Текст книги "Речной Князь. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 15

Слепящая вспышка, а потом сухой треск ударил по перепонкам.

Я вжался в песок, закрыв голову руками. Над спиной со свистом пронеслось каменное крошево. Следом на берегу зашлёпало. Я поднял голову, сплюнул скрипящий на зубах песок, щурясь от серного дыма, и уставился на берег.

Долбленку выпотрошило. Взрыв разворотил брюхо, выломал шпангоуты, раскидав вокруг щепу. Остатки лодки полыхали. Взрыв раскидал во все стороны кипящую смолу с серой. Черные кляксы впились в дерево, брызнули на песок и упали прямо в реку. На поверхности воды с шипением плясало пламя. Огонь жрал смолу прямо на волнах, и река не могла его затушить.

Из-за насыпи донесся сдавленный вскрик, а следом – трехэтажный, искренний мат. Ватага посыпалась из укрытия.

– Мать твою за ногу… – выдохнул Дубина, ошалело таращась на горящую воду. – Оно в реке горит!

– Гляньте сюда! – заорал кто-то из мужиков, указывая на сосну шагах в тридцати. В ствол, пробив толстую кору, впился кусок камня. – Нас бы в решето пустило!

– Чернобогово варево… – крестились женщины, пятясь обратно к деревьям.

Только малышне было весело. Они воспринимали всё как интересную игру и уже носились вокруг, норовя подцепить палкой горящую смолу.

Я поднялся на ноги. Губы сами собой расползлись в оскале. Сзади захрустел песок – Бурилом перевалил через насыпь. Следом двинулся Волк.

Атаман замер в трех шагах от пылающего остова. Жар бил в лицо, но Бурилом смотрел, как огонь прогрызает дерево насквозь. Волк опустился на корточки возле куска борта, отлетевшего на десяток шагов. Ковырнул ножом. В доску на два пальца вглубь впился острый голыш.

– Камень, – сипло выдохнул Волк и поднял на меня взгляд. – Оно плюется камнями, Малёк… Такая дрянь щит навылет прошьет и кости в кашу смелет.

– А огонь речной водой хрен зальешь, – гулко добавил Бурилом. – Бадью выплеснешь – только по палубе разнесет.

– Ну и дрянь ты наварил, Кормчий, – Волк оскалился. – Чистая смерть.

Бес и Гнус жались позади. Гнуса била дрожь, а бывший каторжанин с ужасом пялился на свои черные от сажи пальцы.

– Мать честная… – выдавил Бес. – Мы же это… пестами долбили. Голыми руками в бадье мяли…

– И дальше мять будете, – отрезал я, подходя к ним вплотную. – Без искры грязь смирная, но чиркнешь рядом кресалом – хоронить будет нечего. Раскидает по кустам вместе с лодками. Усекли?

Они судорожно закивали.

Бурилом оторвал взгляд от костра. Посмотрел на меня, потом перевел взгляд на Гнуса с Бесом.

– У нас Кормчий со смертью рука об руку ходит, – громко, так, чтобы слышала вся притихшая ватага, произнес Атаман. – А теперь, выходит, и вы тоже. Не испугались с такой дурью возиться. Молодцы. Добро потрудились.

Гнус выпятил впалую грудь, мгновенно забыв про дрожь. Бес вытер черные руки о штаны и коротко, с достоинством кивнул. Быть отмеченным Атаманом перед всей стаей – это дорогого стоило.

Бурилом подошел ко мне вплотную.

– Сколько наваришь? – спросил он.

– Селитры хватит на пять средних бочонков, – прикинул я. – Там дури будет раз в тридцать больше, чем в этой крынке. И еще горшков двадцать слепим, палубы издали закидывать.

Ладонь Атамана опустилась мне на плечо. Пальцы сдавили ключицу.

– Вари свою пыль, Кормчий. Изяславу гостинцев добрых свезём, – процедил Бурилом. – А сейчас пошли в избу. Будем рядить, как эту смерть князю за пазуху засунуть.

* * *

В избе Атамана было тепло и пахло овчиной. Сквозь натянутый на крохотное оконце бычий пузырь едва сочился мутный, серый свет, не способный разогнать тени по углам.

Мы расселись вокруг стола. Бурилом привычно занял место во главе, по правую руку от него по-хозяйски устроился Волк, а по левую мрачной тенью замер Щукарь. Я же опустился на скрипучую лавку как раз напротив Беса. Тот ссутулился над столешницей, уставившись в одну точку. Его черные от угля пальцы всё ещё мелко подрагивали – картина горящей на реке воды никак не шла у него из головы.

Бурилом, не проронив ни слова, придвинул к нему увесистую деревянную кружку. Бес вцепился в неё обеими руками, словно утопающий за брошенную веревку, припал губами к краю и выхлебал кислое пойло до самого дна в несколько жадных глотков. Затем тяжело выдохнул и утер пену грязным рукавом.

– Полегчало? – сухо поинтересовался я.

Бес медленно поднял на меня мутные, усталые глаза.

– Чего тебе надо, Ярик? Я к Атаману не вхож, а значит позвал ты меня неспроста.

– Правды, – я уперся локтями в доски стола. – Мы знаем, что ты бывший каторжанин, и свою спину на княжьих веслах рвал. Вместо того, чтобы не лезть в наши дрязги и сидеть себе смирно, ты повел себя иначе. Выложил всё про князя, резал с нами людей в городе. Сегодня своими руками месил смерть, прекрасно зная, что мы пойдем жечь княжий флот. И ты даже не подумал сбежать.

Я подался немного вперед, ловя его взгляд.

– Наемники и случайные попутчики за чужую идею в пекло не лезут. В пекло по доброй воле лезут только мертвецы и мстители. За что ты готов сдохнуть, Бес? Чем тебе лично Изяслав так поперек горла встал? Про вёсла не говори мне. Многие бегут с галер и даже не мечтают отомстить хозяевам, а если и мечтают, то до дела не доходит.

В избе повисла тишина. Щукарь хмуро почесал всклокоченную бороду. Волк неторопливо достал из ножен нож и принялся с легким хрустом точить палочку, не сводя с Беса немигающего взгляда.

Бес долго молчал. Он безотрывно смотрел на пустое дно своей кружки, а кадык на его тощей шее нервно дергался. Когда он наконец заговорил, голос его звучал глухо, будто доносился из-под земли.

– У меня брат был. Младший. Стёпка звали.

Он тяжело сглотнул, собираясь с мыслями, словно каждое слово давалось ему с боем.

– Батя мой задолжал княжьим мытарям. Не помню уже сколько серебра, да это и неважно. Зима тогда выдалась лютая, весь скот пал. Платить нам было нечем, вот мытари и забрали нас обоих в счет долга. Сказали, мол, отработаете на княжьей ладье, пока всё не закроете. Нас кинули на весла и приковали одной цепью за ноги к деревянной банке.

Голос Беса надломился, превратившись в хриплое карканье.

– Стёпке всего двенадцать вёсен исполнилось. Он там и года не вытянул. Жилы себе порвал, а потом лихорадка его сожрала. Когда он преставился, я просил надсмотрщика отдать тело. Хотел, когда к берегу пристанем, земле его предать по-людски, по обычаям старых богов. И знаешь, что эти мрази сделали? Отбили кувалдой замок на цепи и просто выкинули малого за борт. Прямо на корм рыбам. На моих глазах.

Бес резко вскинул голову и посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд зашуганной, побитой собаки исчез без следа. Там, на самом дне расширенных зрачков, тлела такая черная, лютая ненависть, что от неё впору было прикуривать фитили.

– Я четыре долгих года на той цепи гнил, – процедил он сквозь зубы. – Четыре года смотрел на эту проклятую воду и думал только об одном. Мытари, надсмотрщики, тот сытый сотник, который ладьей командовал – это всё верные псы Изяслава. Они все кормятся с его руки. Я хочу видеть, как горит его флот. Хочу слышать, как эти твари воют, когда твой огонь начнет жрать их заживо прямо на палубах. Хочу, чтобы Князь умылся кровью и подавился пеплом.

Бес с силой ударил, перемазанным сажей кулаком по столу. Доски жалобно скрипнули.

– Я помогаю вам, чтобы убивать княжьих людей, Кормчий. И если твоя серая пыль мне в этом поможет – я буду жрать её пригоршнями.

Никто из ватажников даже не шелохнулся.

Бурилом только одобрительно крякнул. Волк перестал ковырять щепку – он безошибочно почуял в Бесе своего. Такого же загнанного зверя, живущего одной лишь кровью и неоплаченными долгами.

Я медленно кивнул. Месть – самый надежный якорь в этом проклятом мире. Она держит людей куда крепче, чем звонкое золото, страх или пустые клятвы.

– Добро. Спалим их всех, – ровным голосом сказал я. Подвинул к Бесу кусок чистой бересты и бросил сверху обгорелую головешку из очага. – Тогда бери уголь. Рисуй Городец. Показывай, где стоят княжьи корабли и как устроена их охрана.

Бес сгрёб бересту и низко склонился над столешницей.

– Вот тут Городец, – он с хрустом впечатал чёрную полосу в доски. – Пристань длинная, плотно забита ладьями. А вот тут река делает узкий залив.

Уголь скрипел по дереву. Бес вбивал линии с такой злобой, что крошились края головешки. Похоже, крепко въелась в его шкуру эта пристань.

– Вход на ночь перекрывают толстой цепью. По берегам – две башенки. На них караул. Четверо псов.

Я внимательно смотрел на угольные черты. Узкое горло, перечеркнутое цепью. Прямо за ней, по центру, Бес нарисовал три больших княжьих ушкуя. Бурилом навис над столом.

– Ну, Кормчий. Пыль твою громовую мы сегодня видели. Выкладывай. Как мы это добро под стражей к кораблям потащим?

Я забрал у Беса остаток головешки. По спине пробежал холодок предвкушения – план, который я крутил в голове последние дни, теперь складывался в идеальную картину.

– Ночью рать спит в городе, – я обвел три больших ушкуя жирным кругом. – Корабли пустые, на них только ночная стража. Как я и говорил, без флота Изяслав к нам по болотам не пройдет. А эта их цепь нам только на руку. Они сами заперли свои ладьи в клетке.

Я оглядел внимательно слушающих мужиков и начал рубить суть:

– Сколотим четыре небольших плотика из сухостоя. Вымажем сажей и сами вымажемся, чтоб в темноте не отсвечивали. На них положим пять бочонков с нашей смесью, но просто так их в воду не пустишь. Бочонки мы обмотаем пеньковыми канатами и щедро, в три слоя, зальем варом. Смола не даст порошку отсыреть, даже если волна плеснет.

– А к кораблям как крепить будешь? – прищурился Волк. – Их по воде болтать будет. Уплывут.

– Не уплывут. Микула скует нам железные крючья и ввяжет их в канаты на бочках, – я усмехнулся. – По воде пойдут четверо или пятеро пловцов. Подведем плоты под самые борта княжьих флагманов. Цепляем железные крючья прямо за доски обшивки у самой ватерлинии, запаливаем фитили и уходим.

Я ткнул перемазанным в угле пальцем в горло залива.

– Бочки будут висеть прямо на бортах. Когда рванет – днища им вырвет с мясом. Эти три остова мгновенно пойдут на дно и перекроют выход к цепи остальному флоту.

Волк выдернул нож из стола.

– А остальные? Если загорится, из Городца сбежится гарнизон. Они попытаются растащить ладьи или потушить!

– Выхода из залива уже не будет, хотя они попытаются, – мой голос лязгнул железом. – Они бросятся в воду спасать добро и вот тогда вступаете вы с Атаманом.

Я отложил уголь. Схватил деревянную ложку и кусок сыромятного ремня. Быстро намотал ремешок на черенок, сделав на конце широкую петлю.

– После взрыва вы подойдёте и встанете на «Плясуне», шагах в восьмидесяти. Горшок рукой так далеко не кинешь – пупок развяжется, поэтому делаем посошную пращу.

Я положил кусок угля в ремень и махнул ложкой.

– Вместо ложки возьмём шест в полторы сажени. Праща будет одна, чтоб вы на лодке друг друга не перекалечили оглоблями. Один кладет смерть в петлю и дает огонь, второй берет шест двумя руками, делает замах и бьет. Потом меняетесь. Праща позволит бросать горшки кучно. Вы засыплете эту запертую шелупонь огнем. Те, кто прибежит с берега спасать ладьи, сгорят вместе с ними.

Тишина наступила такая, что стало слышно, как с шипением горит свеча. Бурилом дышал тяжело. Волк стиснул рукоять ножа, впившись взглядом в рисунок Беса.

– Мы придём, сожжём их к лешему и уйдем, – рыкнул я, оглядывая по очереди мужиков.

– Запереть в углу и сжечь всё дотла… – хрипло выдохнул Атаман. Он оскалился, и в этом оскале читалась ярость загнанного медведя, который нашел способ сломать охотнику копье. – Люто. Изяслав утром выйдет на берег, а там одни головешки плавают. Оставим суку на берегу выть! Только кто в воду ледяную пойдет бочонки вязать?

– Гнус, Рыжий, Бес и я, – отрезал я.

Щукарь подавился воздухом. Бурилом сдвинул брови так, что они сошлись в одну черную черту:

– Ты белены объелся, Ярик⁈ Ты со своим тощим хребтом там окочуришься быстрее, чем доплывешь! Сдохнешь и всё дело на дно утянешь!

– Выдержу, – я встретил его давящий взгляд, не моргая. – У нас нет права на осечку. Если хоть один фитиль зальет волной, если крайние корабли не рванут – Изяслав спасет флот и придет сюда. Я не доверю свой огонь чужим рукам.

Бурилом заиграл желваками. Он смотрел на мою впалую грудь, но видел перед собой Кормчего, который готов зубами грызть, лишь бы обескровить врага.

– Сам в ледяную воду лезешь… – прорычал Атаман с невольным уважением. Он грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнула пустая кружка. – Ладно! Быть по-твоему! Завтра начинаем тесать шест и варить пыль. Скоро Князь останется без ног!

Бурилом выдохнул и опустился на лавку. Доски жалобно скрипнули под его тушей.

– Слова сказаны. Теперь дело за мозолями. Кормчий, режь работу на куски.

Я кивнул и ткнул пальцем в Волка.

– На тебе и Атамане – шест для пращи. Дуб или ясень, прямой, в полторы сажени. На конец насадите кожаную петлю из толстой сыромятины. И начинайте кидать камни.

Волк оскалился:

– Камни-то на кой?

– Глаз набить. Праща – не лук, с первого раза в цель не положишь. Берёте булыжники весом с горшок и швыряете в реку. К седмице вы должны класть камень в старую лодку на воде с восьмидесяти шагов. Не рядом с ней, а прямо в неё.

– Это мы выдюжим, – Бурилом хрустнул кулаками. – Дальше.

Я повернулся к Бесу. От его черных рук всё ещё тянуло кислым серным духом.

– Ты, Гнус и Рыжий берете дальний сарай. Тот, что на отшибе. Будете бить пыль. Работать только по солнцу, ночью чтоб духу вашего там не было. Внутрь с железом и кремнем не заходить, ножи оставлять за порогом. Замес делать, как я учил – уголь и серу в труху, потом селитру. Одно неверное движение, Бес и вас по кустам раскидает. Помни об этом и контролируй. На тебе всё это дело, пока я занимаюсь другим.

Бес сглотнул, лицо у него стало серым, как зола.

– Сделаем чисто, Кормчий.

– Во что паковать эту дурь будем? – хмуро встрял Щукарь. – В Гнезде столько пустой посуды не сыщешь. Бочонки нужны, кувшины крепкие.

Я посмотрел на старику:

– У нас в Гнезде Пахом-гончар живёт, так?

– Жив хромой. Бабам плошки лепит да корчаги.

– Запрягу его по полной. Мне нужно двадцать горшков с толстыми стенками, в палец толщиной. Бочонки либо готовые возьмём, если есть, либо Дубина справит. Пять штук, небольших, чтоб один человек в воде удержал.

Бурилом хлопнул ладонью по колену, подводя черту:

– Стало быть, так. Я и Волк – шест и камни. Ну и плотиками заёмемся. С килем ты говорил? – я кивнул. – Бес с парнями – смерть толкут. Щукарь – с кораблём работать продолжает. А ты, Кормчий?

– А я буду над вами стоять, чтоб никто не накосячил и работать там, где буду нужнее всего.

Волк криво усмехнулся:

– Пот ручьями потечет.

– Лучше пот сейчас, чем кровь через седмицу, – отрезал я. – Если Князь придёт раньше, вашу работу можно будет пустить на растопку.

Бурилом поднялся, подпирая макушкой потолок.

– Слышали Кормчего? За дело, рванина. Пока солнце высоко.

Мы все поднялись, собираясь разойтись, но Щукарь глухо кашлянул, останавливая ватагу. Он смотрел на меня, и лицо у него было по-мужицки цепким, въедливым.

– Обожди, Атаман, – проскрипел старик. – Бочонки, плотики, крючья – всё это ладно. Только скажи мне, Кормчий, одну вещь. Ты подумал, чем пловцы твои эту смерть поджигать будут?

Бурилом, уже взявшийся за кольцо двери, замер. Волк обернулся, нахмурив брови.

– Подумал, – спокойно ответил я, не отводя глаз.

– Да ну? – Щукарь подался вперёд, ткнув в мою сторону узловатым пальцем. – Вода ледяная. Вы до княжьих ушкуев доберётесь мокрые насквозь. Допустим, жиром намажетесь, чтоб не околеть, но волна в харю плещет, с рук течёт. Огниво намокнет, трут в кашу раскиснет. Твой фитиль от одной капли пшикнет. Мокрая верёвка – мёртвый заряд. Как огонь-то добыть?

Щукарь откинулся на стену с мрачным торжеством человека, который вовремя заметил гнилую доску в днище.

– Вся твоя бойня, Кормчий, на одном огоньке держится. Не будет огонька – не будет взрыва. А в воде огня не бывает. Мокрым кремнем искру не высечешь. Это любой сопляк знает.

Мужики разом помрачнели. Вода убьет огонь раньше, чем огонь убьет корабли.

– Мать твою… А ведь дед дело говорит, – Бурилом отпустил дверное кольцо и шагнул обратно к столу. – И как быть? Может, жаровню с углями на отдельной лодке потащим? Под рогожей спрячем от брызг?

– Какая лодка, Атаман? – нахмурился Волк. – Сказано же – пловцы пойдут. Лодку с пирсов стража враз срисует, особенно если оттуда дымком потянет.

– А если трут под шапку спрятать? На голову смоляной колпак натянуть? – встрял Бес.

– Охолоните, – я поднял руку, обрывая этот суматошный галдеж. – Жаровни и колпаки нам не помогут. Огонь пойдет вместе с пловцами, прямо по воде. Готовый. Но спрятанный.

Щукарь недоверчиво хмыкнул.

– За пазухой, что ли? Он тебе порты прожжет или от речной воды вмиг отсыреет. Прятать-то во что будешь? В деревяшку сунешь – прогорит дотла. В железо – заржавеет махом, да и не скует Микула такую мелочь быстро.

– Значит, найду то, что не горит, не ржавеет и воды не боится. И засуну туда искру, которая сможет дышать даже под волной, – жестко отрезал я, поднимаясь из-за стола. – У нас седмица сроку. За это время я сделаю вам такой огневик, с которым хоть на дно ныряй. А вы занимайтесь своим делом.

Бурилом посмотрел на меня и в его взгляде читалось доверие к мастеру, который уже доказал свою силу.

– Добро, Кормчий. Мы за железо и дерево беремся, ты – за огонь. Разбейся в лепешку, но сделай его. Иначе нам всем на той реке лежать.

Он шагнул к выходу, пригнувшись под притолокой. Волк и Бес скользнули следом.

Мы остались вдвоем со Щукарём. Старик медленно поднялся, со стоном держась за поясницу.

– Ну смотри, Ярик, – проскрипел он уже без всякой издевки, просто как уставший дед. – Задачку ты себе взял мудреную. Ищи свою незримую броню.

* * *

Привет, ребята. С сегодняшнего дня и до окончания тома главы будут выходить через день. Автору нужно отдохнуть и накопить глав, а также поработать с сюжетом 3 тома. Спасибо за понимание

Глава 16

Мы вышли от Атамана на залитую весенним солнцем улицу. Пошел нерест, и вся ватага высыпала к воде: мужики деловито смолили перевернутые долбленки, женщины прямо на берегу распутывали и штопали длинные сети. Вся ватага готовилась к лову. Воздух пах речной тиной, рыбьей чешуей и горячим дегтем.

– Ну, Кормчий, – Щукарь прищурился на слепящее солнце и вытер пот со лба. – Выкладывай, чего ты там Атаману наплел? Бочонки-то мы свяжем, пупок не развяжется, а вот поджигать ты их как собрался? Из лука горящей стрелой, как в сказках бают?

– Сказки бабам оставь, старик. Нужен огневод. Шнур, который горит под водой. Чтоб огонь по нему полз, как змея, и не гас, хоть ты его на самое дно омута брось.

Щукарь крякнул и остановился как вкопанный.

– Под водой? Ишь ты, прыткий какой. Ты, часом, белены по весне не обожрался? А ещё чего тебе? Может, щуку научить по небу летать или медведя крякать?

– С щуками потом разберемся, – отмахнулся я. – А медведя сам учи, тебе по возрасту положено.

Мы как раз поравнялись с широким навесом, где кряжистый плотник Дубина тесал запасные весла. Рядом на потемневших кирпичах чадил небольшой костерок – чумазый подмастерье грел в закопченном котле древесную смолу для пробивки лодейных швов.

– Чего разоряетесь, как бабы на торгу? – Дубина с маху воткнул топор в колоду и вытер потные руки о порты. – Старик вон аж раскраснелся весь. О чем спор, Кормчий?

Я шагнул под навес. Вытащил из-за пазухи короткий обрезок льняной ткани, зачерпнул из припасенного свертка щепотку пороховой мякоти, насыпал в ткань и туго свернул трубочкой.

– Вот, гляди. Порох внутри, льняная оплетка снаружи. Подожжешь – огонь быстро поползет по нутру, но стоит речной волне хоть раз лизнуть ткань – всё. Порох отсыреет, скиснет, и пойдем мы все ракам на корм. Нам броня нужна.

– Ну так измажь варом лодейным, умник. Делов-то, – пожал плечами плотник, кивнув на костерок. – Вон, в котле кипит. Воду держать будет, мы ей днища кроем, и ничего не киснет.

– Днище у тебя деревянное, Дубина, ему гнуться не надо, а смола остынет и колом встанет, – я покачал головой. – Нам шнур гибкий нужен. Завяжешь ты мне смолу в узел?

– А ты не умничай. Ты макни и погляди, – хмыкнул Дубина, скрестив на широкой груди руки.

Я взял кусок пустой веревки, макнул в кипящее черное варево и бросил в деревянную бадью с ледяной водой, что стояла у верстака. Выждал пяток вздохов. Вытащил, помял в руках. Шнур встал колом, превратившись в черную палку. Стоило согнуть его чуть посильнее – смола сухо хрустнула, покрылась частой сеткой трещин и отвалилась кусками, обнажив беззащитную пеньку.

– Дерьмо сухое, – констатировал я, отбрасывая испорченный кусок.

– Оно самое, – покладисто согласился Дубина. – Хрустит, как кости под сапогом. Я ж тебе сразу сказал – для досок оно хорошо, а гнуть не выйдет, но ты ж у нас Кормчий, тебе своими руками пощупать надо.

Я посмотрел на этого шутника и покачал головой:

– У самого вёсла кривые, а всё шутки шутишь.

Дубина нахмурился оглядел весло и расплылся в улыбке, поняв что я шучу.

Щукарь с мрачным удовлетворением сплюнул под ноги:

– Дурное это дело, Малёк. Вода с огнем от сотворения мира грызутся. Нет в мире огня, что с водой дружит. И не тебе их мирить.

На шум подошел Кряж, тащивший на плече мокрую сеть. Скинул ношу на песок, стер со лба пот и сунул любопытный нос к бадье, разглядывая плавающие ошметки смолы.

– Воска пчелиного вам надо, умники, – авторитетно заявил он. – Он мягкий, воду как гусь отталкивает. Бороду вон помажь – ни в жизнь в реке не намокнет.

Идея была толковая. Я молча сорвался с чурбака и рванул к общинной поварне.

Внутри было жарко, как в преисподней, пахло вареной рыбой, укропом и печеным луком. Дарья с раскрасневшимся от жара лицом орудовала у печи ухватом, тягая чугунки.

– Воск есть? Пчелиный! – с порога бросил я.

Она вытерла руки о замызганный передник и сурово свела брови, уперев кулаки в бока.

– Ишь, чего захотел, прыткий. Воск ему! Он нынче дорог, бабы по крохам на свечи берегут да суровые нитки вощить. За него у купцов серебром плачено. Тебе на кой-ляд это добро?

– Дело горит, Дарья. На защиту припас ладим. Княжьи ладьи жечь.

Она замерла. Вздохнула, цокнула языком, поворчала для порядка:

– Ох, доиграетесь вы с Атаманом… Мужицкие игрища, а бабам потом слезы лить. – Но ухват отложила и полезла в дубовый ларь у стены. Выудила желтый ком, пахнущий медом, знойным летом и пылью. Достала нож и аккуратно отковырнула кусочек с грецкий орех, не больше. Сунула мне в ладонь.

– Держи, окаянный. И смотри мне, не изведи попусту! Узнаю, что ради баловства сжег – ей-богу, этим самым ухватом хребет переломаю.

Коротко кивнув, я помчался обратно к навесу и протянул добычу плотнику. Дубина уважительно хмыкнул, взвесив желтый орешек на мозолистой ладони.

– Уломал-таки, – усмехнулся он. – Ну, гляди.

Плотник отщипнул крохотную крошку, с ноготь величиной, и бросил в малую плошку с горячей смолой. Переводить дорогой припас зазря в Гнезде дураков не было. Размешал щепкой. Желтое неохотно растворилось в черном, пустив сладковатый дымок.

Снова макнули веревку, остудили в ледяной воде. Я с замиранием сердца согнул шнур. Воск трескался не так охотно, тянулся, словно жила, но на сильных сгибах всё равно полезли мелкие белесые заломы. Вода дырочку всегда найдет, ей только дай слабину.

– Просачивается влага, – Щукарь безжалостно растер побелевший сгиб большим пальцем, показав темную, мокрую нить. – Дрянь твой воск, Кормчий. Сам по себе он, может, и держит, а в варе со смолой всё одно ломается. Как сухую глину медом ни мажь – горшок не слепишь.

Я уселся на чурбак, тупо глядя на испорченную веревку. Нужна упругая, пластичная обмазка, которая не боится ледяной воды и не лопается при сгибе. Знания из прошлой жизни тут пасовали – резины, полимеров и силиконовых трубок под рукой не было, приходилось выкручиваться с тем, что есть.

– Слышь, Кормчий, – Дубина вдруг почесал затылок, задумчиво разглядывая свои загрубевшие руки. – А жир если?

– Какой тебе жир? – сварливо буркнул Щукарь. – Медвежий? Или за барсуком по лесам с рогатиной побежишь?

– Рыбий. Вонючий самый, из требухи, – не обратив внимания на старика, сказал Дубина. – Путина же идет! Бабы им руки мажут, чтоб кожа от ледяной речной воды не трескалась и не сохла, как кора. Он в воде не расходится, и на холоде колом не встает, всегда мягкий.

Я уставился на плотника.

Жир в смолу? Смола дает жесткий каркас и непроницаемость. Воск – плотность и липкость. А рыбий жир не даст этой корке задубеть. Сделает её мягкой, как выделанная сыромятная кожа. Как я сам не допер?

– Дубина, – я медленно поднялся с чурбака. – Ты гений.

– Я плотник, а не гений какой-то, – хмыкнул он, не поняв мудреного слова. – Эй, малец! – посмотрел он на своего чумазого подмастерье, что крутился у котла. – Метнись до коптильни, там в колодах этого рыбьего пота полно. Кружку зачерпни. Да мухой ко мне.

Мальчишка сорвался с места и вскоре приволок деревянную кружку с рыбьим жиром, смердящим так, что мухи на лету в обморок падали. Дубина, даже не поморщившись, щедро плюхнул вонючую слизь в кипящий котелок со смолой и остатками воска. Варево страшно забулькало, зашипело, плюясь черными каплями. Под навесом поплыл такой тошнотворный смрад тухлятины, что у меня моментально заслезились глаза, а Щукарь закашлялся, отгоняя вонь рукавом.

– Ну и дух… Как в нужнике у лешего, – прокряхтел старик.

– Зато дело верное, – Дубина подцепил щепкой тягучую, глянцево-черную массу. – Готово. Давай свою кишку, Кормчий.

Я быстро свернул чистую трубку из льна, густо насыпал туда пороху и накрепко завязал ниткой концы. Осторожно, чтобы не обжечь пальцы, обмакнул в смердящее варево, вытащил. Мастика легла толстым, ровным слоем, стекая черными каплями. Бросил шнур в бадью.

Выждал с десяток мучительно долгих ударов сердца. Вытащил.

Черная корка блестела на весеннем солнце, вода скатывалась с нее крупными, круглыми каплями, даже не цепляясь. Я с силой надавил пальцем – упруго. Медленно согнул шнур пополам, скрутил в кольцо, растянул обратно.

Ни единого хруста или трещины. Оболочка гнулась вслед за тканью, словно живая, скользкая змеиная чешуя.

– Щукарь, – хрипло сказал я, чувствуя, как в груди разгорается дикий азарт. – Вышло.

Старик взял шнур, недоверчиво помял в мозолистых пальцах, попытался расковырять ногтем, понюхал.

– Вроде держит, – неохотно, но с пробивающимся уважением признал он. – Змея знатная. Броня что надо. Только в избе ты Атаману две вещи обещал, Кормчий. Искру ты в чем на реку потащишь? Дедовское кресало над волной не пляшет. Сам знаешь.

Дубина, до этого молча протиравший лезвие топора ветошью, согласно крякнул:

– Дело старик говорит. Если вы эту дрянь на борт чужой ладьи ночью потащите, там сухого места не сыщешь. Брызги да сырость кругом. В чем огонь прятать будешь, чтоб не задохнулся?

Я не стал разводить руками. Эта задача давно крутилась у меня в голове.

– Искра нам не сгодится, – ответил я. – Пока высечешь, пока трут раздуешь – трижды увидят и пристрелят. Нам нужен готовый, спящий огневик. Если кусок толстой пеньки выварить в остатках моей земляной соли, из которой мы порошок толкли, она гореть открытым пламенем не станет. Будет тлеть красным жаром, и хрен её просто так затушишь.

– Допустим, – Дубина почесал густую бороду. – Засунешь ты её за пазуху, а она тебе порты прожжет до самых мудей или от пота вмиг отсыреет. Прятать во что будешь? В деревяшку – прогорит дотла. В железную трубку – Микула-кузнец такую мелочь до морковного заговенья ковать будет, да и заржавеет она махом. Глина – хрупкая, расколется, если пузом на борт навалишься.

Я обвел пристальным взглядом наш навес. Дерево, стружка, обрезки кожи. Нужно что-то прочное, как камень, что не горит, не боится воды и валяется под ногами у каждого. Взгляд зацепился за тощего дворового пса, увлеченно грызущего что-то в весенней грязи у соседнего барака.

– Кость, – выдохнул я.

Мужики непонимающе уставились на меня.

– Малец! – я обернулся к чумазому подмастерью Дубины. – Давай сюда.

Тот вытер нос рукавом и с готовностью подскочил ближе.

– Метнись за поварню, к помойной яме. Собери пацанов, сколько найдешь на берегу. Наберите мне костей. Главное, бери с ног, трубчатые. Чтоб толстые были, прямые и пустые внутри. Справишься?

Мальчишка просиял от того, что ему доверили настоящее мужицкое дело. Сунул два грязных пальца в рот, выдал пронзительный, заливистый свист, и от лодок к нему тут же слетелась стайка такой же мелкой, босоногой шпаны. С гиканьем и боевыми криками эта орава рванула за поварню, на ходу подбирая хворостины, чтобы отгонять дворовых псов от заветной ямы.

Я усмехнулся им вслед и пошел собирать свое добро. Сперва заглянул в амбар за мешочком с селитрой, а на обратном пути завернул к жилищу Щукаря. Под стрехой там как раз вялилась связка нашей недавней весенней добычи – мелкая, твердая как камень соленая рыбешка, которую мы со стариком насушили впрок. Я срезал ножом пяток хвостов и сунул за пазуху.

Вернувшись под навес, бросил в котелок с кипятком щедрую горсть белых кристаллов и сунул туда толстый обрезок пеньковой веревки.

Пока варево булькало, пропитывая волокна солью, из-за угла с победным воплем вылетела наша разведка. Малец бежал впереди, гордо оттопырив подол длинной рубахи, в котором брякали мослы. За ним пыхтели еще трое пацанов, перемазанных землей.

Они сгрудили свою добычу прямо на край верстака. С пяток здоровенных, чисто обглоданных коровьих костей.

– Добро, воины, – я перебрал кости, отбрасывая пару кривых и треснувших. Выбрал самую ровную, толщиной в два моих пальца. – Удружили. Держи законную плату.

Я вытащил из-за пазухи сушеную рыбу. Мелочь, зубы сломаешь, но для местной пацанвы лакомства лучше и не сыскать.

Глаза у мальца загорелись. Он жадно сгреб рыбешку, тут же честно поделил между своими, и орава с довольным гомоном умчалась за поленницу грызть соленую добычу.

– Дубина, – я положил кость на колоду. – Руби суставы с обоих концов, чтоб трубка вышла.

Топор ухнул дважды, отсекая широкие мослы. Тонким сапожным шилом Дубина выскреб остатки нутряной слизи и костного мозга, промыл костяную трубку в кипятке и бросил в теплую золу сушиться.

– Теперь чопики, – скомандовал я. – Вытеши две деревянные затычки из дерева. Одну посадим наглухо, на ту же смолу с жиром, а вторую подгони так, чтоб входила плотно, со скрипом, воду не пускала, но вытащить можно было зубами. И в этой второй пробей шилом крохотное отверстие. Прямо с игольное ушко, не больше.

Щукарь, внимательно следивший за каждым моим движением, прищурился.