Текст книги "Шеф с системой. Экспансия (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Внимание: нестабильная реакция. Температурный баланс нарушен.

Вероятность коагуляции: 34%.

Чёрт.

Я схватил котелок голой рукой, отдёрнул от огня. Ладонь обожгло, но я держал. Нельзя трясти, нельзя резко двигать – структура порвётся.

Отвар продолжал шипеть. На поверхности появилась тонкая, маслянистая плёнка. Это плохо. Очень плохо. Если плёнка загустеет – всё, можно выливать.

– Саша? – голос Ломова донёсся как сквозь вату. – Что происходит?

Я не ответил. Смотрел на плёнку, считал секунды. Она дрожала, подёргивалась, но не густела. Пока не густела.

Вероятность коагуляции: 31%.

Стабилизация возможна при снижении температуры на 8 градусов.

Я поставил котелок на каменный пол. Холод должен помочь. Должен…

Плёнка дрогнула и начала расходиться. Медленно, неохотно, но расходиться. Цвет под ней…

Бурый. Всё ещё бурый. Не красный, не чёрный – где-то между.

Время до остановки сердца: 29 минут.

За спиной раздался хрип.

Я обернулся. Марго выгнулась на столе дугой, запрокинув голову. Горло у неё дёргалось, из груди рвался страшный, булькающий звук.

– Она не дышит! – заорал лекарь. – Господи, она не дышит!

Ломов бросился к столу, схватил её за плечи.

– Саша!

Я посмотрел на котелок. Отвар ещё не готов. Цвет не тот. Если влить сейчас – может не сработать и убить быстрее, чем яд.

Посмотрел на Марго. Она хрипела, билась, пена на губах стала розовой. Кровь. Яд добрался до лёгких.

Время до остановки сердца: 28 минут.

Время до остановки дыхания: 2–3 минуты.

Если буду ждать идеального цвета – она задохнётся раньше, чем остановится сердце.

Если волью сейчас – шанс пятьдесят на пятьдесят.

Красный или чёрный? Ждать или лить?

Вероятность успеха при текущем состоянии отвара: пересчёт…

Система молчала. Даже она не знала ответа.

Марго захрипела громче и вдруг обмякла. Тело упало на стол как тряпичная кукла.

Тишина.

– Нет, – выдохнул лекарь. – Нет, нет, нет…

Я схватил котелок и шагнул к столу.

Глава 9

Я схватил котелок и шагнул к столу.

Марго лежала неподвижно. Грудь не поднималась. Губы из синих стали серыми – цвет смерти.

– Держи её, – бросил я Ломову.

Он навалился на плечи, прижал к столу. Я сунул пальцы ей между зубов, надавил на челюсть – не поддаётся, сжата намертво.

– Ложку! Быстро!

Кто-то сунул мне деревянную ложку. Я просунул черенок между зубов сбоку, там где щека, провернул – челюсть разошлась с глухим щелчком. Марго не дёрнулась. Плохой знак.

Отвар в котелке всё ещё шипел. Плёнка разошлась, но цвет был неправильный. Бурый с красным отливом – не чистый красный, как должно быть. Не до конца готово, но придется так.

Я поднёс котелок к её губам и начал вливать тонкой струйкой, чтобы не захлебнулась. Горло у неё дёрнулось – раз, другой. Глотает? Или просто стекает внутрь?

Влил половину. Остановился.

Марго лежала как мёртвая. Лекарь за моей спиной начал бормотать молитву.

Я же ждал. Подействует или нет?

– Всё, – прошептал лекарь. – Отмучилась, бедняжка…

Марго выгнуло.

Тело взлетело над столом дугой, так что только пятки и затылок касались досок. Ломов еле удержал её, навалившись всем весом. Из горла вырвался звук – то ли крик то ли хрип, как будто внутри неё рвали мокрую ткань.

– Держи! Крепче!

Её затрясло мелкой дрожью сначала, потом сильнее, ещё сильнее – зубы застучали, голова забилась о стол. Ломов прижал ей лоб ладонью, стражники схватили за ноги.

А потом её вырвало.

Вонючая чёрная слизь хлынула изо рта с комками какой-то гадости. Лекарь отшатнулся, зажимая нос. Стражники выругались. Ломов держал, стиснув зубы.

Это выходил яд. Антидот работал, связывая отраву, и выталкивал наружу.

Марго дёрнулась ещё раз, выплёвывая остатки чёрной дряни, – и обмякла.

Повисла тишина.

Я наклонился над ней. Приложил ухо к груди и услышал слабый, неровный, но стук. Сердце билось.

Грудь шевельнулась едва заметно. Она сделала тонкий вдох со свистом, будто воздух продирался сквозь забитое горло. Потом ещё один.

Дышит.

Я выпрямился.

– Всё. Вытащили.

Ломов отпустил её плечи и отступил на шаг. Провёл ладонью по лицу, размазывая пот.

– Точно? Будет жить?

– Будет. Ближайшие часы проваляется без сознания, потом очнётся.

Повернулся к лекарю.

– Слушай внимательно. Переложить на чистое, укрыть тепло, но не жарко. Каждые полчаса проверять дыхание. Когда очнётся – дать укрепляющего. Бульон, мёд с тёплой водой, что у вас есть. Ничего тяжёлого, только жидкое и питательное. Понял?

Лекарь закивал.

– Понял, боярин. Всё сделаю.

– Если начнёт синеть или опять перестанет дышать – сразу за мной. Сразу, слышишь?

– Слышу, слышу…

Стражники засуетились, потащили откуда-то тюфяк. Я отошёл к стене и привалился к ней спиной.

Усталость навалилась на плечи как мешок. Дар выжал меня как тряпку – голова была пустая и лёгкая, будто набитая ватой. Плечо, про которое я забыл во время готовки, теперь ныло тупой болью. Ладонь, которой хватал раскалённый котелок, горела.

Но Марго дышала.

Ломов подошёл, встал рядом. Помолчал, глядя как лекарь хлопочет над пациентом.

– Саш.

– М?

– Я твой должник. Серьёзно.

– Брось. Она мне самому нужна живая.

– Всё равно. Если бы не ты – хрен бы мы её вытащили. Лекарь этот её уже похоронил.

– Он старой школы. По-своему лечит.

– По-своему, – Ломов хмыкнул. – Кровь пускать да молитвы читать. Толку-то.

Мы помолчали. Стражники переложили Марго на тюфяк, укрыли одеялом. Лекарь сидел рядом на корточках, щупал пульс как я его научил и бормотал что-то себе под нос.

Я прикрыл глаза. Напряжение последних часов отпускало медленно, по капле. Марго жива. Ниточка к Белозёрову не оборвалась.

– Ломов.

– А?

– Яд ей передал кто-то из твоих.

Повисло тяжелое молчание. Потом он медленно выдохнул.

– Знаю.

– Будешь искать?

– Буду, – голос стал жёстким. – Если я не найду эту скотину, хреновый я начальник стражи.

– Погоди пеплом голову посыпать. Сначала найти надо.

– Найду. Смена была двенадцать человек, к камерам доступ только у пятерых. Буду трясти каждого, пока не расколется.

– И сколько это займёт?

Ломов пожал плечами.

– День, два. Может, неделю. Они же не дураки, в лицо не признаются. Придётся давить, искать свидетелей, проверять, кто когда к камере подходил…

Неделя. За неделю человек, который стоит за этим ядом, успеет трижды замести следы и уехать в соседнее княжество.

Я потёр переносицу, пытаясь собрать мысли в кучу. Голова гудела после работы с Даром, но думать ещё мог.

Яд как-то попал в её организм. Еда, вода, что-то ещё. Лекарь говорил – ужин был из общего котла, другие узники ели то же самое и живы. Значит, не еда. Значит, что-то принесли отдельно. Воду, питьё, может, лекарство какое.

И тот, кто принёс – оставил след.

И тут я вспомнил про свой новый навык – Гастрономический След, который я взял для контроля персонала. На любой посуде остаётся история – кто брал, когда, что туда клал. Если найти ту самую миску или кружку, из которой её отравили, я увижу всё.

Но одного моего слова мало. Скажу – вот этот, и что? Ломов поверит? А остальные? Решат, что я колдун или что покрываю настоящего предателя. Нужно доказательство.

Я вспомнил состав яда – система показала три компонента. Соль тяжёлого металла, алкалоид, органика.

Тяжёлые металлы, такие как свинец, ртуть или серебро сами по себе невидимы, но они отлично реагируют с серой. Обычная химия: металл плюс сера равно сульфид. А сульфиды почти всегда чёрные, как сажа.

Если на посуде остались следы яда, смесь уксуса и серы проявит их мгновенно. Уксус растворит соль, сера свяжет металл и невидимое станет чёрным. Схема та же что и с князем Святозаром. Только там я особый состав варил, а сейчас можно и по проще, благо система теперь может подсказать.

– Ломов, мне нужна вся посуда из её камеры. Всё, из чего она ела или пила за последние сутки. Миски, кружки, ложки – тащи сюда. И ещё – пусть лекарь даст серу. Порошок, мазь, что угодно, лишь бы сера была. И уксус с кухни.

– Зачем? – Ломов взглянул непонимающе.

– Этот яд – на основе тяжёлого металла. Он оставляет след, невидимый глазу, но если смешать уксус с серой и нанести на пятно – пойдёт реакция. Металл почернеет. Найдём посуду с чёрным следом – поймём, из чего её отравили.

Ломов нахмурился, переваривая.

– И это поможет найти, кто?

– Поможет, – я жёстко усмехнулся. – Если на посуде остался яд, то на руках у того, кто его сыпал – тоже. Пыль въедается в кожу, водой не смоешь. Выстроишь своих, польём руки этим раствором – у кого ладони почернеют, тот и крыса. Получит «чёрную метку» прямо на коже. Если в перчатках был, то можно и перчатки.

Ломов смотрел на меня пару секунд. Потом хищно оскалился.

– Чёрная метка… Это мне нравится. Эй, вы двое! – он повернулся к стражникам. – В камеру, живо. Всю посуду сюда тащите, какая есть. Ты – на кухню за уксусом. Бегом!

Стражники выскочили за дверь.

– И ночную смену собери во дворе, – добавил я. – Всех, кто сегодня дежурил. Пусть ждут. И самое главное, Ломов – проследи, чтобы никто руки не мыл до проверки. Скажи – новый приказ, но чтобы к воде не лезли.

– Понял, – Ломов уже шёл к выходу. – Сейчас организую. Если кто дёрнется бежать или руки прятать будет – сразу в кандалы.

Он вышел, и я услышал, как он орёт на кого-то в коридоре, раздавая приказы.

Я привалился к стене и закрыл глаза.

Сначала – проверить посуду Даром, найти ту, на которой след отравителя. Потом – устроить показательное выступление с химией для Ломова.

Посуду притащили через несколько минут – две миски, кружку, деревянную ложку. Всё грязное, с остатками еды и какой-то мутной жижи на дне.

– Вот, – стражник вывалил всё на стол. – Больше ничего не было.

Я подошёл, оглядел. Миска с присохшей кашей – ужин из общего котла. Вторая миска пустая. Кружка с остатками воды.

Активировал Гастрономический След.

Мир мигнул. Краски поблекли, став серыми, зато тепло и запахи обрели цвет. Посуда засветилась в моём восприятии, показывая свою историю.

На каждом предмете имелись отпечатки. Следы рук, наслоённые друг на друга.

Миска с кашей. Три тепловых пятна. Повар – старый, холодный след. Разносчик – свежее. И Марго – самый яркий, она держала миску дольше всех.

Вторая миска. Два отпечатка. Разносчик и Марго. Тоже ничего.

Кружка.

Я замер. Четыре отпечатка вместо трёх.

Повар (еле виден), разносчик (зеленоватый след), Марго (яркий). И ещё один.

Свежий, чёткий, наложенный поверх следа разносчика. Кто-то брал эту кружку после того, как её наполнили, но до того, как она попала к Марго. Брал за кромку и оставил жирный след.

И самое главное – состав этого следа.

Система подсветила кромку кружки тревожным фиолетовым контуром.

Внимание! Обнаружен след: Ацетат свинца (Свинцовый сахар).

Концентрация: Высокая.

Вот ты где.

Я взял кружку, повертел в руках. Обычная глина с щербатым краем. Даже и не подумаешь, что из нее отравили.

– Уксус и серу принесли? – спросил я, не оборачиваясь.

– Вот, боярин, – лекарь дрожащей рукой протянул баночку с жёлтым порошком и бутыль с уксусом.

– Смотрите внимательно.

Я высыпал щепотку серы на кромку кружки – прямо туда, где Система показывала фиолетовый след. Сверху плеснул уксусом. Жидкость зашипела, вспенивая порошок.

Сначала казалось, что ничего не происходит. Просто жёлтая грязь на глине.

Но через секунду реакция пошла. Там, где был невидимый яд, жёлтая кашица начала стремительно чернеть. Свинец сцепился с серой, рождая сульфид – чёрный, как сама смерть.

На глине проступило чёткое, угольно-чёрное пятно в форме отпечатка большого пальца.

– Это что? – Ломов шагнул ближе, вглядываясь в черноту.

– «Чёрная метка», – я поднял кружку, показывая отпечаток. – Свинец вступил в реакцию с серой. Кто-то взял эту кружку за край пальцами, испачканными в яде.

Я поставил кружку на стол и улыбнулся. Кто-то сейчас очень сильно удивится.

– Строй людей, Ломов. Будем искать вторую половину этого отпечатка. У кого пальцы почернеют – тому голову с плеч.

– Так, – Ломов выпрямился. – Смена во дворе. Все двенадцать. Пошли.

Мы вышли из подсобки и двинулись через коридоры к выходу. Я нёс бутыль с уксусом, Ломов шёл рядом, тяжело впечатывая шаги в каменный пол.

Во дворе Управы горели факелы. Двенадцать человек стояли неровной шеренгой. Некоторые переминались с ноги на ногу, другие стояли неподвижно, глядя перед собой.

Ломов встал перед строем.

– Значит так, – голос его был ровным и холодным. – Сегодня ночью кто-то из вас отравил узницу. Не спорьте и врать бесполезно, я знаю точно. Яд оставляет след. На посуде и на руках. Сейчас боярин Веверин проверит каждого. У кого на руках найдётся след – тому конец. Вопросы есть?

Во дворе висели тишина. Несколько человек переглянулись. Кто-то судорожно сглотнул.

– Вопросов нет, – констатировал Ломов. – Руки вперёд, ладонями вверх.

Двенадцать пар рук вытянулись перед строем. Я пошёл вдоль шеренги, вглядываясь.

Гастрономический След работал и здесь. На руках у каждого – своя история отпечатков. Еда, питьё, грязь, пот. Я искал тот самый тёмный след, который видел на кружке.

Первый стражник – чисто. Второй – чисто. Всем им я наносил на руки состав, потому что нельзя показывать, что я точно знаю кто подсыпал яд.

Это был шестой. Я остановился перед ним и взглянул в лицо.

Мужик лет сорока пяти, с обвисшими щеками и маленькими глазками. Стоял спокойно, смотрел прямо перед собой, руки его не дрожали. На вид – обычный служака, ничем не примечательный.

Но на его правой ладони, на подушечках пальцев системы подстветила фиолетовые пятна. Те самые, что я видел на кружке.

– Как зовут? – спросил я.

– Тихон, – ответил он ровным голосом. – Тихон Бурый. А что?

Я поднял бутыль с уксусом.

– Руки держи ровно.

Все смотрели молча как я наношу состав на его руки.

А потом подушечки пальцев начали темнеть. Светлая кожа пошла бурыми пятнами, точно такими же, как на кружке.

– Попался, дружок, – сказал я негромко. – Почем нынче совесть?

Тихон уставился на свои руки. Потом на меня и на Ломова.

– Чего? – он отдёрнул ладони, спрятал за спину. – Это чего такое? Чего вы мне с руками сделали?

– След яда это, – сказал Ломов, шагнув к нему. – Того самого, которым ты узницу отравил.

– Какого яда? Вы чего? Я никого не травил!

– А руки почему потемнели?

– Да откуда я знаю! Может, грязь какая! Может, это ваша мазь неправильная! Я тут при чём?

Он начал пятиться, оглядываясь по сторонам. Стражники рядом с ним отступили на шаг, будто от заразного.

– Я двенадцать лет служу! – Тихон перешёл на крик. – При трёх начальниках! А тут приходит какой-то повар и меня обвиняет! Да он шарлатан! Он меня подставляет!

– Зачем мне тебя подставлять? – спросил я. – Я тебя первый раз вижу.

– А я знаю зачем⁈ Может, ты сам её отравил! Может, ты убийца, а теперь на честных людей валишь!

Ломов поднял руку и Тихон заткнулся, будто ему рот заклеили.

– Повар, – сказал Ломов тихо, – всю ночь её спасал. Антидот варил, пока ты тут храпел. Я своими глазами видел, как он её с того света вытащил. И ты говоришь – он убийца?

– Ну… ну может, нарочно! Сначала отравил, потом спас, чтобы героем выглядеть!

– А руки твои тоже он испачкал? Пока ты спал?

Тихон облизнул губы. Глаза у него забегали.

– Это подстава. Всё подстава. Я ничего не делал.

– Обыщите его, – бросил Ломов.

Двое стражников шагнули к Тихону. Он рванулся в сторону, но Ломов успел выставить ногу. Тихон упал, его схватили за руки, заломили за спину.

– Пустите! Не имеете права! Я честный человек!

Один из стражников полез к нему за пазуху, пошарил и вытащил кожаный кошель.

– Это что? – Ломов взял кошель, развязал, заглянул внутрь. Потом высыпал на ладонь содержимое.

Золотые монеты блеснули в свете факелов.

– Откуда? – спросил Ломов. – У тебя жалованье в серебре выдается.

– Накопил, – выдавил Тихон. Голос у него сел. – За годы накопил.

– Накопил. За пазухой носишь. Посреди ночи.

– А чего такого? Мало ли…

Ломов шагнул к нему вплотную. Схватил за ворот, притянул к себе.

– Слушай меня внимательно, Тихон Бурый. У тебя на руках след яда. В кармане – золото, которого у тебя быть не должно. Девушка чуть не померла. Улик хватит, чтобы тебя на площади повесить, и никто слова не скажет. Понял?

Тихон молчал. Лицо у него стало серым.

– Но у тебя есть шанс, – продолжил Ломов. – Один. Расскажешь всё – кто дал, как связаться – может, сохранишь шкуру. Будешь молчать или врать – клянусь, я тебя своими руками прямо на площади на куски порежу, чтоб другим неповадно было.

Горе-стражник взглянул командиру в глаза и увидел там что-то такое. отчего затрясся всем телом и закивал как болванчик.

– В камеру его, – бросил Ломов. – Там поговорим.

Тихона поволокли к дверям. Он не сопротивлялся – обмяк весь, ноги едва переставлял.

– Господин Ломов! – заорал он уже от дверей. – У меня семья! Дети! Пощадите!

– Надо было раньше о детях думать, – ответил Ломов, не оборачиваясь.

Дверь захлопнулась, и крики стихли.

Ломов повернулся ко мне.

– Нужно попробовать Марго спросить. Если она знает что-то – расскажет. После того, как её свои же чуть не убили, у неё нет причин молчать.

Я кивнул.

– Через пару часов очнется тогда и спросим.

– Пойдём внутрь, подождём. Заодно идиота этого опросим. Велю сбитень принести, согреемся.

Я не стал отказываться. Ноги гудели, голова была как чугунная, а до рассвета оставалось ещё несколько часов.

Глава 10

Марго очнулась под утро, когда за окнами начало сереть.

Мы с Ломовым к тому времени выпили уже три чайника, допросили продажного стражника и давно молчали – говорить было не о чем, всё обсудили в первые пару часов. Лекарь дремал на лавке у стены, изредка всхрапывая. Стражники у двери клевали носами, но как-то держались на ногах.

Тихон нам ничего не рассказал. Пришел какой-то тип в капюшоне, дал ему денег и попросил подбросить яд в стакан. Он даже не знал, что это яд. Догадывался, конечно, он же не полный дурак, но между догадываться и знать разница все же есть. В общем, наш отравитель планировал уйти из стражи, а потом по-тихому из города сбежать, но не срослось.

Марго лежала на тюфяке под тёплым одеялом, и дышала ровно – цвет лица постепенно вернулся из мертвенно-серого в просто бледный. Жить будет, это уже понятно.

А потом она шевельнулась. Сначала дрогнули веки, потом пальцы сжались, комкая край одеяла. Она открыла глаза и уставилась в потолок мутным, непонимающим взглядом.

– Где… – голос её был хриплым. Не удивительно, ведь я ей горячий эликсир в рот лил. – Где я?

Я поднялся с лавки и подошёл к ней, присел рядом на корточки, чтобы она могла видеть моё лицо, не поворачивая головы.

– В Управе, в подсобке. Лежи спокойно, резко не двигайся – тебя всю ночь выворачивало.

Она повернула голову, посмотрела на меня, и несколько секунд в её глазах было только непонимание, а потом она меня узнала, и лицо её исказилось.

– Ты… повар…

– Я, – подтвердил я спокойно. – Тот самый, которого ты зарезать пыталась. Как себя чувствуешь?

Она попыталась приподняться на локтях и тут же рухнула обратно на тюфяк, застонав и схватившись за живот.

– Что со мной… почему так плохо…

– Потому что тебя отравили. Яд подсыпали в воду, которую тебе принесли вечером. Ещё пара часов – и ты была бы уже мертва.

Марго замерла, глядя на меня расширившимися глазами. Несколько секунд она переваривала услышанное, пытаясь уложить это в голове.

– Отравили… – повторила она медленно, будто пробуя слово на вкус. – Кто меня отравил?

– Стражник местный, Тихон Бурый. Ему заплатили золотом, чтобы он подсыпал тебе в кружку порошок. Мы его уже взяли, он во всём сознался.

– Стражник… – она прикрыла глаза, и тяжело вздохнула. Явно соображает как себя дальше вести. – Стражник, значит. А кто заплатил?

– Человек в капюшоне, лица он не видел. Тебе это ничего не напоминает?

Она открыла глаза и посмотрела на меня в упор. Взгляд у неё стал жёстким, колючим.

– Хочешь сказать, что это мои…

– Я ничего не хочу сказать, я говорю как есть. Ты провалила дело, тебя взяли живой. Для тех, кто тебя послал, ты стала опасной – вдруг заговоришь и сдашь? Проще убрать концы в воду, чем рисковать. Обычное дело, Марго, ты же сама понимаешь, как это работает.

Она молчала, глядя в потолок. Ее нижняя губа задрожала, глаза увлажнились но слёзы не полились, сдержалась. Только выдохнула сквозь зубы одно слово:

– Суки.

– Кто – суки?

Она отвернулась к стене и ничего не ответила. Плечи у неё мелко тряслись, то ли от холода, то ли от беззвучных рыданий.

– Марго, – я не повышал голоса, говорил ровно и спокойно. – Посмотри на меня. Нам надо поговорить, и лучше сделать это сейчас, пока ты ещё можешь рассчитывать на мою благодарность.

Она не двигалась.

– Ты чуть не умерла сегодня ночью. Я тебя вытащил. Не лекарь – он только руками разводил и молитвы читал. Не стража – они бегали вокруг как курицы без голов. Я сам, своими руками, всю ночь над котелком стоял, антидот варил из того, что нашлось. Если бы не я – ты бы сейчас лежала в яме за оградой, и никто бы даже имени твоего не вспомнил.

Марго медленно повернула голову. Лицо у неё было мокрым, глаза красными, но слёзы уже не текли – выплакалась или просто взяла себя в руки.

– Зачем? – спросила она тихо, и в голосе её было искреннее непонимание. – Зачем ты меня спас? Я же тебя убить пыталась, ножом в спину ударила. Ты должен был меня ненавидеть.

– Должен был, наверное, но мёртвая ты мне бесполезна, а живая – можешь пригодиться.

– Для чего пригодиться?

– Для разговора, который у нас сейчас будет. Ты мне расскажешь всё, что знаешь – кто тебя послал, кто платил, как на них выйти. А я подумаю, чем могу тебе помочь взамен.

Она смотрела на меня изучающе, будто пыталась понять, можно мне верить или это очередная ловушка. Потом криво усмехнулась одним уголком рта.

– Хочешь, чтобы я сдала заказчика.

– Хочу.

– А если не сдам?

– Тогда я встану и уйду, и оставлю тебя здесь с Ломовым, – я кивнул в сторону начальника стражи, который стоял у стены со скрещёнными на груди руками и смотрел на неё без всякого выражения. – Он с тобой тоже поговорит, только методы у него другие. Без антидотов и тёплых одеял. Ты же его видела в деле – понимаешь, как это будет.

Марго скосила глаза на Ломова и быстро отвела взгляд.

– Он меня убьёт потом.

– Не сразу. Сначала выспросит всё, что хочет знать, а потом отдаст под суд, что в твоём случае одно и то же – за покушение на боярина полагается петля.

Она закрыла глаза и какое-то время лежала молча.

– Допустим, я расскажу, – сказала она наконец, не открывая глаз. – Что тогда? Что мне за это будет?

– Не знаю, честно. Зависит от того, насколько полезным окажется то, что ты расскажешь. Если поможешь выйти на настоящего заказчика, на того, кто стоит за всем этим – может договоримся о чём-нибудь.

– Договоримся, – она открыла глаза и посмотрела на меня с горькой усмешкой. – Красивые слова, боярин, а гарантии какие-нибудь есть? Бумага, печать, свидетели?

– Никаких гарантий нет и быть не может. Моё слово – вот и всё, что я могу тебе дать. Веришь – хорошо, не веришь – твоё право. Но ты подумай вот о чём: те, кому ты служила, только что попытались тебя убить. Для них ты – расходный материал, который проще выбросить, чем возиться. Для меня ты сейчас – единственная ниточка к людям, которых я очень хочу найти. Живая ты мне нужна гораздо больше, чем мёртвая. Соображай сама, на чьей стороне тебе выгоднее играть.

Повисла долгая тишина. Марго смотрела в потолок, и о чем-то напряженно думала.

– Ладно, – сказала она наконец уставшим голосом. – Ладно, чёрт с тобой. Только учти – я правда не знаю, кто заказчик. Никогда его не видела, имени не слышала. Мы работаем через посредника.

– Расскажи про посредника.

– Крысолов, – она произнесла это слово с отвращением, как будто выплюнула что-то гнилое. – Так его все называют, это кличка. Он даёт заказы, платит деньги и решает, кого и как убирать. Я за всё это время ни разу не видела его лица – он всегда в маске, голос меняет, одежду меняет. Осторожный как крыса, потому и кличка такая.

– Как ты с ним связываешься?

– Никак, связь только в одну сторону. Он сам выходит на меня, когда нужно. Присылает мальчишку с запиской – там время и место встречи или какие-то уточнения.

– Где он живёт, знаешь?

– В городе – нет, понятия не имею. Но у него есть схрон за городом. Село Бобровка, на север от города, полдня пути. Там на отшибе стоит старая мельница.

– Откуда знаешь про мельницу?

Она помолчала, и лицо у неё стало жёстким.

– Мне нужно было убедиться, что я смогу его найти, в случае чего, поэтому рискнула и проследила.

Ломов оттолкнулся от стены и шагнул вперёд.

– Бобровка – я знаю это село, бывал там по делам. Десяток дворов и развалюха-мельница на холме. Если он там прячется – возьмём без проблем.

– Не торопись, – я поднял руку. – Если Крысолов узнает, что Марго жива и заговорила, он сбежит раньше, чем мы туда доберёмся. У него наверняка есть глаза и уши в городе.

– Не узнает. Тихон сидит в камере с кляпом во рту, лекарь запуган до икоты, стража предупреждена. Кто ему скажет?

– А ты уверен, что Тихон – единственный, кого здесь купили?

Ломов замолчал, и лицо у него потемнело. Потом медленно выдохнул.

– Нет. Не уверен.

– Вот и я не уверен. Поэтому действовать надо быстро – сегодня, прямо сейчас, пока новости не успели расползтись по городу.

Марго слушала наш разговор, переводя взгляд с меня на Ломова и обратно. И вдруг сказала:

– Боярин, подожди. Крысолов… он уехал не один.

Я повернулся к ней.

– В каком смысле не один?

– У него мой брат, – голос её дрогнул, и она отвела глаза. – Мишка, ему девять лет. Он болеет чахоткой уже второй год. Ему нужны лекарства, хороший уход, тёплое место. Крысолов держит его при себе как… как заложника. Чтобы я не сбежала, не предала, делала всё, что он скажет.

Я молчал, глядя на неё. История начинала складываться в совсем другую картину.

– Крысолов сказал мне: убьёшь повара – вылечу твоего брата. У него деньги есть, связи, он бы правда вылечил, я знаю. А если откажусь или провалю дело – Мишка умрёт. Вот я и… – она замолчала, закусив губу.

– Вот ты и попыталась меня зарезать.

– Да, – прошептала она. – Я не хотела… я никого не хотела убивать… но Мишка… он же маленький совсем, он ни в чём не виноват…

Она отвернулась, и плечи у неё затряслись. На этот раз она не сдержалась – слёзы потекли по щекам, и она даже не пыталась их вытереть.

– Теперь Крысолов знает, что я провалилась, что меня взяли. Если он узнает, что я ещё и заговорила… он Мишку убьёт. Или просто бросит его там, без лекарств и ухода. Он без лечения и месяца не протянет.

Я смотрел на её трясущиеся плечи, мокрое от слёз лицо, и думал о том, как странно иногда складываются обстоятельства. Не убийца по призванию или отморозок без совести. Просто девчонка, которую загнали в угол и заставили делать грязную работу, держа на крючке единственного близкого человека.

– Где сейчас брат? – спросил я. – Точно в Бобровке?

– Скорее всего там, больше негде. Крысолов его всегда при себе держит, не отпускает ни на шаг.

– Чахотка, говоришь. Что за стадия, насколько запущено?

Она посмотрела на меня с удивлением. Явно не ожидала такого вопроса.

– Кашель сильный. Худой весь, бледный, есть почти не может. Лекарь говорил – если не лечить, до весны не доживёт.

Чахотка. Туберкулёз, если по-нашему. Лечится, если поймать вовремя и если есть чем лечить. У меня в арсенале – Дар, который творит с едой интересные вещи. Укрепляющие отвары, восстанавливающие бульоны, эликсиры, которые поднимают иммунитет. Не гарантия, но шанс ему помочь есть и немалый.

Я посмотрел на Ломова.

– Собирай людей надёжных, проверенных, таких, за кого ты голову дашь на отсечение. Десяток, не больше. Коней подготовь. Через полтора часа выезжаем.

– Понял, – он кивнул и повернулся к двери. – Ещё что-нибудь?

– Крысолов мне нужен живым. Это главное. Сейчас закончим, я к своим сбегаю Ярослава и пару ребят возьму. Выходить будем из города по отдельности, чтобы не светиться.

– Разумно, – кивнул Ломов. – И пацана вытащить нужно. Он ни при чём, просто заложник.

Ломов глянул на Марго и вышел. Я слышал, как его шаги загремели по коридору, и как он начал отдавать приказы кому-то снаружи.

Марго смотрела на меня снизу вверх, и в глазах у неё была отчаянная надежда, которой она сама боялась.

– Правда поможешь? – спросила она тихо. – Мишку вытащишь?

– Постараюсь, но обещать ничего не буду – сама понимаешь, как оно бывает. Если Крысолов решит использовать его как щит или как разменную монету – всё может пойти не так.

– Он не будет, – она затрясла головой. – Он трус, Крысолов. Когда его припирают к стенке, он сразу сдаётся и начинает торговаться. За свою шкуру он кого угодно продаст, хоть мать родную.

– Посмотрим.

Я поднялся и направился к выходу. У двери остановился, обернулся.

– Лежи пока, набирайся сил. Когда вернёмся – поговорим о том, что с тобой дальше делать.

– Боярин, – она приподнялась на локте, и голос её звучал надтреснуто. – Спасибо тебе. За то, что спас и за то, что Мишку попробуешь вытащить. Я знаю, ты не обязан, я на тебя нож подняла, а ты всё равно…

– Не благодари раньше времени, – перебил я. – Сначала посмотрим, чем всё закончится.

И вышел, не дожидаясь ответа.

Во дворе Управы царила суета.

Рассвет только занимался – небо на востоке посерело, звёзды начали гаснуть, но до настоящего света было ещё далеко. В этом предутреннем полумраке метались факелы, ржали кони, звенело оружие.

Я стоял у коновязи и смотрел на эту суету, чувствуя, как гудит от усталости всё тело. Ночь без сна, работа с Даром, напряжение последних часов – всё это навалилось разом, и держался я только на упрямстве. Ничего, в седле отдохну. Или хотя бы подремлю, если повезёт.

– Боярин, – ко мне подошёл молодой стражник с повязкой десятника на рукаве. – Конь ваш готов, вон тот гнедой у столба. Ломов велел лучшего дать.

– Спасибо.

Я подошёл к коню, проверил подпругу, погладил по морде. Хороший жеребец, крепкий, спокойный. Такой в дороге не подведёт.

Топот копыт за воротами заставил меня обернуться.

Во двор влетели всадники на взмыленных конях, в сопровождении факельщиков. Впереди ехал человек в богатой шубе, и я не сразу узнал его в дрожащем свете факелов. А когда узнал – удивился.

Михаил Игнатьевич. Посадник собственной персоной.

Он осадил коня посреди двора и спрыгнул с седла с ловкостью, неожиданной для человека его возраста. Огляделся, увидел меня – и направился прямо ко мне широким решительным шагом.

– Боярин Веверин, – он остановился передо мной, и я увидел, что глаза у него красные от недосыпа, а на лице – смесь тревоги и гнева. – Живой, слава богу. Мне только час назад доложили, что тут творится. Почему не сообщили сразу?

– Не до того было, Михаил Игнатьевич. Убийцу спасали.

– Убийцу спасали, – он покачал головой. – Мир перевернулся. Та самая девка, которая тебя ножом ткнула? Ломов докладывал мне. Прямо во время ужина, паскудница.