Текст книги "Речной Князь. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

– Именно. Сегодня ночью сядем у воды, только ты и я. Крыв увидит, что у сарая никого, лодки без охраны, и решит, что путь свободен. Тогда мы его возьмём. Можно было бы у сарая его подловить, но он же отбрешется. Не поверят нам.

Бес оскалился, и в глазах его загорелся голодный огонь.

– Возьмём, Кормчий. На этот раз возьмём.

– Иди спать, – сказал я. – Несколько часов хотя бы. Ночь будет длинной.

Бес ушёл уверенной походкой человека, который знает, что прав, и которому не терпится это доказать.

Я остался у сарая, глядя на сдвинутую доску. Крыв приходил. Значит, придёт снова.

* * *

К полудню я поспал от силы пару часов, но больше валяться не мог – голова гудела от мыслей, и тело само просилось на воздух.

Выбравшись из душной избы, я услышал странный звук – короткий свист, а потом далёкий всплеск где-то на реке. Следом прозвучала раскатистая ругань Бурилома, такая забористая, что даже вороны на соседней берёзе притихли и уставились вниз с любопытством.

Я пошёл на звук и вышел к причалам.

«Плясун» покачивался на воде в десятке шагов от берега. На палубе стоял Атаман, широко расставив ноги для устойчивости, и сжимал в руках длинный шест. Волк сидел на корме, придерживая потесь, и скалился так, что зубы блестели на солнце.

– Да не так, медведь косолапый! – орал с берега Щукарь, приложив ладони ко рту. – Ты его за спину заводи, а потом бей вперёд, как топором по бревну! Сверху вниз, сверху вниз!

Бурилом зарычал что-то неразборчивое, завёл шест за плечо и рубанул им воздух. Кожаная петля на конце раскрылась, и горшок вылетел из неё, описал кривую дугу и шлёпнулся в воду шагах в двадцати от лодки, подняв жалкий фонтан брызг.

– Тьфу, пропасть! – Атаман швырнул шест на дно лодки. – Что за дурость⁈ Я топором человека надвое разваливаю, а эта палка меня слушаться не желает!

– Потому что ты дёргаешь, – крикнул Щукарь. – Не дёргай! Плавно веди, а в конце хлёстко бей! Кольцо само соскочит, когда надо!

Я спустился к мосткам, где была привязана долблёнка, и погрёб к ним. Волк заметил меня первым и махнул рукой.

– О, Кормчий! Давай сюда, полюбуйся на нашего Атамана. Он уже шестой горшок топит, и ни один дальше тридцати шагов не ушёл.

Я перебрался на палубу и поднял шест. Дерево, гладко оструганное, в полторы сажени длиной. На конце – зарубка, за которую цеплялось кольцо кожаной петли. Один конец петли был привязан к древку, а второй держался только на этом кольце. Дёрнешь резко – кольцо соскользнёт с зарубки, петля раскроется, и всё, что в ней лежало, полетит вперёд.

Рядом на дне валялись кривые горшки – брак от Пахома, набитый сырым речным песком. По весу точно такие же, как боевые, с начинкой.

– Покажи, как надо, – буркнул Бурилом, отступая в сторону. – А то этот дед с берега только орать горазд, а сам небось и поднять эту дуру не сможет.

Я взял одну болванку и уложил её в петлю. Примерился. Лодка покачивалась на волне, и это добавляло сложности – на твёрдой земле было бы проще, но в бою они будут стоять на палубе, а значит, и учиться надо на воде.

Я завёл шест за спину, чувствуя, как тянет руки тяжесть горшка на конце. Потом качнулся вперёд и плавно ударил, но с нарастающим ускорением, как бьют колуном по чурке. Сверху вниз, от плеча через всё тело.

В нижней точке кольцо соскочило с зарубки, петля раскрылась, и болванка ушла вперёд. Она свистнула, набирая скорость, описала пологую дугу и плюхнулась в воду далеко за пределами того места, куда попадал Бурилом.

Волк присвистнул и привстал с кормы.

– Это сколько будет? Шагов сорок?

– Около того, – я вернул шест Атаману. – И это я с моими силёнками. Ты, Бурилом, если поймёшь движение, будешь класть на сотню. Главное – не дёргать. Веди плавно, набирай скорость, и в конце хлёстко, как плетью. Кольцо само соскочит, когда древко пойдёт вниз.

Атаман принял шест и посмотрел на него как охотник смотрит на новый лук, который ещё не приручил, но уже чует в нём силу.

– Ещё раз покажи, – сказал он. – Медленно. Где замах начинать и когда бить.

Я взял другую болванку и стал показывать, разбивая движение на части. Шест за спину, вес на заднюю ногу. Потом качаешься вперёд и бьёшь, перенося вес на переднюю ногу. Руки идут из-за спины сверху вниз, как при рубке дров. В конце, когда шест уже почти вертикально, кольцо само слетает с зарубки, и вся сила уходит в снаряд.

Бурилом слушал, кивал, щупал пальцами зарубку и кольцо. Потом взял шест, уложил болванку в петлю и попробовал снова. На этот раз движение вышло чище – он не дёрнул, а провёл, и горшок улетел шагов на сорок, может, чуть больше.

– Уже лучше, – Волк поднялся и потянулся к шесту. – Дай-ка мне теперь.

Они принялись метать по очереди горшки и камни, и с каждым броском дело шло всё лучше. Лодка покачивалась, добавляя сложности, но оба быстро приноровились держать равновесие и бить в момент, когда палуба шла вверх, а не вниз. Щукарь орал с берега указания и отмечал места падения, выкрикивая расстояние.

На берегу начала собираться толпа. Мужики, женщины, детвора – все глазели на невиданную забаву, и когда очередной горшок или камень рассекал воздух и падал в воду, поднимая столб брызг, детишки визжали от восторга.

– Это что ж такое будет, Кормчий? – спросил кто-то из толпы. – Горшки во врага швырять?

– Горшки, – усмехнулся я. – Только начинка в них будет погорячее каши.

Народ притих. Все видели, что стало с лодкой на косе, когда рванул первый горшок с громовой смесью. Теперь они смотрели на летящие болванки другими глазами.

Бурилом метнул очередную, и на этот раз она ушла далеко – шагов на шестьдесят, не меньше. Атаман заревел от восторга и потряс шестом над головой.

– Вот так! Вот так надо, псы! Ещё немного – и буду класть куда захочу!

Я перебрался обратно в долблёнку и погрёб к берегу. У меня были другие дела.

* * *

Вечером Бес ждал меня за кузней, как договаривались. Он тоже немного поспал, и глаза его уже не были такими красными, хотя усталость никуда не делась.

– Готов? – спросил я.

– Готов, Кормчий. Что берём?

– Самострелы и один горшок на всякий случай.

Бес кивнул. В его глазах мелькнуло понимание. Если Крыв пойдёт к лодке один, мы возьмём его тихо, но если он поднимет пленных и попробует угнать рыбацкую лодку, самострелами толпу не остановишь.

– Сегодня ночью садимся у самой воды, – сказал я. – Только ты и я. Крыв думает, что засада провалилась и все успокоились. Он выйдет.

– Выйдет, – согласился Бес. – Крысы всегда бегут. Рано или поздно.

Мы разошлись готовиться.

Глава 21

Облака закрыли луну и из-за этого ночь была темная хоть глаз коли. Мы с Бесом сидели в прибрежном ивняке. Речная вода плескалась в десяти шагах.

Совсем недалеко от места нашей засады покачивалась рыбацкая лодка. Пронизывающий холод вытягивал остатки тепла из затекших мышц. Взведенный самострел лежал на коленях. Деревянный приклад упирался в живот. Я кутался в овчину и поглаживал пальцами металл спускового рычага. Рядом покоился боевой горшок со смесью. Этот смертоносный снаряд оставался моим последним доводом на случай провального расклада.

Костяная трубка грела грудь сквозь ткань рубахи. Спрятанная от воды и ветра веревка тлела внутри. Я трижды проверил эту нехитрую конструкцию перед выходом. Если горшок нам понадобится, а мы его не запалим, то вся возня будет напрасной.

Бес сидел справа. Он дышал настолько тихо, что я скорее угадывал его присутствие по легкому напряжению воздуха. Только иногда во тьме поблескивали его глаза, когда он поворачивал голову ко мне.

Бес чуть пошевелился и огладил приклад своего самострела.

– Кормчий, – едва слышно прошептал он. – Диковинная штука. Я о таких только слышал. Ваша работа?

– Придумка моя, – тихо ответил я. – Само оружие вместе с мужиками сладили.

Бес удивленно выдохнул.

– Думу думаю, – кое слышно произнес каторжник, глядя на темную реку. – Ты зачем с этими разбойниками сидишь? У тебя золотые руки и голова. Мог бы давно уйти. Наловил бы ценной рыбы, продал на городском торге или в найм пошел к богатому купцу. Жил бы сыто. Зачем тебе с разбойниками сидеть? Головой рисковать.

Я издал короткий смешок.

– Жить сыто и спать сладко под чужой крышей? – спросил я. – Куда я уйду, Бес? Кто я в этом диком мире без собственной силы? Никто. Одиночка здесь – это легкая добыча. Да ты и сам это знаешь. Если я приду к знатному боярину или купцу со своим талантом, он не станет мне другом, а наденет на мою шею железный ошейник и заставит работать до самой смерти за корку хлеба.

Бес внимательно слушал.

– Мне не нужна чужая конура, – продолжил я, очень тихо. – Мне нужна верная стая. Я не собираюсь вечно прятаться по кустам. Каждая моя придумка – это кирпичи в стене моей будущей власти. Я вооружу парней меткими самострелами, дам им огненное зелье и построю флот, равного которому не видела эта река.

Бывший каторжник округлил глаза, переваривая мои слова.

– Мы взяли княжью соль всего один раз, – сказал я, глядя в сторону причалов. – И теперь Изяслав пустил по нашему следу речных псов. Ты сам ворочал веслами на его кораблях и знаешь их звериную хватку. Прятаться в болотах бессмысленно. Единственный способ выжить и взять своё – это выйти на юг и самим стать хищниками. Мы будем брать богатых бусурманских купцов. Мы заберем их звонкое золото. Я стану новой силой на этих берегах, а Бурилом и остальные парни станут моими клыками.

– Я видел, как ваша «Навь» вчера шла, – прошептал он. – Она против ветра летела как бешеная птица. Щукарь до сих пор через плечо сплёвывает, когда на нее смотрит. Но бусурманы на огромных ладьях ходят. У них наемная стража в стальных доспехах стоит. Как мы их возьмем?

– Скорость и огонь, – ответил я. – «Навь» даст нам маневр. Мы будем бить оттуда, где нас не ждут. Самострелы, огненное зелье скорость и напор. Мы будем бить и уходить, Бес.

Бес долго молчал. По камышам прошел резкий порыв ветра.

– Я разных людей видел, – наконец произнес он. – Слабые гнули спину под чужим кнутом. Сильные сами брали власть. Ты высоко метишь, Кормчий. С таким дерзким размахом мы либо речными владыками станем, либо наши пустые головы на острых кольях украсят частокол.

Он повернулся ко мне.

– Ты единственный, кто поверил моим словам про Крыва, – твердо сказал Бес. – Ты меня прикрываешь и взял в команду. Я тебе верный долг отдаю. Куда ты пойдешь, туда и я шагну. К бусурманам, в саму бездну неважно. Пока я жив, моя спина прикроет твою спину.

Я молча кивнул, принимая этот мужской обет.

Остывшие костры давно прогорели. Запах золы смешивался с речной сыростью. Небо над лесом сохраняло черноту, но я кожей чуял близкий рассвет. Время тянулось бесконечно. На стремнине изредка плескалась крупная рыба. Больше ничто не нарушало тишину.

Звук пришел со стороны дальних сараев. Размокшая земля зачавкала под множеством ног. Люди ступали осторожно и шли от изб прямо к нам. Я перестал дышать. Бес подобрался и перехватил самострел поудобнее.

Луна, на пару мгновений выглянула из-за туч, залив берег бледным светом. Из тьмы вынырнули человеческие тени.

Впереди прихрамывал Крыв. Предатель опирался на деревянную палку. За ним шли остальные. Я принялся считать. Один второй, третий. Одиннадцать. Всех вывел, сука.

Двое из них тащили на горбу мешки, в которых при каждом шаге стучала обожженная глина.

Тварь хромоногая. Всё-таки нашел способ вытащить и, судя по натужному дыханию носильщиков, спер не один горшок, а штук десять. Решил притащить Изяславу целый арсенал, чтобы жизнь свою поганую подороже продать.

До воды оставалось шагов двадцать. Крыв, по-змеиному зашипел, подгоняя толпу:

– Шевелитесь, псы, пока пастухи дрыхнут. Резвее грузимся, за перекатом воля.

Я медленно поднял самострел. Деревянный приклад привычно уперся в плечо. Одиннадцать отчаявшихся рыл шли против нас двоих. Я не собирался отдавать им наше оружие.

Гранёным жалом болта поймал грудь носильщика, который тащил мешок с огневым запасом. Мои пальцы легли на рычаг. Я выдохнул воздух и плавно нажал.

Тетива сухо щелкнула. Приклад привычно толкнул плечо. Стальной болт со свистом ушел во тьму. В этот миг идущий впереди пленный споткнулся о прибрежную корягу. Он качнулся вбок и полностью загородил собой носильщика. Болт вошел ему под ключицу. Мужик коротко всхлипнул, рухнул на колени и завалился лицом в прибрежную грязь.

– Засада! – взвыл Крыв. – К лодке, живо!

Слева раздался второй щелчок. Болт ударил в грудь второму носильщику. Мужик дернулся всем телом, выронил мешок и упал ничком. Горшки в мешке опасно громыхнули. Не побились бы.

Первый носильщик бросился в сторону кустов. Он пытался обойти нас и проскочить к лодке.

Из ивняка с рыком вылетела знакомая фигура. Я с удивлением опознал Гнуса. Он с налету ударил беглеца рогатиной в грудь. Мужик охнул и повалился навзничь, уронив свою ношу. Глиняные горшки опасно и громко стукнули друг о друга.

Рыжий выскочил следом с топором наперевес. Второй пленный кинулся на него с голыми руками. Рыжий коротко взмахнул и мужик осел на землю, схватившись за развороченное бедро.

– Куда попёр, гнида⁈ – прохрипел Гнус, выдёргивая рогатину из тела. – Это наше добро!

Я оторопело смотрел на них, пытаясь понять, откуда они взялись. Эти двое должны были дрыхнуть в избе после провальной ночи.

Но времени на раздумья не оставалось. Крыв и выжившие пленные ломились к лодке. Они расталкивали друг друга локтями и скользили в грязи. Хромой ублюдок первым добежал до берега, рыбкой перевалился через борт и хрипло заорал, подгоняя остальных. Княжьи люди посыпались за ним следом.

Им оставалось оттолкнуться от берега на стремнину и все.

Самострел тут не пляшет. Семь здоровых рыл против одного болта. Пока натяну тетиву – они уйдут в туман.

Моя рука сама нырнула за пазуху. Костяная трубка прыгнула в ладонь. Я рванул деревянную пробку зубами, резко дунул в отверстие. Спрятанная веревка вспыхнула багровым глазом.

– Бес, бери горшок! – рявкнул я.

Парень понял всё влет. Он подхватил глину с земли обеими руками. Я ткнул раскаленным трутом прямо в шнур торчащий из горловины. Фитиль яростно зашипел, плюнув мне в лицо снопом едких искр. В нос ударила кислая вонь.

– Пошел! – выдохнул я.

Бес рванул с места как спущенный с цепи волкодав.

Крыв на корме уже орал «Толкай!», когда Бес вылетел из ивняка на открытый берег. Его ноги молотили по мокрому песку, поднимая грязь. Шипящий шнур в его руках разбрасывал рыжие брызги огня, освещая искаженное злобой лицо бывшего каторжника.

Лодка оторвалась от берега.

Бес с разбегу влетел по колено в ледяную воду.

Крыв обернулся. Увидел несущегося к нему Беса с огнем в руках и истошно заорал, замахнувшись веслом.

Но Бес успел. Он примерился и с силой швырнул шипящий горшок прямо в середину лодки, в самую гущу перепуганных людей.

– Ложись! – заорал я дурным голосом.

Бес пластом рухнул в воду, инстинктивно закрыв голову руками. Я тоже вжался в холодный прибрежный песок, крепко зажмурился и на всякий случай разинул рот, ожидая удара.

Рвануло не сразу. Прошла пара томительных мгновений, пока огонь с фитиля добрался до пороховой мякоти, а затем ночную тишину разорвал мощный грохот.

По ушам ударило знатно – в голове мгновенно поселился противный, тонкий звон. Лицо обдало горячим воздухом и вонью паленой шерсти, а следом в грязь вокруг нас зашлепали куски лодки и земли.

Я приподнялся на локтях и потряс гудящей головой. Судя по силе хлопка, да не одного, а трех, ударивших по очереди, и количеству огня, Крыв и его псы успели распихать пару украденных горшков со «смертью» себе за пазухи, чтобы уж наверняка унести добро. Брошенный Бесом горшок просто запалил эту пороховую бочку, и они сработали один за другим.

Деревянную посудину разворотило в хлам. По воде быстро расплывались огненные пятна горящей смолы, выхватывая из темноты рваные обломки бортов и мертвецов.

Сизый дым плыл над самой водой, едко воняя кислым пороховым перегаром.

– Бес! – крикнул я, пытаясь перекричать звон в собственных ушах.

У самой кромки воды зашевелилась темная фигура. Бес медленно поднялся на колени, отплевываясь от грязной воды. Парень мотал головой, как оглушенный пес, но был жив и цел.

Я перевел взгляд на догорающие в воде обломки. Искать там Крыва бессмысленно. Жадная крыса сама прижала к груди свою погибель, и река с готовностью забрала этот долг, не оставив предателю даже могилы.

Хлопнули двери, заголосили со страху женщины, испуганно заплакали дети и следом берег содрогнулся от топота десятков ног, спешащих к воде.

Первым из темноты выскочил Бурилом.

Атаман несся босиком, в одних портках, сжимая в кулаке топор. Борода всклокочена, глаза дикие, на широкой груди блестит холодный пот. За ним, путаясь в ногах и на ходу натягивая порты, валила ватага. Волк вылетел в одной длинной рубахе, держа свой верный нож. Дубина волок по земле деревянную колоду. Лыко выскочил голый по пояс, зато с рогатиной наперевес. Всё Гнездо, разбуженное ночным грохотом, высыпало к реке.

Бурилом резко осадил шаг у самой кромки воды. Он уставился на догорающие обломки, на изувеченные куски тел, которые медленно крутило на стремнине, на рыжие пятна горящей смолы. Потом перевел взгляд на меня – чумазого и оглушенного, сидящего в прибрежной грязи.

– Вы чего тут устроили, поганцы⁈ – заревел Атаман так, что с далеких деревьев с шумом сорвались ошалевшие птицы, которые не успели свалить после взрыва. – Нас княжья рать жжет⁈

Я попытался встать, но ноги слушались плохо. В ушах всё еще стоял противный, тонкий звон, и яростный рык Бурилома доносился будто сквозь плотный войлок.

– Рыбу глушили, Атаман, – сипло выдавил я, кивнув в сторону дымящейся воды. – Вон, друзья наши, оглохли вконец.

Бурилом проследил за моим взглядом. Увидел месиво, покачивающееся в свете догорающей смолы. Лицо его медленно каменело, пока до него доходил смысл увиденного.

– Это кто ж там плавает? – спросил он уже тише и опустил топор.

– Крыв, – зло сплюнул Гнус, выбираясь из прибрежных кустов. – И княжьи пленные. Эта падаль хромая хотела к Изяславу сбежать, да наше огненное зелье прихватить.

Волк протолкался вперед, хмуро разглядывая то, что осталось от большой лодки. Посмотрел на Беса, который сидел по пояс в ледяной воде и всё ещё тряс контуженной головой. Потом на меня и снова на черную реку.

– Вы их прямо на воде рванули? – спросил ушкуйник. В его голосе проскользнуло невольное уважение.

– Бес рванул, – я кивнул на парня. – Рука у него верная.

Бурилом молчал, тяжело дыша и переваривая услышанное. Ватага за его спиной тоже притихла, с ужасом глядя на то, что «смерть» Кормчего делает с людьми и крепким деревом.

– Там еще двое немножко живых, – подал голос Рыжий, кивнув в сторону тропы. – Одного Кормчий из самострела снял, другого Гнус рогатиной приложил. И мешки с горшками целые, мы отбили.

Атаман посмотрел на связанных беглецов, на спасенные горшки, потом снова перевел взгляд на дымящуюся реку и на нас с Бесом. Грудь его дернулась. И вдруг он раскатисто расхохотался. Эхо его смеха покатилось над темной водой.

– Рыбу глушили! – выдохнул он, утирая лицо свободной рукой. – Ну ты и сукин сын, Кормчий. Знатно вы порыбачили!

Глава 22

Рассвет наползал медленно, будто сама заря не хотела смотреть на то, что творилось у берега.

Останки лодки покачивались на мелкой волне, путаясь в камышах и прибрежных корягах. Кое-где ещё тлели куски дерева, и над рекой стоял удушливый дух – несло горелой смолой, жжёной серой и тошнотворно-сладким запахом палёного мяса.

На берегу царила суета. Мужики, матерясь, лезли в воду с баграми и рогатинами, цепляя то, что осталось от лодки и беглецов.

– Тащи, леший тебя дери! – хрипел Дубина, выдирая из камышей почерневший кусок борта.

– Сюда давай! И падаль эту цепляй, пока на стремнину не унесло! – рявкнул Лыко, подцепляя крюком кусок чьей-то одежды.

Мужики зло сплёвывали в воду, проклиная Крыва и его жадность.

Атаман с Волком тем временем обследовали на берегу мешки, набитые глиняными горшками. Они подбирали их прямо там, где упали убитые Гнусом и Рыжим носильщики.

– Осторожнее, – рыкнул я, подходя ближе. – Не дрова кидаете. Надеюсь, целы наши горшки. Если глина побилась – весь труд насмарку.

– Не учи, Кормчий, – огрызнулся Волк, бережно опуская свою ношу на землю. – Не звенело внутри, мы аккуратно несли.

Я стянул верёвку с горловины первого мешка и запустил руку внутрь. Горшки сидели плотно, переложенные соломой. Я достал один, осмотрел. Трещин вроде бы нет. Понюхал горловину – кислым не тянет, значит, наше зелье не просыпалось. Добро уцелело.

– Сколько там? – спросил Бурилом, вырастая за спиной.

– В этом восемь, – я затянул узел и потянулся ко второму мешку. – Сейчас погляжу.

Во втором оказалось девять штук. Итого семнадцать горшков из тех двадцати, что парни успели налепить. Одним мы лодку подорвали, а два рванули вместе с Крывом и его псами. Сволочи сами себе погребальный костёр сложили.

– Семнадцать, Атаман, – доложил я, поднимаясь с колен. – Хватит на наше дело. Припухли бы мы, если бы часть побилась.

Бурилом кивнул, но широкое лицо его оставалось мрачным, как осенняя туча.

Чуть поодаль сидел Гнус и хмуро разглядывал свою руку. Рукав рубахи был располосован от локтя до самого запястья. В прорехе багровела длинная резаная рана, уже затянувшаяся тёмной кровяной коркой.

– Это откуда прилетело? – спросил я, кивнув на порез.

Гнус сплюнул.

– Тот пёс княжий, которого я рогатиной в грудину приложил. Думал, он дошёл уже, а он живучий оказался. Крыв ему засапожник сунул, видать. Я к нему нагнулся проверить, дышит или нет, а он из-под себя железо выхватил и полоснул снизу вверх. Чуть кишки мне не выпустил, тварь.

– И что с ним?

– А что с ним, – Гнус пожал плечами, кривясь от боли. – Рыжий ему топором башку успокоил. Теперь точно не дышит.

Рыжий молча кивнул, со спокойным лицом.

Я перевёл взгляд на второго пленного, который лежал у самого берега с моим болтом под ключицей. Он уже не шевелился. По восковой бледности заострившегося лица было ясно – отмучился. Видать, гранёное железо порвало важную жилу, и пока мы возились с мешками в темноте, мужик тихо истёк кровью в прибрежную грязь.

Допрашивать некого. Да и о чём спрашивать? Что хромой ублюдок Крыв подбил их на побег? Мы это и так поняли.

– Добро несите в тепло, – приказал Бурилом, отворачиваясь от реки. – Горшки в сухое место, под замок. Потом пересчитаем ещё раз. И Беса уводите, пока он в воде совсем не околел и дуба не дал.

Я повернулся к парням.

– Гнус, Рыжий. Берите мешки, – скомандовал я. – Знаете что делать.

Рыжий молча закинул топор за пояс и бережно подхватил мешок потяжелее. Гнус, кривясь от боли в располосованной руке, ухватил второй здоровой пятерней.

Пока они брали мешки, я подошёл вплотную.

– А теперь скажите мне, – негромко произнес я, поравнявшись с ними. – Вы какого лешего приперлись на берег? Вы же сами на Беса плевались, мол, байки он травит и брешет не по делу.

Гнус хмыкнул, осторожно переступая через склизкую корягу.

– Спали мы, как же. Я на лавке ворочался, злоба брала, а этот, – он кивнул на идущего рядом Рыжего, – вообще уселся в темноте и топор точить начал. Вжик-вжик, аж по мозгам скребет. Ну я не выдержал, говорю: чего мы тут сидим, пока вы там на берегу мерзнете? А вдруг каторжник правду сказал, и Крыв правда пойдет? Бросить вас вдвоем… Не по-братски это, Кормчий. Одним делом теперь повязаны.

Рыжий кивнул, подтверждая слова друга, и перехватил мешок поудобнее. Я усмехнулся про себя. Эти двое, ворчливые и упрямые, оказались настоящими боевыми братьями, которые своих в беде не бросают.

Мы остановились на полпути, оборачиваясь к реке. Там, у самой кромки ледяной воды, стоял промокший до нитки Бес. Его била крупная дрожь. Толпа ватажников, сбежавшаяся на взрыв, расступалась перед ним, но мужики смотрели уже не как на чужака или презренного портового раба. В их взглядах читалось признание. Они поняли, что этот худой, трясущийся от холода парень только что спас их Гнездо от княжьего удара.

Из толпы шагнул Волк. Опытный ушкуйник, который называл его пустобрёхом, подошел вплотную. Бес напрягся, исподлобья глядя на бойца, но Волк хмуро посмотрел на догорающие на волнах обломки лодки, потом перевел взгляд на Беса.

– Прав ты оказался, – громко, так, чтобы слышала вся притихшая ватага, произнес Волк. – И рука у тебя не дрогнула с огнем в реку прыгать. Зря я на тебя наговаривал. Достойный поступок.

Волк протянул свою ладонь. Бес на мгновение опешил, не веря своим глазам, а затем крепко пожал её. Топор войны зарыт.

* * *

В избе Атамана было тепло и сумрачно.

Бес стоял у печи, прижавшись спиной к горячим камням. Мокрая одежда парила, от парня поднимался сизый дымок, будто он сам вот-вот займётся огнём. Зубы его мелко стучали, и он никак не мог унять эту дрожь, хотя жар от печи шёл такой, что впору было отодвигаться.

Бурилом сидел за столом, упершись локтями в тёмные от времени доски. Перед ним стоял ковш с брагой, но Атаман к нему не притрагивался. Он смотрел на Беса.

Волк притулился у стены, скрестив руки на груди. Я стоял у двери, привалившись плечом к косяку.

Тишина висела долго. Только дрова потрескивали в печи да стучали зубы Беса.

– Мог ведь сбежать, – наконец сказал Бурилом, цедя слова. – Суматоха, темень, все на берег глядели. Нырнул бы в кусты и был таков. Или с Крывом договориться мог, а потом от них подальше дёру дать. Почему с горшком полез?

Бес перестал трястись. Он поднял голову и встретился взглядом с Атаманом. Лицо у парня было серым от усталости, губа распухла там, где он её прокусил при взрыве, но глаза смотрели твёрдо.

– Куда бежать, Атаман? – спросил он хриплым голосом. – За лес? В первом же селе мытари петлю на шею накинут. К князю? Там меня ждёт кол или обратно на цепь, вёслами ворочать до смерти. Мне некуда бежать. Везде для меня одна дорога – в землю.

Он замолчал, сглотнул, собираясь с мыслями.

– А тут Кормчий мне поверил, когда свои же в рожу плевали. Кормил меня от пуза как своего. Сказал – ты мой человек, я тебя в обиду не дам. Первый раз за три года кто-то мне такое сказал. Обратился не как псу или скотине гребной, а как к человеку.

Бес перевёл взгляд на меня и улыбнулся с благодарностью.

– Кормчий мне горшок в руки сунул и сказал – беги. Я и побежал. Не думал даже. Он сказал, я сделал. Вот и вся недолга.

Бурилом молчал, не отводя взгляда от Беса. Потом кивнул, будто услышал то, что хотел услышать.

Волк оттолкнулся от стены и шагнул к бадье, что стояла в углу. Зачерпнул полный ковш браги, подошёл к Бесу и молча сунул ему в руки. Парень принял, глядя на Волка с непониманием, но тот уже отвернулся и вернулся на своё место у стены.

До Беса, наконец, дошло. Ковш из рук Волка означает, что Бес больше не пленник и не чужак. Теперь он ватажник, свой человек, которому доверяют спину в бою.

Бес поднёс ковш к губам и выпил одним глотком, не отрываясь. Потом утёр рот тыльной стороной ладони и поставил ковш на лавку. Руки у него больше не тряслись.

Бурилом допил свою брагу, грохнул ковшом об стол и поднялся.

– Лыко, – рыкнул он в сторону двери. – Бей в било. Зови всё Гнездо. Пора говорить о деле.

Било тревожно и резко зазвенело над Гнездом, созывая народ.

Ватага стягивалась к поляне у большого кострища. Ночной грохот поднял всех на ноги, и каждый понимал – просто так, по холодку, Атаман сход не собирает.

Я стоял у края поляны, плечом к плечу с Волком и Бесом. Гнус с Рыжим притулились чуть поодаль. Народу набилось много. Всё село пришло. Хмурые мужики с топорами за поясом, испуганные бабы, угрюмые старики. Детвору разогнали по избам. Разговор пойдёт такой, что детским ушам слушать негоже.

Бурилом вышел вперёд и встал у кострища. Он долго молчал, обводя ватагу тяжёлым взглядом. Ждал, пока стихнет шепоток и все уставятся на него.

– Вы все слышали ночью гром, – голос Атамана разнесся над поляной. – И многие видели огонь на воде. Хватит шептаться по углам. Говорю как есть. Крыв оказался гнидой. Выкрал из сарая огненное зелье и хотел уйти к Изяславу – купить себе жизнь. Кормчий с Бесом их перехватили. Лодку разнесло в щепу, Крыв и его псы пошли на корм ракам.

Толпа зашумела, запереглядывалась. Микула, стоящий близко, грязно выругался. Бурилом поднял ладонь, призывая к тишине.

– Но это только начало. Вы последние дни видели как мы лепим горшки. Щукарь с мужиками строил новый корабль. Никто из вас не знал для чего это все. Знали только, что князя бить. Теперь слушайте как это будет. Мы идём на «Плясуне» в Городец.

Толпа замерла.

– Подойдём по воде и закидаем княжьи боевые ладьи огненными горшками прямо в порту. Оставим Изяслава беззубым.

Тишину нарушил истошный бабий ах. Даже бывалые ватажники оторопели. Мужики переглядывались так, будто Атаман только что предложил им голыми руками медведя удавить.

– В Городец⁈ – выкрикнул из толпы хромой дед Силантий, стукнув клюкой о землю. – Да вы ж там ляжете все! Там гридней тьма! На верную смерть идёте!

– Не перебивай, отец! Дослушай сначала! – рявкнул Бурилом. Атаман обвёл толпу взглядом, вынуждая притихнуть.

– Да, в самое пекло! Потому что если мы их не сожжем сейчас, то скоро они придут сюда! Сожжём флот – выбьем нам отсрочку. У князя руки будут связаны, ему лодки по новой рубить придётся. Но это только отсрочка! Он обиду не забудет и как только построит первые корабли – обязательно придёт, – мужики закивали, соглашаясь с Атаманом. – Пока он зализывает раны, мы сразу идём на Прорву.

Народ оторопел еще больше. По глазам вытаращенным и открытым ртам это легко читалось. Одна новость веселее другой.

– Ищем проход, – чеканил Бурилом. – Режем бусурман, берём своё золото и ищем новое место для Гнезда. У нас будет на это время. Как вернёмся с добычей – вот тогда грузим скарб, баб, детей и уходим отсюда навсегда.

Ропот толпы мгновенно перерос в яростный, отчаянный гвалт.

– Избы бросать⁈ – взвыл один из мужиков, выступая вперёд и потрясая кулаками. – Мы их годами рубили! Пупы рвали! Да бабы с дитями в лесу от хворобы передохнут, пока мы новые венцы класть будем!

– Всё нажитое прахом! – подхватил кто-то из толпы, яростно сплёвывая. – Куда бежать-то, Атаман⁈ В болота⁈

– Да мы там с голоду сдохнем быстрее, чем от княжьих мечей!

Бурилом набрал в могучую грудь воздуха, чтобы рявкнуть, но тут встрял один из «белой кости». Он выскочил вперёд, тыча пальцем в нашу сторону.

– И на дело вы с кем идёте⁈ – заорал он, брызгая слюной. – Кормчего берёте – ладно, у него талан! Но Беса⁈ Каторжника портового⁈ Да он нас продаст первому же гридню в Городце за ломоть хлеба! Вы нам тут смерть пророчите, избы велите бросать, а сами с предателем в одной лодке плывёте!

Толпа загудела пуще прежнего, мужики угрожающе придвинулись. Бес побледнел и сжал кулаки, но он не отступил ни на шаг.