Текст книги "Шеф с системой. Экспансия (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

– Держите их.

Зона 6: отрицательно.

Зона 7…

Обнаружена колония Cetraria islandica. Локация: северо-восточный сектор.

Концентрация усниновой кислоты: 94%.

Летучие ферменты: активны.

Статус: идеальный образец.

Есть.

Я вскочил и бросился к пню. Снег доходил до бедра, ноги проваливались, но я продирался вперёд, не обращая внимания на сопротивление. За спиной раздался рык, потом лязг металла и звериный вопль.

Пень лежал на боку, выворотив из земли огромный ком корней. Под ними, в защищённом от ветра и мороза углублении, я и нашел мох

Цетрария росла здесь плотной колонией, укрытая от зимы переплетением корней и слоем прошлогодней листвы. Она спала, но была жива.

Внимание. После отделения от грибницы начнётся клеточный шок.

Летучие ферменты: критическое испарение через 48 минут после сбора. Рекомендация: минимизировать механическое воздействие.

Сорок восемь минут. После того как я срежу этот мох, у меня будет сорок восемь минут, чтобы добраться до просвирни и бросить его в спиртовой пар. Если не успею – ферменты распадутся, и всё, что останется, это обычный сушняк, который будет лечить чахотку месяц вместо двух часов.

А у Мишки месяца нет. Не та стадия болезни.

Я вытащил нож и опустился на колени перед корнями.

– Ярик, сколько их?

– Много! – голос княжича был хриплым от напряжения. – Со всех сторон лезут!

– Держитесь ещё пару мгновений!

Нож аккуратно скользнул под край мохового ковра. Каждое неосторожное движение убивает клетки, разрушает ферменты, отнимает драгоценные минуты.

Я срезал первый пласт с ладонь размером, толщиной в палец. Бережно, как хрупкое стекло, переложил его в холщовый мешок. Второй пласт. Третий.

За спиной раздался захлёбывающийся визг. Потом тяжёлый удар, и визг оборвался.

– Сука! – это был Степан. – Руку прокусил, тварь!

– Жив? – рявкнул Ярослав.

– Жив! Царапина!

Я срезал четвёртый пласт. Пятый. Мешок тяжелел в руках.

Цетрария: собрано достаточно.

Клеточный шок: активирован.

Распад летучих ферментов через 48 минут.

Таймер в углу зрения мигнул и изменился.

КРИТИЧЕСКИЙ ОТСЧЁТ: 48:00… 47:59… 47:58…

Я затянул мешок и вскочил на ноги.

Картина вокруг была из тех, что запоминаются навсегда.

Поляна, залитая светом факелов. Четыре человека, стоящие спина к спине, с оружием в руках. Вокруг них – тела. Три, нет, четыре волчьих туши, тёмные на белом снегу. И живые волки, кружащие по краю светового круга, рычащие, скалящие жёлтые клыки.

Ярослав стоял впереди, меч в его руках был чёрным от крови. Степан держал копьё левой рукой – правая висела плетью, из разорванного рукава капало. Иван и Тихон прикрывали фланги, их оружие тоже было в деле.

– Готово! – крикнул я. – Уходим!

– Давно пора! – Ярослав махнул мечом, отгоняя волка, который подобрался слишком близко. – Куда⁈

Я посмотрел на Тихона.

– Обратно той же дорогой?

Охотник покачал головой.

– Не пройдём. Они отрезали. Есть другой путь, через Волчий лог, но там…

– Веди!

КРИТИЧЕСКИЙ ОТСЧЁТ: 46:52… 46:51… 46:50…

Времени на раздумья не было. Мы двинулись с поляны, не разрывая строя. Волки шли следом. Они потеряли четверых и стали осторожнее.

Но не ушли.

Они напали, когда мы входили в лог.

Серые тени метнулись из темноты со всех сторон разом. Один момент вокруг был только лес и снег, а в следующий – хаос.

Первый волк прыгнул на Ивана сбоку. Дружинник успел развернуться, но не успел ударить – зверь врезался ему в грудь, сбивая с ног. Они покатились по снегу, и я увидел, как жёлтые клыки щёлкнули в сантиметре от горла.

– Иван! – Степан рванулся на помощь, но тут же отпрянул – второй волк бросился ему в ноги, целя в уже раненую руку.

Ярослав встал передо мной, широко расставив ноги. Меч описал дугу, и волк, летевший на нас из темноты, был разрублен чуть не до половины. Кровь хлестнула на снег, забрызгав мне лицо.

– Держи строй! – рявкнул княжич. – Не расходиться!

Но строя уже не было. Стая нападала со всех сторон, рвала нас на части, не давая собраться. Они больше не пёрли в лоб на оружие, а кружили, отвлекали, нападали с тыла.

КРИТИЧЕСКИЙ ОТСЧЁТ: 45:17… 45:16… 45:15…

Волк выскочил справа от меня. Я даже не успел поднять чекан – просто пнул его, отшвыривая в сторону. Зверь отлетел, кувыркнулся в снегу и тут же вскочил, скаля клыки.

Тихон оказался рядом. Его рогатина мелькнула в свете факела и пригвоздила волка к земле. Зверь забился, хрипя.

– Боярин, держись за мной! – охотник выдернул рогатину и развернулся, встречая следующего.

Иван выбрался из-под волка – зверь лежал рядом с перерезанным горлом, а дружинник поднимался на ноги, зажимая рукой разодранное плечо. Кровь текла сквозь пальцы, чёрная в свете факелов.

– Живой? – крикнул я.

– Царапина! – он подобрал выроненный меч левой рукой. – Сколько их ещё⁈

Я огляделся. В темноте светились глаза – пять, шесть пар. Меньше, чем было. На снегу вокруг нас лежали тела – волчьи и… нет, только волчьи. Мы все ещё стояли.

Но стая не уходила.

Они перегруппировались, сбившись в полукруг у края поляны. Крупный самец – вожак, судя по размерам – стоял впереди, низко опустив голову. Из его пасти капала слюна, глаза горели голодным огнём.

– Чего ждут? – прохрипел Степан, прижимая раненую руку к груди.

– Выбирают, – Тихон сплюнул. – Решают, стоим ли мы того.

КРИТИЧЕСКИЙ ОТСЧЁТ: 43:48… 43:47… 43:46…

Вожак сделал первый шаг из темноты, увлекая за собой остальную стаю. Серые тени медленно стягивали кольцо, прекрасно понимая, что перед ними измотанная, истекающая кровью добыча, которой некуда бежать.

На краю зрения неумолимо мигали красные цифры интерфейса: КРИТИЧЕСКИЙ ОТСЧЁТ: 41:23

Сорок одна чёртова минута на то, чтобы пробиться сквозь снег до деревни, иначе всё это безумие потеряет всякий смысл. И эти твари прямо сейчас воровали моё драгоценное время.

Внутри словно лопнула туго натянутая струна, оставив после себя лишь ярость.

Я отпихнул плечом опешившего Ярослава и вышел за линию нашего хлипкого строя, а потом рванул вперед.

Из горла вырвался звериный рёв пополам с отборным матом. Я летел прямо на огромного вожака, вкладывая в этот безумный замах всё своё отчаяние и ненависть к этой ночи.

Матёрый хищник растерялся, когда зажатая в угол жертва вдруг пошла вразнос. В его жёлтых глазах мелькнуло искреннее непонимание. Он рефлекторно припал на передние лапы, готовясь к встречному прыжку, но не успел. Я обрушил чекан сверху вниз, вкладывая в удар всю тяжесть тела и метя клевцом прямо в широкий череп.

Волк едва успел дёрнуться в сторону. Лезвие с мерзким хрустом распороло ему загривок вскользь, глубоко сдирая шкуру до самого мяса.

Вожак захлебнулся визгливым, совершенно собачьим скулежом и шарахнулся в сугроб, обильно заливая снег дымящейся на морозе кровью. Но я не остановился. Сделав ещё один шаг, я бешено взмахнул окровавленным железом, готовый снести башку любому, кто посмеет сунуться следом.

И стая дрогнула.

Их уверенность сменилась паникой перед существом, которое оказалось страшнее и отбитее их самих. Истекающий кровью вожак, подволакивая раненую лапу, первым растворился во мраке между стволами, а спустя пару ударов сердца за ним бесшумно сгинули и остальные тени. Поляна опустела.

Звенящую тишину нарушало только моё хриплое дыхание да сиплый выдох Степана, тяжело осевшего в снег.

КРИТИЧЕСКИЙ ОТСЧЁТ: 41:04

– Подъём! – рявкнул я сорванным голосом, резко разворачиваясь к своим. – Отдыхать будем на том свете! Тихон, самую короткую дорогу. Бегом!

Охотник, всё ещё ошарашенно глядя на мой окровавленный чекан, молча кивнул и рванул вперёд. Мы бросились за ним – пятеро измотанных людей, пробивающих путь через ночную чащу.

Мы бежали, насколько позволяли лыжи и глубокий снег. Тихон нёсся впереди, и мы ломились за ним сквозь ночной лес, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, снег забивался в сапоги, лёгкие горели от ледяного воздуха.

КРИТИЧЕСКИЙ ОТСЧЁТ: 38:44… 38:43… 38:42…

Тридцать восемь минут. До деревни – не меньше получаса ходу, если верить Тихону.

Иван отставал. Раненое плечо давало о себе знать – он держался левее, прижимая руку к груди, и с каждой минутой его шаги становились всё тяжелее. Степан, сам едва живой от боли в разодранной руке, подхватил его под здоровый локоть и тащил за собой.

– Ходу! – рявкнул я, не оборачиваясь. – Не останавливаться!

КРИТИЧЕСКИЙ ОТСЧЁТ: 35:21… 35:20… 35:19…

Лес начал редеть. Деревья расступались, снег под ногами стал плотнее – мы выходили на ту же тропу, по которой пришли. Свои следы, уже полузасыпанные позёмкой, тянулись впереди серой лентой.

– Сашка! – голос Ярослава за спиной. – Иван падает!

Я обернулся. Дружинник висел на плече у Степана, ноги его заплетались. Лицо в свете факела было белым.

– Много крови потерял, – Тихон остановился рядом. – Надо перевязать, иначе не дойдёт.

КРИТИЧЕСКИЙ ОТСЧЁТ: 34:07… 34:06… 34:05…

Тридцать четыре минуты. Если остановимся – потеряем время. Если не остановимся – потеряем Ивана.

– Ярик, чем перевязать есть?

– Есть, – княжич уже рылся в сумке. – Тряпьё какое-то, но сойдёт.

– Перевязывай. Быстро. Тихон, сколько ещё до деревни?

Охотник прищурился, вглядываясь в темноту между деревьями.

– Версты полторы. Если напрямик через поле побыстрее получится.

Двадцать минут. У меня тридцать четыре. Должны успеть.

Ярослав работал быстро – разорвал рукав на Иване, обнажив глубокие рваные раны, и принялся заматывать их тряпьём. Дружинник сидел на снегу, закрыв глаза, и дышал тяжело, прерывисто.

– Готово, – Ярослав затянул последний узел. – Дойдёшь?

Иван открыл глаза. В них была усталость, боль и злое упрямство.

– Дойду. Не впервой.

Степан рывком поставил его на ноги. Иван покачнулся, но устоял.

– Ходу, – повторил я. – Тихон, веди.

Мы двинулись снова. Медленнее, чем раньше – Иван не мог бежать, только быстро идти. Но мы шли, и это было главное.

КРИТИЧЕСКИЙ ОТСЧЁТ: 31:52… 31:51… 31:50…

Лес кончился внезапно. Мы вывалились на открытое пространство – поле, занесённое снегом, широкое и ровное. И там, на другом его краю, светились огни.

Я увидел тёмные силуэты изб, дым из труб, и отдельно, чуть в стороне, на холме – церковь. А рядом с ней, жёлтым пятном в ночи – окно просвирни.

– Вижу! – выдохнул Ярослав. – Добрались!

КРИТИЧЕСКИЙ ОТСЧЁТ: 28:33… 28:32… 28:31…

Двадцать восемь минут. И меньше версты до цели.

– Я бегом! – я рванул вперёд, уже не оглядываясь на остальных. – Остальные присмотрите за парнями!

Лыжи скользили по насту, ветер бил в лицо, лёгкие разрывались от боли. Плечо давно просто горело, будто кто-то воткнул туда раскалённое железо. Но я бежал.

КРИТИЧЕСКИЙ ОТСЧЁТ: 25:17… 25:16… 25:15…

Изба. Ещё одна. Колодец. Чья-то собака залаяла из-за забора. Церковь на холме, всё ближе.

КРИТИЧЕСКИЙ ОТСЧЁТ: 22:41… 22:40… 22:39…

Просвирня. Дверь. Я врезался в неё плечом, не сбавляя хода.

Дверь распахнулась, и меня обдало волной жара, запахом спирта, плавленого жира и пота.

Панкрат стоял у печи, помешивая что-то в котле. Анисим сидел на корточках у медного куба, подкладывая щепки в огонь. Мишка лежал на лавке, такой же бледный.

Оба повернулись на звук.

– Готово? – выдохнул я, привалившись к косяку.

Панкрат оскалился в усмешке.

– А то. Спирт дрожит, жир как слеза. Ждём тебя.

КРИТИЧЕСКИЙ ОТСЧЁТ: 21:58… 21:57… 21:56…

Двадцать две минуты. Успел.

Я шагнул к столу, выдернул из-за пазухи мешок с мхом и высыпал содержимое рядом с кубом.

– Так. Слушайте внимательно. Сейчас будем спасать пацана.

* * *

Работа над циклом продолжается, Шеф еще покажет всем, где раки зимуют. А пока пишется прода, предлагаю не скучать и заглянуть в мою новинку – «Водный князь».

Если вам в «Шефе» зашел реализм и то, как герой решает проблемы своей головой и чистым нахрапом, а не ждет подачек от Системы – эта история для вас. Только здесь мы выкручиваем градус суровости на максимум.

13-й век, ледяная река и ватага речных пиратов-ушкуйников. Наш современник, матерый капитан ледокола, оказывается в теле забитого подростка. Системы и магических фаерболов у него нет. Зато есть технический склад ума, встроенный в мозг живой эхолот и железобетонная воля выжить любой ценой.

Запахи дегтя, крови и правильная мужская работа.

Ссылка на первую главу – ниже. Переходите и добавляйте в библиотеку. Встретимся на стрежне!

/reader/551371

Глава 17

Анисима трясло мелкой, подлой дрожью, которая начиналась где-то в животе и расходилась по всему телу, заставляя зубы выбивать чечётку. Отходняк после вчерашнего был страшный – во рту словно кошки нагадили, голова гудела как колокол, а руки ходили ходуном так, что он едва мог подбрасывать щепки в огонь под кубом.

Но трясло его не только от похмелья.

В просвирне было жарко. Так жарко, что воздух дрожал над раскалённой печью, а по лицу Анисима непрерывно стекал пот, заливая глаза. Пахло кипящим первачом, плавленым жиром и чем-то тошнотворным, от чего к горлу подкатывала желчь.

Пахло смертью.

Анисим покосился на лавку у стены, где лежал пацан. Мишка – так его звали, кажется. Мелкий, худой как щепка, с провалившимися щеками и синими губами. Грудь его едва поднималась, каждый вдох сопровождался таким звуком, будто кто-то медленно рвал мокрую тряпку. Хрип. Бульканье. Свист.

И с каждой минутой – всё тише.

Панкрат стоял у печи, помешивая что-то в котле. Огромный, страшный, в заляпанной жиром рясе с засученными рукавами. Губы его беззвучно шевелились – то ли в молитве, то ли ругательствах.

– … да святится имя Твоё… – долетело до Анисима. – … сукин сын, куда полез, ирод… да приидет Царствие Твоё……если спирт выкипит, я его самого в котёл суну…

Анисим хотел бы засмеяться, но не мог. Ему было страшно.

Потому что он видел.

Там, в углу просвирни, куда не доставал свет от печи и лучины, что-то было. Темнота там сгущалась и принимала форму, которую Анисим боялся разглядеть. Могильным холодом тянуло оттуда и от холода этого стыла кровь.

Она пришла за мальчишкой.

Анисим знал это так же ясно, как знал собственное имя. Знал, потому что видел Её раньше – в пьяных кошмарах, горячечном бреду, в те страшные ночи, когда пил так, что почти умирал. Она всегда была рядом и ждала. И теперь – дождалась.

– Эй, – голос Панкрата заставил его вздрогнуть. – Анисим! Ты там уснул? Огонь следи, дрова прогорают!

Анисим судорожно сглотнул и подбросил в топку ещё щепок. Руки тряслись так, что половина упала мимо.

– Б-батюшка… – голос сорвался на хрип. – Он… пацан-то… он ведь…

– Молчи, – отрезал Панкрат. Его лицо было непроницаемым, но в глазах Анисим увидел то, чего никогда раньше не видел у этого несокрушимого человека. Там был страх. – Молчи и делай своё дело.

Анисим замолчал. Уставился на свой грязный, побитый чан. Двадцать лет он гнал в нём самогон. Травил себя и соседей. Он варил в нем смерть. И теперь этот самый куб стоял здесь, в церковной просвирне, рядом с умирающим ребёнком.

Может, это наказание. Может, Господь решил показать ему, во что он превратил свою жизнь.

Мишка на лавке захрипел громче, выгнулся, и из его рта вырвался булькающий стон. Потом затих. Грудь почти перестала подниматься.

– Батюшка! – Анисим вскочил на ноги. – Батюшка, он…

Панкрат уже был рядом. Склонился над мальчишкой, приложил ухо к груди. Замер. Выпрямился.

И начал читать отходную.

– Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежде живота вечнаго преставльшагося раба Твоего…

Анисим попятился. В углу, в той самой темноте, что-то шевельнулось. Он не видел этого, но чувствовал. Она тянула к мальчишке свои невидимые руки.

– … яко Ты еси воскресение и живот…

Мальчишка лежал неподвижно. Мёртвый или почти мёртвый – Анисим уже не мог различить.

Он упал на колени прямо там, где стоял. Не от благочестия – ноги просто отказались держать.

– Господи… – прошептал он. – Господи, прости меня, грешного…

Темнота в углу сгустилась ещё сильнее. И Анисиму показалось – или не показалось? – что оттуда донёсся довольный смешок.

Дверь ударила в стену с таким грохотом, что Анисим заорал в голос, по-бабьи, срывая горло. Потому что в дверном проёме, в клубах морозного пара, стояло существо из кошмара.

Человек – если это был человек – был залит кровью с головы до ног. Тёмные пятна на лице, руках и одежде. В правой руке – чекан, и с его лезвия капало, оставляя на половицах чёрные кляксы. Глаза горели диким огнём словно зенки бешеного волка.

За его спиной ввалились ещё люди. Тоже окровавленные и страшные. Один – молодой, светловолосый, с мечом у пояса. Двое других едва держались на ногах, один поддерживал другого, и оба были изодраны.

– Готово? – голос существа в дверях был хриплым.

Анисим ждал, что сейчас Панкрат встанет во весь свой огромный рост и проклянёт этого… этого… кем бы он ни был. Ждал, что священник осенит себя крестным знамением и изгонит беса, который посмел войти в церковную просвирню с оружием и кровью.

Но Панкрат не проклял.

Панкрат, которого боялась вся деревня, вытянулся перед окровавленным пришельцем, как солдат перед воеводой.

– Готово, – голос священника был хриплым от напряжения. – Спирт на грани, жир как слеза. Ждали тебя.

Анисим моргнул. Потом ещё раз. Мир перевернулся и никак не хотел вставать на место.

Существо шагнуло внутрь, и Анисим убедился наконец, что это человек. Тот самый боярин, который приходил днём, говорил странные слова и заставлял Панкрата плясать под свою дудку. Только теперь он выглядел так, будто вернулся из самого пекла.

– Мальчишка? – Веверин бросил взгляд на лавку.

– Плох, – коротко ответил Панкрат. – Почти ушёл. Я начал отходную.

– Отставить отходную.

Веверин пересёк просвирню в три шага. На ходу он небрежно, швырнул окровавленный чекан в тот самый угол, где ждала Она.

Железо звякнуло о каменный пол.

И Анисим увидел как тень отшатнулась. Она не исчезла, нет, но отступила, вжалась в стену. Будто окровавленный металл обжёг её, а само присутствие этого человека было для неё как святая вода для беса.

– Ярик, – Веверин уже стоял над мальчишкой, срывая с себя плащ. – Займись ранеными. Отче, дай ему чистые тряпки и свой травяной настой.

Светловолосый – Ярик, княжич, Анисим вспомнил – кивнул и потащил раненых к дальней стене. Панкрат молча сунул ему в руки какие-то склянки и мотки холстины.

А Веверин уже не обращал на них внимания. Он склонился над Мишкой. Его окровавленные пальцы легли на синюшную шею мальчишки.

– Жив, – выдохнул Веверин. – Еле-еле, но жив. Анисим!

Пропойца вздрогнул так, что чуть не опрокинулся.

– Я! Тут я!

– К мехам. Раздувай огонь под кубом. Мне нужен пар сейчас.

Анисим бросился к кубу на негнущихся ногах. Он схватил меха и начал качать. Угли в топке вспыхнули ярче.

Веверин выпрямился и обвёл просвирню взглядом. В свете пламени его лицо было страшным – кровь засохла коркой на скулах, глаза запали. Но страшнее всего была его уверенность. Он пришёл воевать.

– Мох, – Веверин вытащил из-за пазухи холщовый мешок. – Живица, – второй мешок лёг на стол. – Отче, горшок с решёткой готов?

– Готов, – Панкрат шагнул к столу. – Пар держит, стыки не сопливят. Делай своё дело, боярин.

Веверин кивнул и начал развязывать мешок с мхом.

Анисим качал меха и смотрел, как этот человек берёт власть в свои руки, а огромный Панкрат подчиняется ему без слов и даже тьма в углу жмётся к стене, не смея приблизиться.

И Анисиму стало страшно по-другому. Не за себя – за тех, кто встанет на пути этого человека.

Потому что Веверин не был демоном. Он был тем, кто пришёл демонов убивать.

Веверин работал как одержимый.

Нет – не как одержимый. Одержимые мечутся, кричат, бьются в припадках. Веверин же двигался без единого лишнего движения.

Анисим качал меха, смотрел и не мог отвести глаз.

Мох лёг в глиняный горшок. Веверин утрамбовывал его пальцами, слой за слоем, бормоча что-то себе под нос. Опять эти проклятые цифры, от которых у Анисима мороз шёл по коже.

– … сорок граммов на литр… концентрация три процента… температура семьдесят восемь…

– Горшок накрываю, – голос Панкрата был напряжённым. Священник осторожно водрузил крышку на место.

– Стыки замажь.

– Держат.

– Хорошо. Анисим! Жар!

Пропойца вздрогнул и заработал мехами яростнее. Угли в топке полыхнули белым, медный куб загудел, и Анисим почувствовал, как от него повалил жар.

Внутри куба что-то зашипело. Забулькало. Первач начал превращаться в пар.

– Пошёл, – выдохнул Веверин. – Пошёл, родимый.

Анисим видел это тысячу раз, но сейчас всё было иначе. Сейчас пар шёл через горшок с мхом. Через живую траву, которую этот безумец притащил из ночного леса.

И когда первые струйки пара прошли сквозь мох, запах ударил Анисима как кулаком.

Он отшатнулся, едва не выронив меха. В ноздри ворвалось яростное, живое. Так пахнет хвоя, растёртая в ладонях. Так пахнет дикая жизнь, не знающая смерти.

– Господи Иисусе… – прохрипел Анисим.

Панкрат перекрестился, но от аппарата не отступил. Его глаза были широко раскрыты, ноздри раздувались.

– Что это? – голос священника дрогнул. – Что за…

– Сила, – отрезал Веверин. – Та самая, что убьёт заразу. Не отвлекаться!

Пар шёл сквозь мох, и Анисим видел, что он становится зеленоватым на выходе. Будто сама трава отдавала ему своё нутро и ярость.

Пар остывал, превращался в жидкость, и эта жидкость, отливающая болотной зеленью, капала в подставленный горшок.

Кап. Кап. Кап.

– Жир готов? – Веверин не отрывал глаз от капающего экстракта.

– Готов, – Панкрат кивнул на малый горшок, стоящий в большом котле с водой. – Как слеза. С мёдом и смолой, всё как ты сказал.

– Давай сюда.

Священник подхватил горшок тряпкой и поставил на стол рядом с приёмником. Внутри золотилась, тягучая масса.

– Лей, – скомандовал Веверин. – Медленно. Тонкой струйкой.

Анисим смотрел, как зелёный экстракт тёк в горячий жир. Две жидкости встретились, смешались и становясь чем-то третьим. Веверин мешал деревянной лопаткой резкими круговыми движениями и масса в горшке начала менять цвет. Из золотистой она становилась молочной, из молочной – жемчужно-серой с зелёным отливом.

– Эмульсия, – пробормотал Веверин. – Пошла эмульсия. Ещё жара под куб, Анисим! Не давай температуре падать!

Анисим качал. Руки горели от усталости, пот заливал глаза, лёгкие разрывались от жара и этого невозможного запаха, но он качал, потому что не мог остановиться. Впервые за двадцать лет его грязный, побитый куб делал не отраву, а саму жизнь

Анисим никогда не видел, чтобы этот процесс использовали так.

Мысль пришла сама и засела в голове как заноза.

Если это можно сделать один раз – можно сделать и второй. Третий. И сотый. Если он запомнит пропорции, если Веверин научит его…

– Готово, – голос Александра вырвал его из раздумий.

Пропойца моргнул и посмотрел на стол. Горшок с эмульсией стоял там, и его содержимое стало странным молоком, от которого поднимался лёгкий парок.

– Это оно? – хрипло спросил Панкрат. – Твоё зелье?

– Оно, – Веверин взял горшок в руки. Его лицо было серым от усталости, глаза запали ещё глубже, но в них горело что-то такое, от чего Анисиму захотелось упасть на колени. – Теперь – самое сложное.

Он повернулся к лавке, где лежал мальчишка.

Мишка не двигался. Его лицо было синим, губы – чёрными.

А в углу, в той самой темноте, которая отступила было при появлении Веверина, снова начало сгущаться что-то голодное.

Она почуяла, что время вышло и потянулась к мальчишке.

Анисим видел это так же ясно, как видел собственные руки. Тьма в углу перестала быть просто тьмой. Она обрела форму. Чёрные, нечеловеческие пальцы скользнули по воздуху, потянулись к неподвижному телу.

– Нет… – прошептал Анисим. – Нет, нет, нет…

Веверин шагнул к лавке с горшком в руках и в этот момент Мишка дёрнулся. Его тонкое тело выгнулось дугой, рот раскрылся в беззвучном крике, и из горла вырвался страшный, булькающий звук. Мальчишка словно захлебнулся.

А потом – тишина.

Грудь его замерла. Не поднималась, не опускалась.

– Господи Иисусе Христе… – Панкрат начал креститься, но Веверин оборвал его одним словом:

– Молчи!

Анисим ждал, что он откроет мальчишке рот и вольёт туда своё молоко, но Веверин поднёс горшок прямо к лицу Мишки. К самому носу.

Пар от зелья потянулся вверх. Коснулся лица, скользнул в ноздри, в приоткрытый рот.

И тогда случилось страшное.

Мишка задергался. Его тело подбросило на лавке, выгнуло так, что Анисим услышал хруст позвонков. Глаза распахнулись. Рот раскрылся в крике, но крика не было – только хрип, бульканье, и…

Анисим отшатнулся к стене, давясь приступом тошноты.

Из горла мальчишки полезло что-то чёрное, комковатое, воняющее гнилью и смертью. Сгустки, куски, ошмётки. Они вываливались изо рта Мишки на пол, на лавку, на руки Веверина, который держал его голову, не давая захлебнуться собственной дрянью.

– Давай! – рычал Веверин. – Давай, выплёвывай! Всё выплёвывай!

Мальчишка бился в его руках как припадочный. Страшный, булькающий кашель сотрясал его тело, и с каждым спазмом наружу выходило ещё больше этой черноты. Куски того что росло у пацана внутри и душило его день за днём.

Веверин говорил про пробку. Вот она – на полу, в луже чёрной слизи. Комок гноя и мёртвой плоти размером с кулак.

Как пацан вообще дышал с этим внутри?

– Панкрат! – голос Веверина хлестнул по помечещию. – Держи его! Не давай дёргаться!

Священник очнулся от ступора и навалился на мальчишку, прижимая его к лавке. Мишка хрипел, кашлял, бился – но уже слабее. Чернота больше не лезла из горла. Вместо неё пошла кровь, а не эта гнилая дрянь.

– Всё, – выдохнул Веверин. – Путь свободен. Теперь – внутрь.

Он поднял горшок с эмульсией и одним движением влил содержимое мальчишке в рот. Мишка дёрнулся, закашлялся, попытался выплюнуть, но Веверин зажал ему рот ладонью.

– Глотай. Глотай, если жить хочешь!

Горло мальчишки дёрнулось. Раз, другой, третий. Он глотал – давясь, захлёбываясь, но глотал.

Анисим стоял у стены и смотрел на окровавленного, страшного Веверина с безумными глазами. На огромного, перепуганного Панкрата, впервые в жизни не знающего, что делать. На изломанного, измазанного чёрной дрянью мальчишку, балансирующего на самом краю.

И на угол.

Тьма отступила. Она корчилась. Извивалась, как червяк на сковороде. Запах эмульсии бил по ней и гнал прочь.

Она не хотела уходить. Она пришла за своим, ждала и имела право…

Но Веверин плевал на её права.

– Дыши, – он склонился над мальчишкой, убрав ладонь с его рта. – Давай, мелкий. Дыши. Ты можешь.

Мишка лежал неподвижно.

Анисим перестал дышать сам.

А потом грудь мальчишки медленно поднялась. И опустилась. И снова поднялась.

Вдох. Выдох. Вдох.

Сиплое, хриплое, больное дыхание – но дыхание.

В углу просвирни что-то лопнуло. Анисим почувствовал это всем телом. Как будто что-то древнее и голодное взвыло от ярости и бессилия.

И исчезло.

Тьма рассеялась. Угол снова стал просто углом, заваленным каким-то хламом. Могильный холод ушёл, и Анисим вдруг понял, что в просвирне жарко. По-настоящему жарко, как в бане.

Веверин медленно выпрямился. Его руки тряслись – впервые за всё это время Анисим видел, что они тряслись. Лицо было серым, осунувшимся, постаревшим лет на десять.

– Всё, – сказал он тихо. – Всё, отче. Отбили.

Панкрат смотрел на него и в глазах его стояли слёзы.

– Отбили, – повторил священник хрипло. – Господи… Веверин… ты его…

– Я ничего не сделал, – Веверин покачал головой. – Это мох, живица, твой жир и мёд. И его куб, – он кивнул на Анисима. – Без этой грязной меди ничего бы не вышло.

Анисим услышал эти слова, но не сразу понял их смысл, а когда понял – ноги его подкосились, и он сполз по стене на пол.

Его куб. Грязная, побитая, закопчённая медь только что спасла человеческую жизнь.

Анисим сидел на полу и плакал.

Просто не мог остановиться. Слёзы текли по небритым щекам, капали на грязную рубаху, мешались с потом и копотью. Он плакал беззвучно, как плачут мужики, которые разучились это делать ещё в детстве.

Мишка дышал.

Не так, как дышат здоровые люди. Он дышал тяжело, с присвистом, с хрипом, но это был не тот мокрый, булькающий звук, от которого хотелось заткнуть уши, а хрип человека, который только что пробежал десять вёрст и теперь отдыхает.

Веверин сидел на лавке рядом с мальчишкой, привалившись спиной к стене. Глаза его были закрыты. Он выглядел так, будто из него выпили всю кровь и налили вместо неё болотную воду. Но губы его были сжаты в тонкую линию, и в этом выражении проглядывалось что-то… довольное. Так выглядит человек, который сделал невозможное и знает это.

Панкрат стоял над ними обоими. Его огромные руки мелко дрожали. Священник смотрел на мальчишку, потом на Веверина, потом на Анисима. Потом снова на мальчишку.

– Он… – голос Панкрата был севшим. – Он выживет?

– Выживет, – Веверин не открыл глаз. – Зелье запечатает раны изнутри. Через пару дней встанет на ноги. Через неделю – будет бегать. Чахотка никуда не денется, но отступит. Если поить регулярно, то и вылечится со временем.

– Господи… – Панкрат перекрестился, и рука его дрожала так, что он едва донёс пальцы до лба. – Господи Иисусе Христе… Чудо. Это чудо, Веверин.

– Не чудо. Химия.

– Для меня – чудо.

Анисим слушал их разговор, но не слышал слов. Он смотрел на свой куб. Двадцать лет самогона, похмелья, пьяных драк и блевотины в канаве.

И одна ночь, которая перечеркнула всё.

Эта грязная медь только что вырвала ребёнка из когтей смерти. Он видел это своими глазами.

И всё это сделал его куб, а не Божья благодать. Медь, огонь и знание. Три вещи, которые Анисим имел всегда – и никогда не использовал правильно.

Он медленно поднялся на ноги. Колени дрожали, голова кружилась, но он встал. Подошёл к кубу и положил на него ладонь. Медь была горячей, но Анисим не убрал руку.

– Боярин, – голос его был хриплым. – Веверин.

Веверин открыл один глаз.

– Чего тебе?

– Научи меня.

Даже Панкрат замер, глядя на пропойцу.

– Научи меня, – повторил Анисим. – Пропорциям. Температурам. Всему этому… как ты это называл… процессу. Я запомню. Я всё запомню, у меня память хорошая, когда трезвый.

– Когда трезвый? – Веверин хмыкнул. – А ты бываешь трезвый?

Анисим сглотнул. Посмотрел на свои руки. Руки пропойцы. Человека, который двадцать лет травил себя и других.

– Буду, – сказал он. – С сегодняшнего дня – буду. Ни капли больше. Вот те крест.

Он неловко, но истово перекрестился.

Веверин смотрел на него долго, не мигая. Потом перевёл взгляд на Панкрата.

– Отче. Ты слышал?

– Слышал, – Панкрат кивнул. – Слышал, да не верю. Анисим сто раз зарекался и сто раз нарушал.

– Сто первый будет последним, – Анисим сжал кулаки. – Батюшка, ты меня знаешь двадцать лет. Я врал, крал, пил и блудил. Но сегодня… сегодня я видел…

Он замолчал. Как объяснить то, что он видел? Как рассказать про тьму в углу, костлявые пальцы и холод могилы? Они не поверят. Скажут – допился до чёртиков.

– Я видел, как этот куб спас жизнь, – закончил он просто. – И я хочу делать это снова. Хочу варить не отраву, а… это. Как ты назвал, боярин? Крепость в капле?