Текст книги "Шеф с системой. Экспансия (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

– Я не из пугливых. Вы это видели.

– Видел.

Я подумал несколько мгновений, потом кивнул.

– Буду в восемь, Екатерина.

Она моргнула. Мгновенное согласие сбило её с толку – она заготовила аргументы, давление, может быть, даже уговоры, а я просто кивнул, будто она попросила передать соль.

– Вот так просто? – вырвалось у неё.

– А зачем усложнять? Вы хотите зрелищ, я хочу закрыть долг. Сделка честная.

– Хорошо, – она быстро вернула себе самообладание. – Тогда до послезавтра.

Развернулась к карете, но у самой подножки замерла и бросила через плечо:

– И, Александр… постарайтесь не убиться до ужина. Будет обидно, если наш гость закончится раньше времени.

– Не дождётесь, – отрезал я. – Меня сложно убить. Сами видели.

Дверца захлопнулась, кучер щёлкнул кнутом, и карета с гербами Шуваловых тронулась, скрипя полозьями по утоптанному снегу.

Я проводил её равнодушным взглядом. Любопытная женщина. Смелая. Но совершенно не вовремя. Придётся потратить вечер, чтобы утолить их любопытство и вежливо попрощаться. У меня нет времени на столичные интриги – мне город захватывать надо.

Развернулся и пошёл внутрь. Игры кончились, начинается работа.

Глава 3

Ломовская карета увезла Марго в темноту, Шуваловская – Екатерину с дядей и Петром Андреевичем. Я запер дверь ресторана, повернул засов и прислонился к ней спиной, пережидая волну боли, которая накатила так, что потемнело в глазах. Плечо горело под свежими швами Глеба Дмитриевича, и весь левый бок казался чужим, будто его пришили от другого человека.

Потом оттолкнулся от двери и пошёл в зал.

Они ждали меня за длинным столом, с которого Тимка уже убрал грязную посуду, оставив только свечи и кувшин с водой. Ярослав сидел верхом на стуле, вцепившись в спинку так, будто хотел её сломать, и лицо у него было красным от злости, которую он сдерживал весь последний час. Ратибор занял место в углу, где стена прикрывала спину, и сидел неподвижно, скрестив руки на груди, как человек, привыкший ждать приказа столько, сколько потребуется. Щука сгорбился на краю лавки и молчал, уставившись в столешницу, и молчание его было тяжелее любого крика. Угрюмый стоял у окна, заложив руки за спину, и поглядывал на улицу. Тимка грел воду на кухне, и оттуда доносилось тихое звяканье посуды.

Я сел во главе стола и налил себе воды.

– Значит так, – начал Ярослав, его голос звенел от ярости. – Я предлагаю прямо сейчас поднять дружину и поехать к этому мешку с дерьмом. Вломить ему дверь, вытащить за бороду на двор и спросить при всех, зачем он подсылает убийц к боярину Веверину. При свидетелях. Чтобы весь город слышал.

– А потом? – спросил я.

– Что потом?

– Потом, Ярик, что будет? Вломим дверь – Белозёров побежит к посаднику. Скажет, что на него напали вооружённые люди среди ночи. Без доказательств и суда. И кто в итоге будет виноватым?

– Да плевать мне…

– Мне – нет, – отрезал я. – Сядь и слушай.

Ярослав стиснул зубы, но сел. Княжич умел подчиняться, когда понимал, что перед ним кто-то, кого стоит слушать или когда Ратибор смотрел на него тем самым спокойным и тяжёлым взглядом, каким смотрел сейчас. От него Ярослав затыкался быстрее, чем от любого окрика.

Щука поднял голову.

– Боярин, – сказал он глухо, – скажи слово. Я эту гниду из-под земли достану и притащу тебе в мешке. Мне есть чем расплачиваться за свой залёт, и я расплачусь.

– Знаю, Щука, но глотки резать мы сегодня не будем.

– Тогда что? – Ярослав подался вперёд. – Ждать, пока он второго убийцу пришлёт? Третьего? Сколько ещё, Сашка?

Я отпил воды, поставил кружку на стол и посмотрел на них.

– Белозёров ждёт, что мы сорвёмся, – сказал я. – Его любой вариант устроит. Мы полезем в драку, его серые плащи нас подловят, стража вмешается, и вместо пострадавшей стороны мы станем виноватыми. Погромщиками, бандитами, мятежниками – называйте как хотите. Нас раздавят по закону, и Белозёров даже руки не испачкает.

Повисла тишина. Свечи потрескивали, бросая рваные тени на стены.

– Мы пойдём другим путём, – продолжил я. – Не кулаками. Мы ударим его по единственному месту, которое у него по-настоящему болит.

– По какому? – спросил Ярослав.

– По кошельку. Мы его экономически кастрируем.

Ярослав моргнул. Щука поднял голову. Ратибор чуть наклонился вперёд – первое движение, которое он сделал за всё время.

– Белозёров силён, пока у него есть деньги, – сказал я. – Деньги – это наёмники, подкупленная стража, серые плащи, лавочники, которые боятся слово поперёк сказать. Забери деньги – и наёмники разбегутся, стража вспомнит, кому на самом деле служит, а лавочники прибегут ко мне с поклонами. Гильдия сожрёт собственного главу, потому что купцы не прощают убытков.

Я встал, поморщившись от боли в плече, подошёл к шкафу у стены и достал свёрнутый лист. Развернул его на столе, придавив углы кружками и подсвечником. Карта города – я купил её у писца в Управе ещё на прошлой неделе и с тех пор провёл над ней не одну ночь, расчерчивая маршруты и помечая точки.

– Вот план, – сказал я, разглаживая карту на столе. – Слушайте внимательно. С завтрашнего утра мы начинаем экспансию. Начнём с доставки. Я рассказывал за ужином, но тогда были лишние уши. Сейчас давайте начистоту. Кто считает, что это бред – говорите.

Молчание длилось ровно две секунды.

– Я считаю, – подал голос Ратибор. – При гостях смолчал, не моё дело было лезть, но раз спрашиваешь – скажу. Идея красивая, купцы кивали, слюну глотали. Но купцы кивают на всё, что пахнет новизной, а я привык думать, как это работает в поле, и вот что я вижу: ты собрался гонять пацанов по всему городу с горячими горшками, а у тебя нет ответа на главный вопрос – как ты вообще узнаешь, кому эту еду везти?

– Есть ответ, – парировал я. – Красный вымпел.

– Чего?

– Яркая ткань на воротах, – я улыбнулся. – Хозяин хочет заказать еду – слуга вывешивает красный лоскут. К нему приколота записка с заказом. Наш человек видит сигнал, забирает записку и несет её нам. Всё. Как они узнают, что делать? Мы раздадим листовки – там меню, картинка пиццы, чтобы аппетит нагуляли, и инструкция: «Хочешь есть – вешай красный флаг».

Ратибор помолчал, переваривая. Почесал бороду.

– Мудрено. Это проверять в деле надо… Значит, одни парни снимают записки с флажков и несут тебе. Вы готовите. Потом другие парни несут еду. Так? – я кивнул. – А если флажки просто воровать начнут? Или срывать ради смеха?

– В богатых кварталах не начнут, – твердо ответил я. – Там заборы высокие, сторожа злые и собаки спущены. Лезть через кованую ограду к купцу ради куска тряпки дураков нет. А в кварталах попроще… Флаг – это знак, что человек хочет есть. Сорвать его – значит украсть у соседа ужин. Люди быстро объяснят шутникам, что так делать не стоит. Ну а если где и сорвут – не беда. Клиент выйдет на крыльцо, свистнет, наши бегунки мимо не пройдут.

Щука поднял голову от стола. Весь вечер он сидел мрачнее тучи, придавленный виной за Марго, но сейчас в его глазах начало проступать что-то осмысленное.

– За ужином ты говорил, что бегунками будут слободские, – прохрипел он. – Но ваши парни не знают центр. В богатых кварталах переулков тьма, тупики, проходные дворы. Они там заблудятся и обосрутся при виде первого же стражника.

– Поэтому слободские работают по Слободке и прилегающим районам, – ответил я, проводя пальцем черту по карте. – Угрюмый подберёт ребят, которые этот район знают вдоль и поперёк. В центре побегут твои пацаны, Щука. Мелкие, быстрые, городские. Те, кто знает каждую щель. Каждый бегает по своей земле.

Угрюмый коротко кивнул от окна, соглашаясь. Щука дернулся, будто его ткнули шилом.

– Мои пацаны… – процедил он. – Боярин, моим шкетам по двенадцать-четырнадцать лет. Если серые плащи их прихватят…

– Именно поэтому бегунки работают только на открытых улицах, – перебил я жестко. – Никаких подворотен и мутных дел. Главные проспекты, людные места, свидетели. И давайте сразу проясним: курьеры с едой – это взрослые мужики. Не дети. Здоровые лбы из Слободки и Порта, которые могут за себя постоять, если до них кто-то решит докопаться. Пацаны-бегунки делают одну работу – ищут глазами флаг. Увидел тряпку, сорвал записку и пулей на точку сбора. Всё. Они не таскают деньги, не носят еду. Мальчишка просто бежит по улице. Попробуй докажи, что он работает на Веверина, а не просто играет в салки.

Щука выдохнул, и у него опустились напряженные плечи. Одно дело подставлять детей под молотки Гильдии. Совсем другое когда пацан просто разведчик, а груз тащит боец, к которому еще подумают, лезть ли.

– Вот это правильно, – сказал он. – Вот так я понимаю. А то я уже прикидывал, как матерям в глаза смотреть буду.

Я ткнул пальцем в перекрёстки на карте.

– И еще одно. На каждой ключевой точке будет стоять наш человек. «Смотрящий». Взрослый, крепкий. Стоит, семечки лузгает, по сторонам глядит. Он держит сектор, видит всех бегунков. Если что-то не так – свистнул, и мелюзга врассыпную.

– Сколько таких надо? – спросил Щука уже деловито.

– На первое время – по три на сектор. Двенадцать человек. Половина твоих, половина от Угрюмого. Подбери таких, чтобы не бросались в глаза, но могли впрячься, если кого-то из наших прижмут.

– Найду, – кивнул Щука. – Есть ребята. Не самые здоровые, зато злые и глазастые.

Угрюмый снова молча кивнул. У него с кадрами проблем не было.

– Ладно, – Щука откинулся на спинку стула, вертя в руках нож. – Допустим, схему собрали. А богатеи? Не побрезгуют вымпелами махать? Это же как нищему с сумой стоять – мол, кормите меня, у самого печь холодная. Для аристократа позорище.

– Наоборот, – усмехнулся я. – Вымпел будет знаком того, что хозяин дома входит в круг избранных. Вспомни, как Зотова реагировала на сыр. Она покупала не еду, она покупала исключительность. С флагом будет то же самое. Через неделю те, у кого красной тряпки на воротах нет, будут завидовать тем, у кого она есть. Это мода, Щука, а мода страшнее голода.

Ярослав, молчавший всё это время, вдруг хлопнул ладонью по столу.

– А ведь сработает! – выдохнул он со злым восхищением. – Дьявол, Сашка, ведь сработает! Я этих людей знаю как облупленных. Они друг перед другом перья распускают с утра до ночи. Красный вымпел станет просто еще одним способом показать соседу, что ты живешь современно.

– Именно. А теперь – тара. Тимка, тащи образец.

Тимка метнулся на кухню и вернулся с деревянным ящиком. Простая, но добротная конструкция: дерево, обшитое войлоком, а поверх – слой дешевой овчины. Внутри – плотный холщовый мешок.

– Двойной войлок, овчина, плотная крышка, – прокомментировал я. – Держит жар час. Короб лёгкий, ремни широкие, курьер не устанет.

Ратибор взял короб, повертел, прикинул вес, щелкнул крышкой.

– Сколько таких сделаешь? – спросил он.

– Двадцать. Заготовки есть, войлока хватает, Тимка шкуры уже притащил. Себестоимость – копейки, эффект – на золотой.

– Двадцать коробов, двадцать курьеров, – Ратибор начал загибать пальцы, считая логистику. – Можно начинать. Рисково, но… складно.

Щука перевел взгляд с короба на карту, испещренную моими пометками, потом на меня.

– Хитрый ты, боярин, – сказал он тихо.

– Я повар, Щука. Просто повар, который хочет кормить людей.

– Ага, – Щука хмыкнул, качая головой. – Повар. С картой осады города на столе и личной армией в кармане. Просто повар, мать его…

Угрюмый отошёл от окна и впервые за весь совет заговорил.

– Боярин, смотрящие на перекрёстках – это хорошо, но город большой, а людей у нас мало. Бегунки побежали, курьеры потащили короба, смотрящие встали на точки, а серые плащи – они ведь тоже не дураки. Посмотрят день, два, поймут систему и начнут ловить наших между точками. Там, где смотрящего нет. Там, где курьер один на пустой улице. Будут бить по одному, тихо, без свидетелей.

Я кивнул. Угрюмый думал правильно – и знал, что самое опасное место не там, где ты стоишь, а там, где ты идёшь.

– Поэтому мы работаем коридорами, – сказал я и взял уголёк.

Провёл на карте жирные линии вдоль главных улиц. Получилась паутина из шести маршрутов, стянутых к двум точкам.

– Вот здесь ходят патрули стражи, – я ткнул в линии. – Каждый день, по расписанию. Эти улицы – наши коридоры. Курьеры двигаются только по ним. Шаг влево, шаг вправо – запрещено. Если нужно свернуть к дому заказчика, сворачиваешь на один переулок и сразу обратно в коридор.

Ратибор наклонился над картой, прослеживая линии пальцем.

– Стража не будет нас прикрывать вечно, – сказал он. – Ломов только заступил. Белозёров начнёт давить, подкупать его людей, и через месяц патрули на нужных улицах станут реже или вовсе пропадут.

– Знаю, – ответил я. – Поэтому стража – только первый эшелон. Мы на неё рассчитываем, но не полагаемся. Второй эшелон – наш собственный.

Я обвёл кружками точки на перекрёстках коридоров.

– Летучие дозоры. По три-четыре человека, из слободских и портовых. Крепкие мужики, с дубьём под полой. Они не стоят на месте, а ходят по маршруту туда-обратно весь день. Встретили курьера – прошли с ним квартал, убедились, что чисто, развернулись, пошли навстречу следующему.

– Сколько людей? – спросил Угрюмый, прищурившись.

– Шесть коридоров, по одному дозору на каждый. Двадцать – двадцать пять человек. У тебя в народной дружине сколько?

– Сорок с лишним, – ответил Угрюмый. – Если Слободку не оголять.

– Слободку оголять нельзя. Двадцать человек от тебя на дозоры, остальные держат район.

– Найду, – сказал Угрюмый. – Мужики злые после нападения посадских. Рвутся в дело, а я их сдерживаю. Скажу, что надо по городу ходить и наших прикрывать – побегут.

Щука заёрзал на лавке.

– А мои портовые? Мне что делать, боярин? Сидеть и ждать?

– Тебе – самое важное, – сказал я. – Третий эшелон. Там, куда стража не ходит и дозоры не дотянутся. Проходные дворы, узкие переулки, задворки. Серые плащи любят эти места, потому что там можно делать что угодно и никто не увидит. Так вот – теперь там будут твои люди. Якобы просто местные мужики, которые живут в этих дворах и знают каждый камень. Если серый плащ сунется в подворотню за нашими – он пожалеет, что родился на свет.

Щука оскалился, и в этом оскале было столько волчьей радости, что Тимка, подливавший кипяток в кружки, отступил от него на шаг.

– Вот это по-нашему, – прохрипел Щука. – Мои ребята в подворотнях выросли, они там как рыба в воде. Кирпичом с крыши, доской из-за угла – серый и пикнуть не успеет.

– Без убийств, – предупредил я. – Покалечить можно, убивать нельзя. Труп – это расследование, стража, вопросы. Нам это не нужно. А лучше вообще на горячем брать.

– Понял, боярин, – Щука кивнул, но по его глазам я видел, что грань между «покалечить» и «убить» для портовых была довольно размытой. Ладно. Разберёмся по ходу.

Ратибор выпрямился над картой и обвёл взглядом всех за столом, как полководец перед битвой.

– Три эшелона, – сказал он. – Стража на улицах, дозоры на коридорах, портовые в тенях. Бегунки – разведка, курьеры – доставка, смотрящие – наблюдение. Александр, ты ведь понимаешь, что это не торговля?

– Понимаю, – ответил я.

– Это война. С линиями снабжения, эшелонированной обороной и разведкой. Только вместо мечей – короба с пирогами. И когда Белозёров это поймёт – а он поймёт, не дурак – он ответит так, как отвечают на войне. Жёстко.

– Пусть отвечает, – сказал я. – На то и расчёт. Серый плащ нападает на курьера – наши дозорные рядом, берут его с поличным. Свисток, тридцать секунд, и серого держат за руки, пока стража составляет протокол. Всё по закону, с бумагами и свидетелями. Я съезжу к Ломову и попрошу поставить на наши коридоры проверенных людей. Он только заступил, горит желанием доказать, что не зря сидит на своём месте. Для него каждый пойманный серый плащ – это победа. Мы с ним в одной лодке.

– Ловушка, – сказал Ярослав, и глаза у него загорелись. – Белозёров бьёт наших, мы ловим его людей и сдаём страже. Раз, другой, десятый. Через две недели у Ломова на столе гора дел, серые сидят в Управе, а Белозёров тратит деньги, чтобы их вытащить.

– Именно. Он привык, что его люди работают безнаказанно, а теперь каждый удар попадает в протокол. Если остановится – наши курьеры спокойно забирают его клиентов. Если продолжит – его людей пересажают, а город увидит, что глава Гильдии воюет с мужиками, которые носят людям горячий обед.

До них дошло – до всех, разом. Белозёров действует кулаками, а я притягиваю закон на свою сторону и превращаю каждый его удар в гвоздь, которым он заколачивает собственный гроб.

– Но доставка – это только начало, – сказал я. – Пока Белозёров будет гоняться за курьерами, мы ударим ему в подбрюшье. По харчевням.

Ратибор поднял бровь.

– Кухни на колёсах, – я очертил на карте три точки рядом с рабочими кварталами. – Фургоны, внутри печь, запас дров, продукты. Утром выехали, встали рядом с харчевней Гильдии, поторговали до вечера, уехали обратно в Слободку. Пельмени, булочки с сосисками, булочки с котлетами, горячий сбитень. Всё то, за чем работяги ходят в харчевни, только вкуснее, сытнее и дешевле.

Ярослав присвистнул.

– Прямо рядом с их харчевнями? Ты вообще страх потерял, Сашка?

– Мы встаём на общей улице. Никакого закона не нарушаем. Торгуем едой, как любой лоточник. А что через дорогу харчевня Гильдии – совпадение.

– Сожгут, – сказал Ратибор спокойно. – Ночью подойдут и факел кинут.

– Нечего жечь. Фургон не ночует в городе, в этом вся суть. Утром выехал, вечером вернулся в Слободку. На ночь стоит у нас, под охраной. А днём попробуй подпали фургон на людной улице, на глазах у работяг – посмотрим, что от поджигателя останется.

– Укусил и убежал, – пробормотал Ярослав.

– Именно. У Белозёрова харчевни привязаны к земле. Мои фургоны подвижные. Сегодня встали у одной харчевни, завтра у другой, послезавтра у третьей. Он не угадает, где мы появимся, в когда появимся – его харчевня будет пустой, потому что на улице стоит фургон, из которого пахнет так, что работяги сворачивают к нам, не дойдя до его двери.

Угрюмый заговорил от окна.

– Кто будет в фургонах, боярин? И кто их охранять будет? Одного повара на улицу не выпустишь, прирежут к обеду.

– На каждый фургон – повар, помощник и двое охранников, – ответил я. – Охрана из дружинников, посменно. Повара я обучу сам, из слободских и портовых, кто посмышлёнее. Пельмени лепить и булки с начинкой жарить – не тирамису готовить, за неделю освоят. Деньги считает помощник, отчитывается мне каждый вечер лично.

– Сколько фургонов? – спросил Ратибор.

– Три для начала. По одному на район, где харчевни гуще всего. Больше пока не потянем – людей не хватит, но через месяц, если пойдёт, расширимся до шести. К весне – до десяти. И тогда у каждой гильдейской харчевни будет стоять наш фургон, а харчевенщик будет сидеть в пустом зале и считать убытки.

– А когда устанет считать, – подхватил Ярослав, – побежит к Белозёрову. Защити или я выхожу из Гильдии, а Белозёров должен будет либо тратить деньги и людей на защиту, которых у него всё меньше, либо терять харчевенщика, а это ещё меньше денег.

– Вот так, – сказал я. – Доставка забирает богатых клиентов сверху. Фургоны забирают рабочий народ снизу. Сжимаем с двух сторон.

Щука постучал пальцем по карте, туда, где река огибала город с севера.

– Боярин, всё красиво, но продукты откуда? Фрол муку возит на телегах по тракту через заставы. Белозёров перекроет дорогу, прижмёт старика – и через неделю твои фургоны стоят пустые.

– Поэтому телег не будет, – сказал я. – С завтрашнего дня снабжение идёт через тебя, Щука. Подходишь к Фроловой мельнице, грузишь муку прямо на причале, забираешь молочку и овощи по пути, привозишь на наш склад в порту. Река – ничья земля, у Белозёрова на воде ни людей, ни лодок. Он сухопутная крыса, а на воде хозяин – ты.

Щука откинулся назад, и впервые за вечер лицо его разгладилось. Река была его территорией, тем единственным местом, где он чувствовал себя в своей тарелке.

– А мясо? – спросил Ратибор.

– Мясо идёт из Посада, там скотобойни, но если Белозёров дотянется и до скотины – перекроет поставки из деревень – тогда Щука повезёт и её. Водой, мимо всех застав.

– Повезу, – Щука кивнул. – У меня на причале посудина гниёт без дела, подлатаем за пару дней, но это когда вода пойдет, а пока только санями. других вариантов нет.

– Главное – забить склады под завязку, – сказал я. – Запас на месяц, минимум. Чтобы даже если Белозёров перережет все дороги разом, мы работали как ни в чём не бывало.

– Сделаю, – сказал Щука, и голос у него зазвучал твёрдо и деловито, как у человека, которому наконец дали дело вместо слов.

Свечи догорали. За окном небо начинало сереть.

Ратибор выпрямился над картой и посмотрел на меня.

– Если у тебя хватит золота и безумия это провернуть, Александр, Гильдия захлебнётся.

– Хватит, – сказал я. – Запускаемся на днях. Все все поняли?

Все кивнули. Угрюмый и Щука разошлись. Остались только Матвей, Тимка и Ярослав. Ратибор пошел на постой отсыпаться.

– Идем домой, парни. – махнул я рукой. – Нужно выспаться. Кстати, Тимка, ты отвечаешь за пиццу, понял? Твое дело будет. Матвей, ты не обижаешься?

– Нет, я су-шеф. Мое место рядом с тобой, – замотал головой мой ученик.

Тимка же таращился на меня, кажется, забыв как дышать.

Жди Белозеровская паскуда. Скоро я тебе отвечу, но не так как ты думаешь.

Глава 4

Утро в доме Посадника началось с триумфа. Марья Дмитриевна принимала гостей. В гостиной за столом, уставленным вазочками с вареньем и сбитнем, сидели три её ближайшие подруги – жены нескольких купцов. Те самые, кого на ужин к Веверину не позвали.

– Вы бы видели лицо Зотовой! – Марья Дмитриевна сделала театральную паузу, отхлебывая из блюдца. – Наша «Снежная Королева», которая обычно смотрит на еду как на личное оскорбление, ела руками!

– Да не может быть! – всплеснула руками купчиха Белобокова, чуть не опрокинув чашку. – Аглая Павловна? Руками?

– Пальцами! – с наслаждением уточнила Марья. – Макала лепешку в соус и облизывала! А этот десерт… Тирамису. Девочки, когда я его попробовала, я грешным делом подумала, что умерла и попала в рай. Это… облако, поцелованное ангелом. А вы знаете, что Елизаров чуть не подрался с Шуваловым за последний кусок пиццы? Подруги слушали, затаив дыхание. В их глазах читалась жгучая зависть. Они понимали: вчера в этом городе произошло что-то важное, и они это пропустили. Теперь те, кто был на ужине – избранные, а остальные – просто толпа.

* * *

В трактире «Три Пескаря», где обычно завтракали заезжие торговцы и купцы средней руки, стоял гвалт, но обсуждали не цены.

За угловым столиком рябой торговец сукном, понизив голос, наклонился к соседу:

– Ты слыхал, Степаныч? Говорят, вчера у повара этого бесноватого Александра Веверина лапшу подавали… в сыре.

– В чём? – сосед поперхнулся сбитнем. – В сыре? Сверху, что ли, посыпали?

– Эх, темнота! – Рябой аж руками всплеснул. – Выкатили целую голову сырную, огромную, как колесо от телеги! Срезали верхушку, плеснули туда огненной воды, подожгли – пшшш! Сыр внутри поплыл и прямо туда – горячую лапшу!

– С жиру бесятся, – буркнул Степаныч, макая калач в сбитень, но в глазах мелькнула зависть. – Продукт переводят. Еда едой, а вот то, что там Посадник был… и Княжич… Это, брат, серьезно.

Рябой оглянулся по сторонам и перешел на шепот:

– Серьезно-то серьезно, да только Белозерова там не было. Смекаешь?

Степаныч замер с ложкой у рта.

– Не позвали?

– Или сам не пошел, а это, брат, война. Повар-то наш, говорят, теперь боярин, грамоту получил, но… – Рябой покачал головой. – … безрассудный он. Полез на медведя с одной поварёшкой.

– Ну, скажешь тоже, – возразил третий купец, подсаживаясь к ним с кружкой. – За поваром теперь Посадник и Княжич. Сила!

– Сила-то сила, – философски заметил Степаныч, вытирая усы. – Только Княжич сегодня здесь, а завтра в столице. Посадник – он как флюгер, куда ветер дует. Белозеров же… он здесь. Склады его, обозы, стража прикормлена, половина города ему должна. Веверин, может, и яркий парень, да только он малек против щуки.

– Малек-то малек, – усмехнулся Рябой, – а зубы показал. Весь город теперь смотрит. Если Белозеров его сейчас не раздавит – зашатается трон под Гильдией.

– Раздавит, – уверенно припечатал Степаныч. – Как пить дать, раздавит. Не таких ломали. Повар, конечно, вкусный, но Гильдия – она тяжелая.

* * *

На Слободском рынке, в мясном ряду, старый Игнат с самого утра был мрачнее тучи. Торговля не шла – народ толпился не у прилавков, а кучками в проходах, обсуждая вчерашний ужин.

К прилавку Игната подбежал запыхавшийся приказчик Елизарова – Сенька. Игнат его знал хорошо: Елизаровы брали много и платили щедро. Игнат приосанился, вытирая руки о фартук.

– Здравствуй, Семён! Тебе как всегда? Вырезку отложил, свежая, парная…

– Не до вырезки сейчас, дед! – отмахнулся Сенька, даже не глянув на мясо. – Барин велел всех свиней скупать. Живым весом! Всех, слышишь? Платим двойную цену! Игнат чуть топор не уронил.

– Двойную? Это ж какой праздник? Или война?

– Какая война! – Сенька хохотнул, глаза горели азартом. – Дело новое открываем! Барин с этим… новым боярином, Вевериным, сговорились. Хамон делать будут! Это мясо такое, вяленое, серебром за кусок пойдет! Веверин секрет знает, а барин деньгами вкладывается. Говорят, они теперь лучшие друзья – водой не разлить.

Игнат застыл. Кровь отхлынула от лица. Веверин. Тот самый парень, которого он прогнал с порога. «Я тебя не знаю», – сказал он тогда. «Не порти мне последние годы».

– Веверин… – прохрипел Игнат. – Это повар-то?

– Какой повар! Боярин теперь! У него и грамота, и княжич Соколов в друзьях, и Посадник ему благоволит. Говорят, он своих поставщиков золотом осыпать будет. Кто с ним работает. Ну, бывай, дед, мне еще к нескольким бежать!

Сенька убежал, а Игнат остался стоять. Вокруг шумел рынок, звенели монеты, а перед глазами Игната стоял тот парень, Саша, который просил помощи.

И которого он, старый дурак, испугавшись тени Белозерова, выставил вон. Игнат посмотрел на свою «отборную вырезку». Вчера она казалась ему богатством. Сегодня он понял, что своими руками зарезал курицу, несущую золотые яйца.

– Старый осел… – прошептал он, опускаясь на табурет. Ноги не держали. – Какой же я старый осел…

* * *

Белозеров

Еремей Захарович Белозёров сидел в своём кабинете и смотрел на огонь в камине.

За окном вставало зимнее солнце, освещая крыши квартала, где стояли лучшие дома города.

Белозёров отпил вина из серебряного кубка и позволил себе улыбнуться.

К этому часу повар должен был быть мёртв. Как именно – Еремей Захарович не знал и знать не хотел. Крысолов никогда не посвящал его в детали, и это было правильно. Чем меньше знаешь, тем крепче спишь. Белозёров знал только одно – дело будет сделано на ужине, в разгар праздника, когда суета и толпа гостей дадут исполнителю прикрытие. Дальше – тело найдут, город наполнится слухами, и никто никогда не докажет, кто за этим стоит.

За пятнадцать лет, что Белозёров пользовался услугами Крысолова, посредник ни разу не подвёл. Находил нужных людей, ставил задачу, контролировал исполнение и убирал концы. Сам Белозёров никогда не видел исполнителей в лицо и не знал их имён – так было безопаснее для всех. Крысолов был стеной между заказчиком и грязной работой, и стена эта стояла надёжно.

Но сейчас Крысолов молчал.

Белозёров поставил кубок на стол и нахмурился. По уговору посредник должен был прислать весточку сразу после дела – короткую записку с условным словом. Записка должна была прийти ещё ночью, самое позднее на рассвете.

Рассвет давно миновал. Солнце поднялось над крышами, а записки всё не было.

Белозёров встал и подошёл к окну. Внизу, во дворе, конюх чистил лошадей. Служанка несла корзину с бельём. Обычное утро, обычные дела.

И всё-таки червячок беспокойства шевельнулся в груди.

Крысолов никогда не опаздывал. Если он молчит – значит, что-то случилось. Либо с самим Крысоловом, либо с делом.

Он вернулся к столу и позвонил в колокольчик. Через минуту в дверях появился личный помощник, человек, которому Белозёров доверял настолько, насколько вообще мог кому-то доверять.

– Крысолов выходил на связь? – спросил Белозёров.

– Нет, хозяин. Проверял дважды – ни записки, ни посыльного.

– Пошли человека к его норе. Пусть поскребётся, узнает, что там.

Помощник кивнул и исчез за дверью.

Белозёров снова сел в кресло и уставился на огонь. Может, он зря беспокоится. Может, к обеду придёт записка, и всё встанет на свои места.

Но червячок в груди не унимался.

Помощник вернулся через час, и по его лицу Белозёров сразу понял, что новости будут паршивыми.

– Ну? – спросил он, не вставая из кресла.

– Крысолов исчез, хозяин. Нора пустая, вещи на месте, но его самого нет.

Белозёров стиснул подлокотники кресла. Крысолов не из тех, кто исчезает просто так. Если он залёг на дно – значит, дело провалилось и посредник спасает свою шкуру. Если его взяли – это ещё хуже, потому что Крысолов знает слишком много.

– А повар? – спросил Белозёров. – Что с ужином?

Помощник замялся.

– Говори, – рявкнул Белозёров. – Не тяни кота за хвост.

– Ужин прошёл, хозяин. До конца. Гости разъехались за полночь, все довольные и сытые. Про повара… никаких похоронных вестей. Живой он, судя по всему.

Белозёров медленно выдохнул. Повар живой, Крысолов исчез, а записки с условным словом нет и не будет. Полный, позорный провал.

– Это всё? – спросил он.

– Нет, хозяин. Я послал людей потолкаться среди извозчиков и прислуги, послушать, о чём болтают. На самом ужине наших не было, но языки в городе уже чешутся и вот что говорят…

Помощник достал из-за пазухи мятый листок, исписанный торопливым почерком.

– Давай, – Белозёров протянул руку.

– Лучше я своими словами, хозяин. Там такое…

– Давай своими.

Помощник откашлялся.

– Весь город судачит про этот ужин. Женщины на рынке только об этом и трещат – мол, такого десерта отродясь не пробовали, холодный, сладкий, тает во рту. Жёны купцов уже с утра друг другу пересказывают, какие там были блюда и как подавали. Одна дура ювелирова так расписывала пиццу эту, что вокруг неё толпа собралась.

– Плевать на женщин, – оборвал Белозёров. – Что мужики говорят?

– А вот мужики говорят другое, хозяин и это вам не понравится.

Помощник помолчал, собираясь с духом.

– Повара называют гением. Говорят, он вчера весь город купил за один вечер. Посадник у него из рук ел, Елизаров орал здравицы, Зотова – Зотова, хозяин! – улыбалась как девка на смотринах. Шувалов с Вяземским, столичные гости, ходят и рассказывают, что при дворе таких поваров нет. А ещё…

– Что ещё?

– Ещё говорят, что он боярин. Веверин этот. Настоящий боярин, с грамотой и всем прочим. Княжич Соколов вчера при всех объявил.