пальцами, хмурился.

– Крупно еще, – выносил он приговор. – Вон те острые куски в тесте мешаться будут, руки в кровь издерут.

– Слыхали⁈ – кричал я сквозь пыль. – Мельче бей! Чтоб как крупа была!

К закату солнце стало красным от висящей в воздухе пыли. Дерюга была полна. У нас набралось три ведра мелкой, шершавой крошки. Дружинники Волка побросали дубины, тяжело дыша и растирая гудящие поясницы.

Пахом не стал ждать. Он высыпал жженую крупку в большое деревянное корыто, навалил туда же сырой глины и щедро плеснул речной воды. Затем бросил туда две огромные охапки мелко посеченной соломы и полез в корыто по локоть.

Месил он с натужным кряхтением, выворачивая неподатливую массу. Его узловатые пальцы ломали глиняное тесто, выдавливая лишний воздух, вминая жесткую крошку и солому в серую жижу. Я помогал по мере сил, ну и Лыко взялся. Втроём дело споро пошло.

Наконец, Пахом с выдохом вырвал руки из корыта и обтер их о дерюгу.

– Готово дело, – сипло сказал старик. – Лютое месиво вышло. Жирное, но колом стоит.

Он сел за свой круг, бросил на него ком и толкнул ногой маховик.

Грубая, усеянная соломой глина ложилась под пальцы неохотно, сопротивляясь. Это была уже не та покорная смесь, к которой привык мастер. Медленно, с натугой, на круге начал вырастать толстостенный, пузатый горшок с узким, коротким горлом.

Первый. За ним второй.

К тому моменту, когда над рекой сгустилась ночная темень, перед землянкой на досках стояло восемь сырых кувшинов, с торчащими во все стороны желтыми соломинами. Выглядели они паршиво, но когда я осторожно обхватил один из них ладонями, он оказался удивительно крепким. Стенки не «дышали» и не проминались под пальцами, как у обычной сырой лепки. Шамот держал форму.

Пахом вытер пот со лба, оставляя грязную полосу, и с затаенной тревогой посмотрел на меня.

– Вылепил, Кормчий. Теперь в печь?

– В печь, Пахом, – ответил я. – Разжигай горн.

* * *

Деревня постепенно затихала. Женщины загнали мелюзгу по избам, мужики разбрелись кто куда – одни завалились спать, отдав все силы тяжелому дню, другие пошли сменять дозорных, третьи цедили остатки браги у тлеющих костров. От реки тянуло стылой сыростью, где-то в лесу монотонно ухала неясыть, а цепные псы время от времени взбрёхивали в темноту.

И только у землянки Пахома яростно ревел огонь.

Гончарный горн был старым, сложенным из дикого камня и щедро обмазанным глиной. С низким жерлом и короткой трубой. Пахом раскочегарил его, и теперь внутри горело ровное пламя. Жар от него обжигал даже с пяти шагов, мгновенно высушивая губы и стягивая кожу на лице.

Восемь сырых горшков стояли на доске у самого зева печи. Пахом смотрел на них так, как смотрят на собственных детей, которых своими же руками отдают на плаху.

– Не по ремеслу это, Кормчий, – прохрипел он, не сводя глаз с огня. – Всю жизнь я горшки сушил перед обжигом. Батя мой так делал, и дед его учил. А тут – сырую землю прямо в пекло. Сердце кровью обливается.

– Понимаю, Пахом, – я положил ладонь на его плечо. – Но другого пути нет. Если твое месиво сработает – мы успеем наделать припасов к сроку. Если нет…

Я не договорил. Если нет – вся задумка пойдет прахом, и против княжеского флота мы выйдем с голыми руками.

В круг света шагнул Бурилом. Атаман встал у самого жара и молча уставился в ревущее пламя. Чуть позади него маячил Волк. Десятник застыл на границе света и тени, и отблески огня плясали в его глазах.

– Ну, Пахом, – Атаман коротко кивнул на доску с нашими поделками. – Твое время. Чего тянуть.

Я отступил на шаг, уступая место мастеру.

Хромой гончар мгновенно преобразился, вся его суетливость исчезла. Он натянул толстые, задубевшие рукавицы из грубой сыромятины, привычным движением обмотал нижнюю половину лица мокрой тряпицей и перехватил обеими руками длинные, потемневшие от огня клещи.

Сноровисто подцепил первый сырой горшок. Шагнул к раскаленной пасти, присел, щурясь от жара, и плавно задвинул нашего уродца в самое сердце горна.

– Пошел, родимый, – донеслось из-под мокрой тряпки.

Он отпрянул, выдохнул раскаленный воздух и тут же взялся за следующий. Один за другим Пахом отправил все восемь сырых заготовок в ревущее пламя.

Закончив, гончар положил на землю раскалившиеся на концах клещи, и со скрипом задвинул заслонку жерла, разом отрезая нас от невыносимого пекла.

Теперь оставалось только ждать.

Мы стояли у горна втроём – я, старый гончар и Атаман. Волк так и остался маячить в темноте за спиной. Из сонного Гнезда доносились редкие ночные звуки: скрип калитки, кашель, далекий плеск воды о борта долбленок. Но здесь, у печи, весь мир сжался до рёва пламени.

Пахом стоял неподвижно, вцепившись пальцами в грязный передник, и беззвучно шевелил пересохшими губами – то ли молился речным духам, то ли проклинал меня за угробленный труд.

Время потекло медленно. Я начал считать удары собственного сердца. Десять. Двадцать. Пятьдесят. Сто. Горн гудел ровно, белое пламя пожирало дрова, и пока ничего не происходило.

Бурилом переступил с ноги на ногу.

– Долго еще пытать будем? – нетерпеливо спросил он.

– Не знаю, – честно ответил я, не сводя глаз с заслонки. – Если должно рвануть – рванёт в первые минуты, как только влага внутри закипит. Если продержатся дольше – значит, выстоят.

– А если…

Он не договорил.

Из-под заслонки донёсся резкий, сухой щелчок, пробившийся даже сквозь шум огня – будто кто-то с силой переломил ветку.

КРАК!

Пахом охнул и отшатнулся. Я застыл на месте, перестав дышать. Бурилом резко подался вперёд, вглядываясь в щель горна.

Тишина. Только рев пламени.

И следом – КРАК!

Второй щелчок. Такой же сухой и страшный.

Затем третий.

– Полопались… – сипло выдохнул Пахом. Плечи старика поникли. – Всё зря, Кормчий. Рвёт их в труху…

Я не ответил. Стоял, вцепившись пальцами в бедро, и ждал. Четвёртый? Пятый? Сколько их там лопнет, все восемь?

Внутри горна вдруг протяжно зашипело. Из узкой трубы над печью, перекрывая дым, резко ударил белый клуб пара. Гул пламени внутри изменился, стал тяжелее, будто огонь захлебывался.

Мы стояли во тьме у раскалённого камня и не знали – уцелело ли в этом пекле хоть что-то, или наша надежда сжечь княжеский флот прямо сейчас превратилась в груду бесполезных черепков.