Текст книги "Шеф с системой. Экспансия (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Человек, который делает работу, которую прикажут.

– Проходи, Дмитрий Васильевич, – Всеволод указал на стул напротив стола. – Садись. Разговор будет долгим.

Оболенский сел. Спина прямая, руки на коленях, взгляд направлен на Князя. Ни одного лишнего движения.

Демьян стоял у стены, держа в руках бумаги из архивов.

– Ты едешь в Вольный город, – начал Всеволод без предисловий. – Официально – как Княжеский Ревизор. С верительными грамотами и полномочиями следить за исполнением Договора ряда.

– Слушаюсь, государь.

– Там назревает переворот. Глава Торговой гильдии Белозёров собирается снять посадника. Совет господ у него в кармане, мы думаем, что голоса на Вече он уже скупает. Если нет – поспособствуй. Твоя задача – присутствовать когда Вече проголосует и по своим законам скинет старика, ты от моего имени признаешь нового градоначальника законным. Этого Белозёрову хватит, чтобы не допустить бунта.

– Понял, государь. Поддержать Гильдию, узаконить смену власти чужими руками.

– Именно. А когда посадник лишится должности и защиты города, проконтролируешь процесс передачи власти и проследишь за моими интересами

Оболенский кивнул.

– Это официальная часть, – Всеволод откинулся в кресле. – Теперь – неофициальная.

Он кивнул Демьяну. Тайный советник шагнул вперёд и положил бумаги на стол перед Оболенским.

– В городе осел беглый алхимик, – сказал Всеволод, глядя Ревизору прямо в глаза. – Сейчас он зовёт себя Александром Вевериным и держит трактир в Слободке.

Оболенский пробежался глазами по первым страницам – показания свидетелей, описание способностей.

– Что от меня требуется, государь? – спросил он, закрывая дело. – Присмотреться к нему?

Всеволод подался вперёд, нависая над столом.

– Если бы мне нужно было присмотреться, я бы послал соглядатаев. Мне нужно, чтобы ты узнал кто он такой и как связан с погибшим Алексеем, а также проверь его навыки. Точно ли он алхимик или просто шарлатан. Если он умел, забери его и привези сюда. Мне плевать, как ты это сделаешь – подкупом, обманом, силой. Когда посадник падёт, этот Веверин останется один и тогда ты возьмёшь гвардию, закуёшь его в кандалы, бросишь в крытую телегу и тайно доставишь прямо ко мне в подземелья.

Оболенский выдержал тяжёлый взгляд Князя.

– А если он будет сопротивляться?

– Живым, – процедил Всеволод. – Мёртвый алхимик мне не нужен. Повреждённый – тоже. Руки, голова, язык – всё должно быть целым. Как ты этого добьёшься – твоя забота. Ни Соколовым, ни Боровичам он не достанется. Теперь этот чудо-повар будет варить свои зелья только для престола.

– Понял, государь.

– И ещё, – Всеволод понизил голос. – Об этом приказе не должен знать никто. Ни Белозёров, ни Совет господ, ни твои собственные люди. Для всех ты едешь поддержать Гильдию и навести порядок. Про трактирщика – ни слова, пока не наденешь на него железо.

– Слушаюсь.

Оболенский поднялся и поклонился.

– Когда выезжать, государь?

– Завтра на рассвете. Возьмёшь полсотни гвардейцев. Демьян даст тебе все бумаги и шифры для связи.

– Будет исполнено.

Ревизор развернулся и вышел. Шаги его затихли в коридоре.

Всеволод остался сидеть за столом, глядя на закрытую дверь. Демьян стоял у стены, ожидая дальнейших распоряжений.

– Думаешь, он справится? – спросил Князь.

– Он справится, государь. Если кто и сможет вытащить этого повара из города без шума – так это Дмитрий Васильевич. Личный алхимик с таким Даром – это стратегический ресурс государства. Ради такого Оболенский город по кирпичику разберёт, если потребуется.

Всеволод не ответил. Смотрел на пламя свечи и думал о том, как странно иногда поворачивается судьба. Купец пишет жалобу на рехнувшегося посадника – а в итоге Великий Князь отправляет свою лучшую гончую за трактирщиком из трущоб.

Глава 24

Третий день доставки, и я уже не успевал считать деньги.

Бегунки влетали в трактир каждые десять минут, размахивая пачками записок. Тимка с Федькой и Лёшкой не отходили от печи, выдавая пиццу за пиццей. Курьеры с красными повязками разбирали короба и растворялись в городе, чтобы через час вернуться с полными кошелями. Варя сидела за стойкой, принимала деньги и вела учёт.

– Саш, – она подняла на меня глаза, в которых читалось что-то среднее между восторгом и ужасом. – Нам нужен ещё один кошель и ещё один счетовод. Я не успеваю распределять.

– Справишься, – я ободряюще ей улыбнулся. – Или Машу в помощь возьми с Гришкой. Они быстро тебе помогут.

Маша, выглянула из кухни с заинтересованностью на лице и бросилась помогать Варе.

Доставка работала. Не просто работала – летела. Три дня назад мы разнесли листовки по городу, и город ответил. Богатые дома заказывали по пять-шесть пицц за раз, лавочники на торгу брали для себя и приказчиков, даже некоторые бояре – те, что помоложе и посмелее – присылали слуг с записками. Слухи расползались быстрее, чем мы успевали печь.

Первый этап выигран. Деньги текли рекой, Щука заполнял склады запасами, команда работала. К Угрюмому потянулись первые просители с предложениями.

Но я не обольщался.

Белозёров готовил удар. Совет господ уже на его стороне, Вече молчит, посадник теряет позиции с каждым днём. Когда всё рухнет – а оно рухнет, рано или поздно – мне понадобится что-то большее, чем один трактир в Слободке.

Мне нужно бить первым пока есть время. Выходить в город, занимать территорию, отбирать клиентов у харчевен Гильдии. Пока они готовятся к политическому удару – я ударю по их кошелькам.

Вечером, когда последний курьер вернулся и последний бегунок получил расчёт, я собрал своих в задней комнате.

Ярослав, Угрюмый, Щука. Три человека, на которых держалось всё – связи, охрана, логистика. Свечи горели на столе, отбрасывая тени на стены. За окном темнело.

– Нам нужно расширяться, – сказал я без предисловий. – Трактир – это хорошо, но этого мало. Нужно выходить в город.

– Куда выходить? – Угрюмый нахмурился. – Открывать новые точки?

– Да. Передвижные точки помнишь я говорил? Крытые телеги с печами внутри. Ставим их у чужих заведений, что принадлежат Гильдии, и переманиваем клиентов. Работяги, грузчики, мастеровые – они идут туда, где вкуснее и дешевле. А у нас будет и то, и другое.

Щука хмыкнул.

– Белозёров взбесится.

– В этом и смысл. Пока он занят политикой – мы отбираем у него рынок. Каждый медяк, который уйдёт от его харчевен к нам – это удар по его карману. А когда бьёшь по карману, человек начинает нервничать. Нервный человек делает ошибки.

Ярослав кивнул.

– Кто будет готовить на этих телегах? Тимка привязан к трактиру, без него здесь всё встанет.

– В том и проблема, – я откинулся на спинку стула. – Мне нужны самостоятельные повара. Такие, которые смогут держать марку без моего присмотра. Считать деньги, командовать помощниками, не давать себя в обиду. Не просто кухарки – шефы.

– Где ж таких взять? – Угрюмый почесал затылок. – Хорошие повара все при хозяевах, а те, что без работы – либо пьяницы, либо бездари.

– Поспрашивай среди своих. Может, кто знает толкового человека.

– Поспрашиваю, – он кивнул без особой уверенности.

Щука молчал, глядя куда-то в угол. Пальцы его машинально поглаживали шрам на щеке – старая привычка, которая означала, что он думает.

– Есть один, – сказал он наконец.

Все повернулись к нему.

– В порту. Старая харчевня, называется «Сытый пескарь». Держит её пацан, лет четырнадцати. Сирота – дед помер с полгода назад, оставил ему заведение.

– Пацан? – Ярослав поднял бровь. – Четырнадцать лет?

– Не смотри, что молодой. Злой как цепной пёс, гордый до одури. Подачек ни от кого не берёт, даже от моих людей. Платит исправно, работает честно. И готовит так, что портовые грузчики – а это, я тебе скажу, самая суровая публика в городе – набиваются к нему битком. Каждый день очередь у двери.

– Откуда такие навыки у четырнадцатилетнего? – спросил я.

– Дед учил. Старик всю жизнь в порту кормил, знал своё дело. Пацан при нём вырос, с малых лет у плиты стоял. Когда дед помер – не бросил. Взял и потянул сам.

Я задумался. Четырнадцать лет – это молодо, но если парень действительно держит харчевню в порту, среди бандитов и грузчиков, и при этом не прогибается ни под кого – значит, характер есть. А характер важнее возраста.

– Как его зовут?

– Макар. Макарка, как его там называют. Но учти, Веверин – он упёртый. Просто так не пойдёт. Я его знаю, он скорее сдохнет, чем бросит дедово дело.

– Поговорить с ним можно?

Щука пожал плечами.

– Поговорить – можно. Уговорить – не обещаю, но если хочешь посмотреть на него – завтра с утра можем сходить.

– Договорились, – я кивнул. – Завтра с утра, а сейчас – расходимся. День был длинный.

Они поднялись и разошлись. Угрюмый – к своим делам в Слободке, Щука – в порт.

Я остался сидеть за столом, глядя на догорающие свечи.

Четырнадцатилетний пацан, который держит харчевню в порту и не гнётся ни под кого. Если Щука прав – это именно тот человек, который мне нужен. Молодой, голодный, талантливый. Такого можно вырастить, обучить, сделать из него настоящего шефа.

* * *

Порт встретил нас запахом рыбы.

Мы шли по узким улочкам, петляющим между складами и бараками. Щука впереди, я рядом, двое его людей – сзади. Здесь всё было другим. Грубее, но честнее. Люди смотрели прямо, говорили громко. Грузчики таскали тюки, торговки орали, предлагая свежую рыбу, где-то ругались матом, где-то смеялись.

– Вон она, – Щука кивнул на приземистое здание в конце переулка. – «Сытый пескарь».

Харчевня выглядела так, будто её строили ещё при дедах нынешних дедов и с тех пор ни разу не чинили. Покосившаяся вывеска с облезлой рыбой, закопчённые окна, перекособоченная дверь. Из трубы валил дым, а из-за двери доносился гул голосов.

– Не смотри, что снаружи развалюха, – сказал Щука. – Внутри всегда битком. Макар своё дело знает.

Мы вошли.

Внутри было жарко и шумно. Пахло жареным луком, варёной рыбой и чем-то пряным. За длинными столами сидели разнорабочие и другая публика. Портовая братва, контрабандисты, крючники. Публика, при виде которой нормальный человек развернулся бы и ушёл.

Но мы были не нормальными людьми.

При виде Щуки гул голосов начал стихать, головы поворачивались в нашу сторону. Местные знали хозяина порта в лицо и знали, что с ним лучше не связываться. Харчевня замерла.

Щука по-хозяйски прошёл через зал и остановился у единственного пустого стола прямо у стойки. Он уже стягивал с рук кожаные перчатки, собираясь сесть, когда из кухни раздался звонкий мальчишеский голос.

– Эй!

Из кухонного проёма высунулся чумазый пацан с копной спутанных волос, в фартуке, который когда-то был белым, а сейчас был хоть и застиранным, но чистым. В руке он сжимал медный половник.

– Стол заказан артелью крючников! – крикнул он, но, увидев, КТО именно стоит у стола, вдруг побледнел.

Зал перестал дышать. Люди Щуки мгновенно подобрались. Один из них положил ладонь на рукоять тесака и шагнул вперёд, заслоняя босса.

– Щенок, – процедил он, сверля пацана взглядом. – Ты хоть понял, на кого рот раззявил?

Макар сглотнул. Пальцы так вцепились в половник, что, казалось, медь сейчас погнётся. Он до дрожи в коленях боялся, но с места не сдвинулся.

– Понял, – голос пацана дрогнул, но он упрямо вздёрнул подбородок. – Хозяин порта. Только стол всё равно заказан. Крючники мне серебро за неделю вперёд занесли. Если я их сейчас сгоню, они мне завтра красного петуха пустят и харчевню по бревнам раскатают. Дед учил: взял монету – держи слово. Мест нет. Убьёте – всё равно мест не появится.

Щука нахмурился. Ситуация складывалась дрянная. В порту за меньшее людей отправляли кормить рыб с камнем на шее. Если он сейчас отступит перед сопляком – братва не поймёт. При этом сопляк тоже извиняться не спешил.

Я понял, что пора брать дело в свои руки.

И рассмеялся, потому что ситуация и впрямь была интересной, но и разрядить обстановку требовалось. Все же мне нужен живой повар.

Щука резко повернулся ко мне, в его глазах полыхало бешенство.

– Веверин, ты чего? – глухо спросил он.

– Ничего, – я отсмеялся и хлопнул Щуку по плечу. – Просто любуюсь. Остынь, Щука. Ты на него посмотри: у самого поджилки трясутся, а назад не сдаёт.

Я обвёл взглядом притихший зал.

– Пацан правильно живёт и слово держит. Накажешь его – крючники останутся без обеда, и завтра у тебя половина причалов на забастовку встанет. Тебе в порту убытки нужны или работяги сытые? Оставь его, у него инстинкт правильный. Свое дело защищает, как ты – свое.

Щука замер, переваривая мои слова. Логика легла на бандитскую прагматичность идеально. Я дал Щуке красивый выход из ситуации: он не отступил перед щенком, он проявил великодушие к «правильному» парню ради пользы порта.

Хозяин порта криво усмехнулся.

– Борзый шкет. Весь в деда. Ладно, Саша. Твоя взяла.

Я кивнул и, обогнув людей Щуки, подошёл вплотную к стойке.

– Эй, пацан, – сказал я, глядя в расширенные глаза Макара. – У стойки постоять можно? Или тоже артелью выкуплено?

Макар смерил меня цепким взглядом. Он только что был на волосок от смерти и прекрасно понимал, кто именно его сейчас отмазал.

– Стойка свободная, – хрипло выдохнул он. – Но если хочешь жрать – плати вперёд.

– Договорились.

Я облокотился на дерево и заглянул вглубь кухни. Там, за спиной Макара, виднелась пышущая жаром плита, закопчённые котлы и здоровенный, широкоплечий парень, который молча таскал тарелки от раздачи.

– Это кто? – спросил я.

– Бугай, – Макар немного расслабился, возвращаясь к привычному тону. – Помощник. Немой, туповатый, но сильный. Деду его подкинули ещё младенцем, он его выкормил. Работает за еду, крышу и плачу ему сколько могу.

Понятно. Идеальная рабочая лошадка для тяжёлой кухонной рутины.

Щука подошёл и молча встал рядом со мной у стойки. Ярость ушла, уступив место мрачному любопытству. Он ждал, что я буду делать дальше.

Вскоре нам подали похлёбку и пару кусков хлеба. Щука к еде ну притронулся, ну а я доел свою порцию рыбной похлёбки.

Еда была дешёвой, но вкусной – мелкая рыбёшка, крупа, коренья. Вкус вытянут на максимум возможного, учитывая посредственные ингредиенты.

Я отодвинул миску и поднялся.

– Куда? – мрачно спросил Щука.

– На кухню. Вербовать.

И пошёл, не дожидаясь ответа.

Макар заметил меня сразу. Вскинул голову, зло сверкнул глазами, но промолчал. Продолжал носиться между плитой и котлами. Его туповатый помощник только и успевал таскать тарелки к раздаче.

Я встал у стены, скрестил руки на груди и просто наблюдал.

Кухня была тесной, жаркой и закопчённой, но Макар двигался в этом хаосе ловко и сноррвисто. Левой рукой помешивал котёл, правой переворачивал рыбу на сковороде, ногой прикрывал поддувало печи. Ни одного лишнего движения. Четырнадцать лет – а тайминг на уровне взрослого профи.

Настоящий, дикий талант, который выживает вопреки всему.

Присмотревшись к его действиям, я понял, что Макар компенсирует низкое качество сырья за счёт идеального температурного режима.

Интуитивная техника. Он не учился у мастеров, он просто чувствует продукты и выжимает из них максимум. Но расти ему еще есть куда.

Я смотрел, как он бросает сырые, крупно нарубленные коренья прямо в кипящий бульон. Делает так, как привык. Как учил дед.

– Чего уставился? – Макар наконец не выдержал, с грохотом бросив черпак. – Клиентам тут не место. Жди в зале.

– Я уже поел. Меня зовут Александр Веверин. Держу трактир в Слободке.

– Слышал, – пацан фыркнул, вытирая пот со лба. – И что?

– Мне нужны шефы. Толковые, зубастые, способные держать кухню в одиночку. Ты подходишь. Плачу серебром, даю долю с выручки, лучшие продукты и мою личную защиту.

Макар упёр руки в бока.

– Не интересует.

– Почему? Боишься не потянуть ничего сложнее похлёбки?

Глаза пацана сузились.

– Потому что это харчевня моего деда, боярин. Он сорок лет тут готовил для портовых, он меня выучил. Я на дядю не работаю и дедовские рецепты на твои слободские пироги не променяю.

Я кивнул. Уважение к корням – это хорошо, но гордыня парня слепит.

– Твой дед был хорошим ремесленником, – спокойно сказал я. – Он кормил грузчиков сытной едой, но это потолок, Макар. Ты талантлив, но ты застрял в болоте.

– Чё ты сказал⁈ – он шагнул ко мне.

– Ты вытягиваешь вкус за счёт интуиции, но гробишь его базовыми ошибками. Вон те коренья. Ты кидаешь их в кипяток сырыми. Если их сначала карамелизовать на сухой сковороде, они отдадут сладость и уберут тину из дешёвой рыбы. Ты работаешь на износ, чтобы скрыть дерьмовое качество продуктов, вместо того чтобы улучшить рецепты, которые придумал твой дед.

Макар побагровел. Рука его сама потянулась к тяжёлой сковородке.

– Да пошёл ты, Веверин! Моя похлёбка – лучшая в порту! Ни один грузчик кривого слова не сказал! Ты припёрся сюда учить меня готовить⁈

– Грузчики едят, чтобы не сдохнуть от голода на морозе, – я пожал плечами, глядя на него сверху вниз. – Они проглотят и подмётку, если её посолить, а я говорю о настоящем вкусе. Я говорю, что ты можешь лучше, но трусишь признать, что дедовский метод устарел.

Макар тяжело дышал. Ярость и оскорблённое профессиональное эго душили его.

– Трушу⁈ Да я тебя уделаю на твоей же кухне, умник!

Я усмехнулся. Крючок проглочен.

– Зачем на моей? Давай на твоей.

Я отлепился от стены.

– Поединок. Одно блюдо. Из твоих же запасов. Даже блюдо одинаковое выберем. Судить будет зал – твои же портовые мужики. Если они скажут, что твоя похлёбка лучше – я отсыпаю тебе серебра на год аренды и забываю сюда дорогу. Навсегда.

Я сделал паузу, глядя прямо в его злые глаза.

– А если выиграю я… ты признаёшь, что тебе есть чему поучиться, и идёшь работать моим шефом.

В дверях кухни бесшумно вырос Щука, с интересом наблюдая за нашей перепалкой.

Макар окинул взглядом свою закопчённую кухню, кипящие котлы, потом посмотрел на меня. Он был абсолютно уверен в своей территории и в своих людях в зале.

– По рукам, боярин, – хищно оскалился он, сдёргивая с крючка запасной фартук и швыряя его мне. – Готовь своё серебро.

Глава 25

Михаил Игнатьевич стоял у окна и смотрел, как на площадь въезжает столичная гвардия. Мощные кони, закованные в броню всадники, знамёна с княжеским гербом.

Во главе колонны ехал человек в тёмном плаще поверх доспехов. Лицо бледное, узкое, с холодными глазами. Князь Дмитрий Оболенский – посадник слышал о нём. Человек, которого присылали, когда нужно было решить проблему.

Михаил Игнатьевич отвернулся от окна.

Кабинет был таким же, как двенадцать лет назад, когда он впервые вошёл сюда хозяином. Тот же стол, карты на стенах и печать в шкатулке. Двенадцать лет он сидел в этом кресле, подписывал указы, вершил судьбы. Сегодня всё закончится.

На столе лежала Писцовая книга – толстый фолиант в кожаном переплёте, окованном медью. Копия этой книги раз в десять лет отправлялась прямиком в столицу, в Казённый Приказ.

Михаил Игнатьевич аккуратно вложил свежую грамоту между страниц и с силой прижал сверху свинцовую печать посадника. В дверь постучали.

– Войди.

На пороге появился Ломов. Лицо его было серое от усталости, под глазами тёмные круги.

– Михаил Игнатьевич, – сказал он глухо.

– Они на площади. Ревизор требует вашего присутствия.

Ломов перевёл взгляд на Писцовую книгу.

– Это поможет? Белозёров ведь порвёт эту бумагу в первую же минуту.

– Не порвёт, Анатолий, – Михаил Игнатьевич с любовью погладил кожаную обложку. – Вчера вечером, будучи законным градоначальником, я внёс запись в реестр. Я вывел Слободку из-под городского тягла. С этого мгновения город там больше не вправе собирать ни единого медяка налога, а также судить и посылать туда стражу.

Ломов нахмурился, пытаясь осознать масштаб.

– И купец не сможет это отменить?

– Городской глава не имеет права отменять статус Белой земли. Это уровень государства. Теперь Слободка – это «государево бесхозное». Она подчиняется напрямую Великому Князю.

Посадник по-молодому улыбнулся.

– Но вот в чём фокус, Толя… Чтобы Князь прислал туда своего наместника или обложил Слободку своим налогом, гонец должен доскакать до столицы. Дьяки должны составить указ. Князь – его подписать. А потом наместник должен доехать сюда. В канцелярии сейчас такой завал, что у нашего Александра есть зазор в три, а то и в четыре месяца абсолютной свободы.

Михаил Игнатьевич выпрямился, и в его глазах блеснула гордость.

– Белозёров уже не имеет права входить в Слободку, а Великий Князь – ещё не успел его предъявить. Я дарю парню золотое время, когда он будет сам себе хозяином и сможет выстроить такую оборону, что даже столица подавится.

Ломов сглотнул.

– Вы уверены, что Князь не заберёт его сразу?

– Зачем он Князю? – старик отмахнулся. – В столице таких поваров сотни. Князю нужны налоги и тишина на Севере. Пока Александр платит в казну и не бунтует, столица и пальцем не поведёт. Я спасаю его от мелкой жадности Еремея, Толя. А выше… выше ему бояться нечего.

Михаил Игнатьевич взял книгу и прижал её к груди.

– Анатолий, когда всё закончится – бери своих самых верных людей и уходи в Слободку. Это приказ.

– Михаил Игнатьевич…

– Это приказ. Последний приказ, который я тебе отдаю как посадник.

Ломов сглотнул.

– А вы?

– Я пойду на площадь. Выслушаю приговор. Сделаю то, что должен, а потом – посмотрим. Если все будет хорошо, то я к тебе присоединюсь.

Он отпустил плечо Ломова.

– Они думают, что победили, – сказал он тихо. – Белозёров, Совет, даже этот столичный хлыщ. Думают, что отнимут у меня город – и всё, дело сделано. Ошибаются.

Он направился к двери. На пороге остановился и оглянулся – в последний раз посмотрел на кабинет, который был его домом.

Потом вышел.

Колокол продолжал звонить, созывая Вече. Город просыпался, не зная, что этот день изменит всё.

* * *

Площадь перед Управой была полна людей.

Михаил Игнатьевич вышел на широкое крыльцо и окинул взглядом собравшийся Совет господ в полном составе. Вершинин стоял в первом ряду, старательно отводя глаза. Рядом – Савельев, Рогов, Телятников и остальные. Те, кто ещё месяц назад кланялся посаднику и клялся в верности. Теперь они смотрели мимо него, сквозь него, будто его уже не существовало.

Позади Михаила Игнатьевича выстроился отряд городской стражи. Ломов стоял во главе, рука на рукояти оружия.

Справа от крыльца замерла столичная гвардия. Княжеские знамёна развевались на ветру, и от одного их вида у Совета господ дрожали коленки. Вот она, настоящая сила.

А в центре площади, прямо напротив крыльца, стояли двое.

Ревизор – князь Дмитрий Оболенский. В плаще с княжеским гербом, с мечом на поясе, на груди – золотая цепь с печатью Великого Князя. Лицо его было спокойное и отрешённое. Он смотрел на посадника так, как смотрят на мебель, которую скоро вынесут.

Рядом с ним стоял Белозёров. Еремей Захарович сиял. Глаза его блестели, щёки раскраснелись, губы расплывались в улыбке, которую он даже не пытался скрыть. Он чувствовал себя победителем и хозяином. Человеком, который дождался своего часа.

Михаил Игнатьевич спустился с крыльца и остановился в трёх шагах от них. Писцовую книгу он держал под мышкой.

– Михаил Игнатьевич, – голос Оболенского разнёсся над площадью. – Именем Великого Князя Всеволода Ярославича я прибыл в Вольный город для разрешения смуты и восстановления порядка.

Посадник молчал. Ждал.

– До меня дошли сведения, – продолжал Ревизор, – что в городе творится беззаконие. Торговля нарушена, древние устои попраны, Совет господ лишён голоса. Великий Князь озабочен положением дел и повелел разобраться.

– И что же повелел Великий Князь? – спросил Михаил Игнатьевич без интереса.

Оболенский чуть склонил голову.

– Великий Князь повелел мне присутствовать при решении Веча и утвердить его именем Князя. Если Совет господ сочтёт нужным сменить градоначальника – я не стану препятствовать.

– Иными словами – вы приехали, чтобы освятить переворот.

– Я приехал, чтобы обеспечить законность, – Оболенский не моргнул. – Решение примет Вече.

Белозёров шагнул вперёд. Терпение его лопнуло – он слишком долго ждал этого момента, чтобы молчать.

– Хватит разговоров, – голос его звенел от торжества. – Совет господ! Кто за отставку Михаила Игнатьевича?

Руки взметнулись вверх. Все до единой. Вершинин, Савельев, Рогов – всё Вече голосовало за его смещение. Единогласно и без всякого стыда.

– Решение принято, – Оболенский кивнул. – Михаил Игнатьевич, вы смещены с должности посадника. Передайте печать.

Площадь замерла.

Михаил Игнатьевич достал из-за пазухи шкатулку. Открыл её, вынул посадничью печать с гербом города и протянул её Белозёрову.

Еремей Захарович схватил её обеими руками, как голодный хватает хлеб. Прижал к груди, поднял над головой – показывая всем, что власть теперь его.

– Город мой! – выкрикнул он. – По закону, по праву, по воле Веча и Великого Князя! Город – мой!

Совет господ разразился одобрительным шумом. Кто-то захлопал, закричали здравицу. Белозёров стоял посреди площади, сжимая печать. Лицо его светилось таким счастьем, какого Михаил Игнатьевич не видел у него никогда.

Вершина мира. Триумф, к которому он шёл всю жизнь.

Бывший посадник смотрел на это и ждал того момента, когда Белозёров сделает следующий шаг.

И он его сделал.

– Начальник стражи! – Белозёров повернулся к Ломову. – Сотню стражи в Слободку! Немедленно! Трактир этого выскочки Веверина – сровнять с землёй! А самого – в кандалы и ко мне в подвал!

Ломов не шелохнулся.

– Я сказал – сотню стражи! – голос Белозёрова стал визгливым. – Ты слышишь меня⁈

Михаил Игнатьевич начал смеяться и его смех разнёсся над площадью.

Он смеялся громко, искренне хохотал, запрокинув голову. Смеялся так, как не смеялся уже много лет. Слёзы выступили на глазах, плечи тряслись, и он никак не мог остановиться.

Белозёров смотрел на него с растерянностью, которая быстро сменилась злостью.

– Ты разумом помутился⁈ – рявкнул купец. – Над чем ты смеешься, старый дурак⁈

Михаил утёр слёзы и посмотрел на него.

– Над тобой, Еремей Захарович. Над тобой смеюсь.

– Надо мной? – Белозёров побагровел. – Я только что отнял у тебя город, а ты смеёшься надо мной?

– Город – да. Город ты отнял. Поздравляю. Носи на здоровье.

Михаил Игнатьевич поднял Писцовую книгу и раскрыл её на заложенной странице. Вынул грамоту с его личной печатью и протянул стоявшему рядом дьяку.

– Читай, – приказал он. – Громко, чтобы все слышали.

Дьяк взял грамоту трясущимися руками. Посмотрел на Белозёрова, потом на Оболенского, потом снова на бывшего посадника. Сглотнул и начал читать.

– «Я, Михаил Игнатьевич, посадник Вольного города, сей грамотой вывожу район, именуемый Слободкой, из-под городского тягла и суда. Отныне и впредь Слободка объявляется Белой землёй, не подлежащей городским уложениям, налогам и юрисдикции градоначальника. Дано вчерашним днём, скреплено моей печатью».

Белозёров стоял неподвижно. Торжествующая улыбка сползла с его лица, уступив место непониманию.

– Что? – выдавил он. – Что это значит?

– Это значит, Еремей Захарович, – Михаил Игнатьевич говорил едким тоном, – что город твой, но Слободка – нет.

– Какая ещё Белая земля⁈ Что за бред⁈

– Не бред. Древнее право, записанное в уставах ещё при твоём прадеде. Белая слобода – территория, выведенная из-под городской власти.

Белозёров замер, и краска начала медленно сходить с его лица.

– Там больше не действуют твои указы, твой суд и твоя стража, – с наслаждением добивал его старик. – Если ты пошлёшь туда своих цепных псов или попытаешься собрать там хоть один медяк налогов – ты залезешь в личный карман Великого Князя, а за воровство из государевой казны головы рубят даже градоначальникам.

Белозёров выхватил грамоту из рук дьяка и уставился на неё. Глаза бегали по строчкам, губы шевелились.

– Печать… – прохрипел он. – Это твоя печать…

– Моя. Поставлена вчера, когда я ещё был посадником. Законно, по всем правилам. Можешь проверить – в Писцовой книге всё записано.

Он протянул книгу Оболенскому. Ревизор взял её, раскрыл, нашёл нужную страницу. Лицо его осталось неподвижным, но в глазах что-то мелькнуло.

– Всё верно, – сказал Оболенский и вернул книгу дьяку. – Грамота внесена в реестр. Печать подлинная. По закону – Слободка более не является частью города.

– Нет! – Белозёров отшвырнул грамоту и шагнул к бывшему посаднику. – Нет! Это подлог! Ты не имел права! Я порву этот указ к чёртовой матери!

Он рванулся к дьяку, намереваясь вырвать из его рук Писцовую книгу, но между ним и перепуганным писцом внезапно выросла закованная в сталь фигура Ревизора. Оболенский положил ладонь в латной перчатке на обложку фолианта.

– Вырвать страницу из Имперского реестра – это государственная измена, Еремей Захарович, – голос Ревизора был тихим, но от него повеяло таким холодом, что купец отшатнулся. – Документ оформлен вчерашним днём. Печать подлинная. Полномочия Михаила Игнатьевича истекли только сегодня. Юридически – это воля города. Слободка более не является вашей.

Белозёров задыхался. Лицо его стало багровым. Он понял, что столичный законник не даст ему совершить самоуправство.

– Ломов! – заорал купец, брызгая слюной и оборачиваясь к начальнику стражи. – Арестовать его! Арестовать старика за превышение власти! В кандалы его!

Ломов не двинулся с места. За его спиной городская стража синхронно опустили ладони на рукояти оружия. Металл зловеще лязгнул в утренней тишине.

– Я больше не подчиняюсь городу, купец, – сказал Ломов спокойно. – Моя семья со вчерашнего дня живёт в Слободке. По новому закону – я не твой человек. Стража Слободки подчиняется Слободке.

Белозёров развернулся к своим людям – к боярам и купцам Совета.

– Вы! Хватайте его!

Никто не шелохнулся. Бояре затравленно смотрели на Ломова и стражей, готовых пустить кровь любому, кто тронет старика, и на невозмутимую столичную гвардию, которая явно не собиралась вмешиваться в эту драку.

– Он добровольно передал власть по закону Веча, Еремей Захарович, – твёрдо произнёс Оболенский. – Если вы арестуете свободного боярина без суда и следствия прямо на площади, Дума расценит это как тиранию. Я лично доложу об этом Князю.

Белозёров замер, тяжело дыша. Он оказался в капкане. Власть была у него в руках, но она оказалась ограниченной жёсткими рамками закона, которые он так любил использовать против других.

Михаил Игнатьевич смотрел на перекошенное лицо купца и улыбался.

– Поздравляю с победой, Еремей Захарович, – сказал он. – Город твой. Владей на здоровье, а Слободку – не тронь. Там теперь другие хозяева.

* * *

Бывший посадник уходил через площадь, и Белозёров смотрел ему вслед. В груди клокотала ярость. Он думал, что сейчас все решится, а получил пощёчину. Слободка выведена из-под его власти, и он ничего не может с этим сделать.

– Ваша милость!

Белозёров резко развернулся к Оболенскому и вцепился в его плащ. Ревизор стоял неподвижно, глядя поверх голов.