Текст книги "Шеф с системой. Экспансия (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Annotation

Грандиозный ужин в разгаре. Знать в восторге от «заморских» деликатесов, купцы делят землю в Слободке, а Империя Вкуса обретает первых союзников. Казалось бы, триумф уже в кармане.

Но у Гильдии свои планы на этот вечер. Удар наносится подло, в спину, там, где я чувствовал себя в безопасности – на моей собственной кухне. Предательство, кровь на полу и стилет, прошедший в миллиметре от смерти.

Они думали, что напугают меня. Думали, что раненый повар отменит десерт и забьется в нору. Глупцы.

Я вытру кровь, надену чистый китель и выйду в зал с улыбкой. Шоу должно продолжаться, а сделки – заключаться. Но когда гости разойдутся, Гильдия узнает, почему не стоило приходить ко мне с ножом. Завтра начнется война. И я не собираюсь играть по правилам.

Шеф с системой. Экспансия

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Nota bene

Шеф с системой. Экспансия

Глава 1

Тирамису получался идеальным.

Я стоял над формой и разравнивал последний слой крема, чувствуя, как правильно ложится лопатка и послушно движется шелковистая масса именно той консистенции, которой должна быть. Печенье впитало ягодную настойку достаточно, чтобы дать терпкость, но сохранить форму. Ещё минута, жженая ореховая пыль сверху, и можно выносить.

Плечи мои были расслаблены, дыхание ровное. В голове – приятная пустота, какая бывает, когда руки делают привычное дело и думать не о чем. За стеной шумел зал, доносился хохот Елизарова и звон бокалов, и время от времени – приглушённый стук ножей о тарелки, чей-то тост, обрывок песни. Звуки довольного вечера и мне было спокойно и хорошо.

Марго возилась где-то за спиной. Я слышал её мягкие шаги. Она шла к столу с серебряным блюдом – я сам попросил минуту назад.

– Ставь справа, – сказал я, не оборачиваясь. – Осторожно, не задень.

Что-то загремело и в ту же секунду я услышал голос Екатерины, полный такого ужаса, что у меня волосы встали дыбом.

– Саша, сзади!

Тело среагировало раньше мозга. Я рванулся влево, уворачиваясь неизвестно от чего. Острая боль обожгла мне правое плечо. Боль прострелила в висок и до самого локтя. Я почувствовал, как по руке побежало горячее.

Я даже не успел развернуться – просто лягнул ногой наугад. Пятка врезалась во что-то мягкое, и я услышал сдавленный выдох. Кто-то отлетел в сторону, загрохотал, посыпалась посуда, а я уже разворачивался, выставив здоровую руку вперёд.

Боль в плече полыхнула так, что потемнело в глазах. Я сжал зубы и заставил себя повернуться до конца, встать лицом к тому, кто меня ударил.

Марго стояла в трёх шагах от меня, привалившись к разделочному столу. Удар отбросил её назад, но с ног не сбил. В правой руке она держала стилет с моей кровью на лезвии. И её лицо…

Это было чужое лицо. За весь вечер я видел Марго десятки раз – она улыбалась, шутила, подливала гостям вино и каждый раз это была моя официантка, верный человек из команды. Сейчас передо мной стояла незнакомка. Губы сжаты в тонкую линию, глаза пустые и холодные.

Мысль мелькнула и погасла, потому что Марго уже перехватывала стилет поудобнее, смещая вес на переднюю ногу. Готовилась прыгнуть снова.

– Ну давай, – выдохнул я, и голос мой звучал хрипло от боли и адреналина. – Давай, тварь. Посмотрим, кто кого.

Кровь текла по руке, пропитывая рукав. Плечо горело. За спиной стоял стол с тирамису, слева – плита очага, справа – стена.

Только я, она и стилет между нами.

Марго сорвалась с места. Стилет мелькнул снизу вверх, метя в кадык. Я отшатнулся, ощутив, как лезвие рассекло воздух в миллиметре от кожи. Рука вслепую шарила по плите, пока пальцы не сомкнулись на ручке сковороды.

Марго ударила снова, целя под рёбра, и я едва успел выставить сковороду. Удар пришелся в дно. Стилет лязгнул. Отдача ударила ей в кисть. Марго поморщилась, но стилет не выронила. Хват у неё был стальной.

Она сместилась вправо, обходя мою защиту сбоку, и я почувствовал, как левая рука слабеет с каждой секундой. Кровь из плеча заливала рукав, пальцы начинали неметь, и где-то на краю сознания мелькнула мысль, что ещё минута такой пляски – и я просто уроню сковороду, а второго шанса эта змея мне уже не даст.

На краю плиты стоял ковш с горячей карамелью. Я готовил её для украшения тирамису и оставил, чтобы не загустела. Сейчас она была единственным, что могло переломить эту драку в мою пользу.

Марго сделала ещё один обманный выпад просто чтобы заставить меня поднять сковороду выше и открыть живот. Она читала мои движения, предугадывала каждый шаг, и работала так чисто, будто всю жизнь только и делала, что резала людей на кухнях.

Но я тоже кое-что умел.

Я принял финт на сковороду, отступил на полшага, изображая потерю равновесия – качнулся, опустил плечо, дал ей увидеть слабину. И Марго клюнула. Подалась вперёд, занося стилет для удара в открытый бок, и в эту секунду моя почти онемевшая левая рука метнулась к ковшу. Пальцы сомкнулись на ручке и я выплеснул раскалённую карамель ей в лицо.

Жижа ударила в лоб, потекла по щекам янтарными ручьями, и Марго зашипела сквозь стиснутые зубы, точно как змея, которой наступили на хвост. Она рефлекторно вскинула руку к лицу, пытаясь содрать горячее с кожи. Одна секунда. Больше мне было и не нужно.

Я перехватил сковороду, шагнул вперёд и ударил от бедра, вложив в удар всё, что у меня оставалось. Сковорода врезалась ей в висок с глухим звуком. Голова Марго мотнулась в сторону, глаза закатились. Она покачнулась, отступила на шаг, на другой – но устояла. Ноги подгибались, стилет ещё торчал из кулака, и она пыталась поднять его, вслепую целя в мою сторону.

Вдруг скалка обрушилась на её затылок.

Марго рухнула лицом в каменный пол. Стилет вылетел из её пальцев, отскочил от камня и закатился под стол. Тело дёрнулось, ноги скребнули по полу, и всё стихло.

Екатерина стояла за спиной убийцы, вцепившись обеими руками в здоровенную кухонную скалку, которую схватила с полки у входа. Скалка в её руках подрагивала, но взгляд был твёрдым.

– Верёвку с крюка у двери, – скомандовал я, привалившись к плите. – Быстро.

Екатерина бросила скалку и метнулась к двери. Через три секунды верёвка была у меня в руках, и я опустился на колени рядом с Марго, превозмогая огонь в плече. Завернул ей руки за спину и стянул запястья так, что пальцы у неё посинеют через четверть часа. Плевать. Заслужила.

– Тряпку со стола скрути и дай мне.

Екатерина скрутила и протянула. Я засунул кляп Марго в рот и закрепил полотенцем вокруг головы – если очнётся и закричит, гости услышат, а этого допускать было нельзя.

И только тут позволил себе прислониться к стене и перевести дух. Плечо налилось свинцом. Рукав промок насквозь, кровь капала на пол, рисуя дорожку на камне.

– Екатерина, – сказал я, – помоги снять китель и перевяжи мне плечо. Чистые тряпки на полке справа.

Она повернулась ко мне, и вот тут я увидел то, чего она не показывала, пока мы возились с Марго. Губы её чуть подрагивали. Она справилась с убийцей, выполнила всё, что я приказал, держалась как солдат, но сейчас, когда опасность схлынула и адреналин начал отпускать, броня дала трещину. Руки у неё дрогнули, когда она разрывала ткань, лицо побелело, как мел, но она молчала и просто делала то, что нужно. Порода.

Она помогла мне стянуть испорченный китель – пропитанный кровью, он прилип к коже, и я зашипел сквозь зубы, когда ткань отлепилась от раны. Екатерина осмотрела плечо, и я почувствовал, как её пальцы, холодные и чуть влажные, осторожно касаются кожи вокруг разреза.

Стилет вошёл в мышцу на пару сантиметров и распорол кожу вдоль, оставив длинный разрез – скверно, но не смертельно.

Катя тут же смыла кровь, и я протянул ей бутылку с настойкой:

– Лей.

Она открыла, принюхалась, глаза её расширились:

– Но это же…

– Так нужно. Лей, – я сжал зубы.

Настойка попала на рану. Я зашипел и сжал кулаки до хруста, чтобы перетерпеть вспышку боли. Катя принялась перевязывать, прижимая к ране сложенную в несколько слоёв чистую тряпку и туго обматывая плечо полотенцем. Она работала молча, сосредоточенно, и только мелкая дрожь в пальцах выдавала, чего ей это стоит.

– Надо дяде сказать, – проговорила она, затягивая узел. – И стражу вызвать. Это покушение, Саша.

Я жёстко посмотрел ей в глаза, так, чтобы она поняла – это не просьба.

– Никому. Ни единой живой душе.

– Тебя только что пытались убить на твоей собственной кухне, – Екатерина нахмурилась, – и ты хочешь молчать?

– Если сейчас поднимем шум, вечер будет сорван. Всё, что я строил – ресторан, сделки, репутация – всё полетит к чертям. Враги этого и добиваются, Катя. Хотят показать, что Веверин слаб, что его можно достать даже в собственном доме. Я им такого подарка делать не собираюсь.

Она смотрела на меня несколько секунд, и я видел, как в её глазах борются два чувства – желание вытащить меня отсюда силой и понимание того, что я прав. Потом она сжала губы и кивнула.

– Чистый китель в шкафу у стены, – сказал я. – Подай.

Екатерина принесла китель и помогла мне надеть его на перевязанное плечо, осторожно просовывая руку в рукав, стараясь не задеть повязку. Я застегнулся, одёрнул полы и посмотрел на себя. Кроме слегка побелевшего лица ничего более заметно не было.

Форма с тирамису стояла на столе, целая и невредимая, посреди разгрома из крови, карамели и опрокинутой посуды. Уже неплохо.

Дверь кухни скрипнула, и в щель просунулась голова Ярослава.

– Сашка, там Елизаров требует добав… – он осекся на полуслове. Взгляд Ярослава метнулся по кухне: карамель на стене, кровь на полу, связанное тело. – Твою мать… – выдохнул он, мгновенно меняясь в лице.

Хмель слетел с него, как шелуха. Рука рефлекторно потянулась к поясу, где должен был висеть меч.

– Добрый вечер, Ярослав, – сказал я, проверяя насколько могу двигать левой рукой. – У нас тут легкий беспорядок, как видишь.

Ярослав стоял посреди кухни, переводя взгляд с карамели на стенах на кровь на полу, с опрокинутой сковороды на связанную Марго с кляпом во рту, и выражение его лица менялось так быстро, что за ним было интересно наблюдать. Удивление, шок, ярость, снова шок.

– Это… Марго?

– Была Марго. Оказалось – убийца.

– Она в тебя…

– Стилетом в шею. Увернулся. Плечо зацепила.

– А кто её…

– Я сковородой в висок. Екатерина скалкой по затылку. Хорошо сработали.

Екатерина стояла у мойки, оттирая кровь с рук, и при этих словах обернулась.

– Он скромничает, – сказала она. – Перед сковородой он ещё плеснул ей в лицо кипящей карамелью.

– Кипящей карамелью, – повторил Ярослав медленно, будто пробуя слова на вкус. – В лицо.

– Что было под рукой, тем и воевал, – пожал я здоровым плечом. – Ярик, хватит стоять столбом. Помоги затащить эту тварь в кладовку, у меня одна рука рабочая.

Ярослав очнулся, подхватил Марго под мышки и поволок к кладовой. Она замычала сквозь кляп и дёрнулась – очнулась, зараза.

– О, живая, – констатировал Ярослав. – Живучая какая.

– Не то слово, – согласился я, придерживая дверь кладовки. – Я ей сковородой в висок засадил, так она даже не упала и нож не выронила. Если бы Катя не подоспела…

– Поняла бы, – закончила Екатерина спокойно, вытирая руки полотенцем. – Она бы поняла, что на повара с ножом лучше не ходить.

Я посмотрел на неё. Она посмотрела на меня. И мы оба одновременно усмехнулись, потому что фраза была идиотская, и ситуация была идиотская, и вообще всё происходящее напоминало дурацкую комедию. А потом ты застёгиваешь чистый китель и собираешься подавать тирамису.

Ярослав запихнул Марго в кладовку, я задвинул засов и прислонился к стене.

– И что теперь? – спросил Ярослав. – Стражу?

– Нет.

– Угрюмого?

– Да, Угрюмого позови. Пусть присмотрит. Сейчас мы выходим в зал и подаём десерт.

Ярослав открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

– Ты шутишь.

– Похоже, что я шучу? – я взял форму с тирамису и поставил на серебряное блюдо. – Там сидят люди, с которыми я весь вечер заключал сделки. Если я сейчас выйду и скажу, что мою официантку подослали меня зарезать, то завтра полгорода будет обсуждать, как Веверина чуть не прикончили на собственной кухне. Послезавтра половина гостей разорвёт договорённости. Через неделю обо мне забудут.

– А если не скажешь?

– Если не скажу, то завтра полгорода будет обсуждать, какой это был потрясающий ужин и нести мне деньги.

Ярослав посмотрел на меня внимательным взглядом. Потом покачал головой.

– Ненормальный ты, Сашка. Совершенно ненормальный.

– Я повар, Ярик. А повар всегда подаёт десерт.

Екатерина уже проверила платье, оправила волосы. Подошла ко мне и встала рядом, готовая выходить.

– Блюдо тяжёлое, – сказала она, глядя на мою перевязанную руку. – Давай помогу нести.

– Давай, – согласился я. – Скажем, что ты вызвалась помочь повару. Гости оценят.

Ярослав вышел первым, натянув улыбку, как натягивают маску перед карнавалом.

Я посмотрел на Екатерину. Она посмотрела на меня. На щеке у неё осталось крохотное пятнышко крови, которое она не заметила, и я стёр его большим пальцем здоровой руки. Она вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась.

– Готова? – спросил я.

– Готова.

Мы вышли в зал вместе – боярин Веверин с тирамису на серебряном блюде и Екатерина Вяземская, которая придерживала блюдо сбоку, чтобы повар с дыркой в плече не уронил свой десерт.

Елизаров заорал что-то восторженное ещё от двери.

Глава 2

Зал встретил меня рёвом Елизарова.

– Наконец-то! – заорал он, вскакивая с места. – Сашка, мы тут чуть не померли от ожидания! Что ты там делал так долго⁈

Я шёл через зал, держа серебряное блюдо с тирамису в здоровой руке, и улыбался. Улыбка давалась мне с трудом – плечо под чистым кителем наливалось горячей болью, и с каждым шагом повязка намокала сильнее, но никто этого видеть не мог и не должен был.

Екатерина шла рядом, чуть позади, придерживая блюдо сбоку с таким видом, будто всю жизнь только и делала, что помогала поварам разносить десерты. Лицо спокойное, причёска поправлена, на губах лёгкая улыбка. Если бы я не знал, что пять минут назад она била убийцу скалкой по затылку, ни за что бы не догадался.

– А что за грохот там у вас был? – подал голос Шувалов. – Мы уж думали, ты печь взорвал, Александр!

Я открыл рот, чтобы ответить, но Екатерина опередила.

– Это я виновата, господа, – сказала она с такой обезоруживающей виноватой улыбкой, что я даже удивился. – Любопытство сгубило кошку. Захотела подсмотреть, как боярин Веверин готовит свой особый десерт, залезла на кухню и уронила огромный медный таз. Простите неуклюжую.

Она развела руками с таким очаровательным смущением, что зал расхохотался.

– Екатерина Андреевна! – Елизаров погрозил ей пальцем. – Нельзя мастеру мешать! Из-за вас мы тут лишние десять минут голодали!

– Приношу глубочайшие извинения, Данила Петрович, – Екатерина склонила голову, и в глазах её плясали чёртики. – Надеюсь, десерт искупит мою вину.

– Посмотрим, посмотрим! – Елизаров уже тянул шею к блюду. – Давай, Сашка, показывай, что там у тебя!

Глеб Дмитриевич смотрел на племянницу с лёгким прищуром – видимо, чувствовал, что история с тазом не вполне правдива, но при гостях расспрашивать не стал. Умный человек, опытный. Из тех, кто задаёт вопросы наедине.

Я поставил блюдо на центральный стол и бросил на Екатерину быстрый взгляд. Она поймала его и чуть заметно кивнула – мол, всё в порядке, я справлюсь.

Молодец. Быстро соображает, красиво врёт и при этом не моргнув глазом. Опасная женщина.

– Господа, – сказал я, берясь за лопатку, – последнее блюдо сегодняшнего вечера. Особый десерт, который на юге подают только по самым торжественным случаям. Называется тирамису.

– Тирамису, – повторила Зотова, пробуя слово на вкус. – Красиво звучит. Что это означает?

– «Подними мне настроение», Аглая Павловна. Примерно так.

– После сегодняшнего вечера мне настроение поднимать не надо, – она чуть улыбнулась. – Но попробовать не откажусь.

Я начал раскладывать тирамису по тарелкам, работая одной рукой и стараясь не морщиться от боли. Лопатка в моей руке не дрожала и улыбка не сползала с лица, потому что шоу должно продолжаться.

Зотова взяла тарелку и замерла.

Она держала ее обеими руками, и выражение на её лице сменилось с вежливого ожидания на искреннее изумление. Потом она медленно поднесла ладонь к поверхности десерта, не касаясь, и её глаза расширились.

– Он холодный, – сказала она тихо. – Александр, десерт холодный.

Гости притихли. Жена посадника потрогала свою тарелку и ахнула. Елизаров сунул палец прямо в крем, облизнул и уставился на меня так, будто я только что превратил воду в вино.

– Как это? – Зотова смотрела на меня в упор. – Десерт всегда горячий. Пироги, каши, кисели – всё с печи, с пылу с жару. Холодные блюда – это студень да квашеная капуста. Я такого в жизни не встречала.

– Особая технология, Аглая Павловна. Крем готовится отдельно, охлаждается в погребе, потом собирается слоями. Десерт должен быть именно прохладным, нежным. Тогда вкус раскрывается полностью.

– Прохладный десерт, – повторила она задумчиво. – Впервые слышу о подобном. Надо же… Почему другие повара до этого не додумались?

– Может, и додумались бы. Просто я додумался первым.

Зотова покачала головой и наконец взяла вилку.

Попробовала. Закрыла глаза.

Она сидела неподвижно несколько секунд, и выражение её лица менялось так медленно и красиво, что я залюбовался, несмотря на огонь в плече. Строгие складки у рта разгладились, брови поднялись, и на губах появилась теплая улыбка, какую я видел у неё два или три раза за весь вечер.

– Боже мой, – прошептала она. – Что вы делаете с людьми, Александр.

– Поднимаю настроение, Аглая Павловна. Тирамису для того и создан.

Елизаров расправился со своей порцией в три укуса и потянулся за добавкой, даже не спрашивая разрешения. Жена посадника ела, смакуя каждый кусочек, и по её лицу было видно, что она уже прикидывает, как уговорить мужа приходить сюда каждую неделю. Сам посадник жевал задумчиво и кивал каким-то своим мыслям.

Мокрицын забыл про всё на свете. Жена даже не пыталась его останавливать – сама доедала свою порцию с выражением блаженства. Когда тирамису закончилось, Мокрицын посмотрел на пустую тарелку с такой тоской, будто у него отняли любимого ребёнка.

– Александр, – сказал он жалобно, – а можно с собой?

– Положу вам отдельную порцию.

– Две, – вставила его жена. – Две порции, боярин.

Шувалов ел молча, но после последнего кусочка откинулся на спинку стула и посмотрел на меня с выражением человека, который увидел чудо и пытается убедить себя, что оно настоящее.

– Знаешь, Александр, – сказал он, – Это что-то невероятное. Я разные десерты ел, но такого не пробовал.

– Благодарю, Пётр Андреевич.

– Не за что благодарить. Это я тебя должен благодарить за вечер, который запомню до конца жизни.

Гости заговорили все разом – о десерте, вечере и планах. Голоса сливались в гул, в котором мелькали обрывки фраз: «завтра же пришлю приказчика», «надо участок присмотреть», «каждую неделю будем ходить».

Я стоял у стола и принимал поздравления, жал руки, кланялся, благодарил, а гости видели улыбающегося Веверина. Человека, у которого все под контролем.

Гости начали расходиться ближе к полуночи. Первой поднялась Зотова – поблагодарила коротко, но её взгляд говорил больше, чем любые слова. За ней потянулись остальные. Каждый говорил что-то на прощание, обещал вернуться, и я провожал их до дверей с улыбкой, которая давалась мне всё тяжелее.

Елизаров уходил последним. Обнял меня так, что я едва не взвыл от боли в плече, хлопнул по спине и пообещал прислать двадцать лучших туш через неделю.

– Империя, Сашка! – гаркнул он с порога. – Мы всем покажем! Запомни мои слова!

Дверь за ним закрылась, и я наконец перестал улыбаться.

В зале остались только свои и столичные гости, которые не спешили уходить из-за Кати.

Глеб Дмитриевич сидел за столом. Шувалов стоял у окна, заложив руки за спину. Ломов расположился у двери с видом человека, который привык прикрывать выходы. Ярослав подпирал стену рядом с кухней и старательно делал вид, что у него всё прекрасно, хотя получалось паршиво. Екатерина села в кресле у камина и сложила руки на коленях, как прилежная ученица, только сжатые кулаки выдавали напряжение.

Я стоял посреди зала, и улыбка наконец сползла с моего лица. Держать её больше не было сил, и я не стал пытаться.

Первым заговорил Шувалов.

– Александр, – сказал он, не оборачиваясь от окна, – я старый солдат. Я видел, как люди улыбаются через боль. И я видел, как… как Екатерина ведёт себя, когда что-то случилось и она пытается это скрыть.

Он повернулся и посмотрел на меня пронзительным взглядом.

– Ты бледный как полотно. Левая рука висит плетью. Екатерина весь десерт просидела так, будто на иголках. Ярослав вернулся из кухни с лицом человека, которого окатили холодной водой. И одна из твоих официантов куда-то пропала посреди вечера.

Глеб Дмитриевич перестал крутить бокал и поднял глаза на меня.

– Что произошло, боярин? – спросил он тихо, и в его голосе не было ни светской вежливости, ни застольного добродушия. Говорил воевода, привыкший получать доклады после боя.

Я оглядел собравшихся, а потом взглянул на столичного гостя.

– Я расскажу вам только из уважения к Екатерине, которая мне сильно помогла. Идёмте, – сказал я. – Лучше один раз увидеть.

Я пошёл к кухне, и они двинулись за мной. Варя, Тимка и Матвей уже стояли у входа – бледные, как полотна. Матвей судорожно мял в руках чистый фартук, не решаясь поднять на меня глаз, а Тимка, наоборот, во все глаза пялился на мое плечо, будто пытался осознать увиденное. Они то и дело переглядывались с Ярославом, безмолвно спрашивая: «Что теперь будет?». Официанты в углу и вовсе замерли, стараясь не отсвечивать и лишний раз не дышать.

Ярослав открыл дверь кухни и посторонился, пропуская всех внутрь.

Кухня выглядела так, как я её оставил. Мы с Екатериной убрали самое очевидное – подняли сковороду, собрали осколки посуды, но пол рассказывал свою историю лучше любых слов. Бурые разводы на камне, которые не оттирались мокрой тряпкой. След волочения от центра кухни к кладовке. И мой окровавленный китель, скомканный в углу, о котором я забыл в суматохе.

Шувалов остановился перед ним. Ткнул носком сапога в окровавленный рукав и посмотрел на меня.

Матвей, зашедший следом, вдруг резко отвернулся к окну и прикрыл рот ладонью. Тимка сделал шаг вперед, жадно вглядываясь в пятна на полу, будто пытался по ним восстановить ход драки. Варя так и осталась в дверях, вцепившись пальцами в косяк.

– Угрюмый, – позвал я.

Угрюмый вышел из тени у дальней стены, подошёл к кладовке, отодвинул засов и распахнул дверь.

Марго лежала на полу, связанная, с кляпом во рту. Из рассечённого виска натекла лужица крови, смешавшейся с засохшей карамелью на лице. Глаза были открыты, и в них горела такая злоба, что Тимка отступил на шаг.

Первые секунды никто не говорил. Потом Щука выдохнул сквозь зубы и шагнул вперёд. Лицо у него побелело, скулы заострились. Он смотрел на Марго, и в глазах его было то, от чего люди переходили на другую сторону улицы.

– С моей земли, – выдавил он, и голос его звучал так, будто горло перехватило удавкой. – Эта сука с моей земли. Я за неё поручился. Я её привёл.

Он сделал ещё шаг к кладовке, и я понял, что если его не остановить, Марго не доживёт до допроса. Щука сейчас был готов убивать и плевать ему было на свидетелей.

– Щука! – рявкнул я. – Стоять!

Он замер, но кулаки не разжал. Его трясло. Взгляд был стеклянный, упёртый в одну точку на шее Марго – туда, где билась жилка.

– Боярин, – прохрипел он, не глядя на меня. – Это мой косяк. Я эту гниль привел, я и вычищу. Дай мне минуту.

Он сделал ещё шаг. Матвей, стоявший рядом, шарахнулся в сторону, потому что от Щуки сейчас веяло смертью.

– Назад, – я шагнул ему наперерез, игнорируя боль в плече. – Мёртвая она бесполезна. Она знает заказчика. Если свернёшь ей шею сейчас – значит, работаешь на того, кто меня заказал.

Щука от моих слов дёрнулся, моргнул, и безумие в глазах начало отступать, сменяясь осознанием.

– Я… не работаю, – выдавил он. – Я за тебя, боярин. Ты знаешь.

– Знаю, поэтому оставь ее. Она живая нужна.

Тихон кивнул, выдохнул сквозь зубы и отступил назад.

Ратибор стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и молчал. Он просто смотрел на Марго тем спокойным оценивающим взглядом, каким бывалый воин осматривает пленного. Потом перевёл глаза на меня, на повязку, проступающую под рукавом, и чуть заметно кивнул – то ли мне, то ли своим мыслям.

– Профессионально работала, – сказал он ровным голосом. – Стилет, удар в шею, момент выбрала верный. Кто-то её хорошо натаскал.

Шувалов стоял неподвижно, глядя на связанную убийцу. По лицу его трудно было что-то прочитать, но я заметил, как он чуть сдвинулся, заслоняя собой Екатерину. Рефлекс старого вояки – прикрыть своих, даже когда опасность уже связана и лежит на полу.

Глеб Дмитриевич смотрел молча. Он был гостем в чужом доме. Ему хватило ума не лезть с советами.

– Это заказ, – сказал я. – И мы разберёмся, чей, а сейчас её нужно убрать отсюда.

Ломов уже справился с первым шоком и выпрямился, расправив плечи.

– Я забираю её. Пошлю за усилением и закрытой каретой. Допросим в Управе по всей строгости.

– Давайте сами, – встрял Ярослав, подавшись вперёд. – У меня ребята есть, быстрее расколют.

Ломов резко повернулся к нему.

– Самосуда не будет, – отрезал он, и в голосе начальника стражи зазвучал металл. – Я только что получил это место за то, что закон в городе работает. И ломать его на следующий же день не позволю. Она поедет в Управу, будет допрошена по правилам, и дело ляжет на бумагу с печатями.

Ярослав набычился и посмотрел на меня.

Я махнул рукой.

– Пусть забирает. Бумага с печатью стоит дороже признания, выбитого в подвале.

Ратибор чуть качнул головой – согласен.

Щука молчал. Стоял у стены, сжав челюсти так, что желваки ходили ходуном, и смотрел на Марго. В портовых кругах за такое извинениями не отделаешься. Ему теперь жить с этим, пока не расплатится.

– А тебе нужен лекарь, – сказал Ломов, кивнув на мой рукав. – Срочно.

– Не надо лекаря. Вы же не хотите лишнего шума, – Глеб Дмитриевич уже снимал кафтан и засучивал рукава. – Тащите иглу, нитку и чистую ткань. Я тридцать лет дружинников штопал в поле, и они потом ещё воевали. Справлюсь и с боярином.

Он посмотрел на меня с мрачной усмешкой.

– Садись, Александр. И скажи своему человеку, чтобы принёс вина. Будет больно.

Глеб Дмитриевич шил быстро и аккуратно, как человек, для которого игла с ниткой – такой же привычный инструмент, как меч. Я сидел на табурете, стиснув зубы, и смотрел в стену, пока воевода стягивал края раны короткими стежками.

– Ну, с боевым крещением, – хмыкнул Ярослав, стараясь разрядить обстановку, хотя сам морщился при каждом движении иглы, будто шили его. – Обычно дворяне получают первый шрам на дуэли или в походе, а ты – на собственной кухне. Оригинально. Будет что внукам рассказать: «Дедушка героически защищал тирамису».

Я хотел огрызнуться, но не смог – Глеб Дмитриевич затянул узел, и боль прострелила до самого затылка.

– Воды, – хрипло попросил я.

Варя тут же метнулась к ведру, набрала ковш и подскочила ко мне с чистым рушником, намереваясь вытереть испарину на моем лбу, но Екатерина оказалась быстрее. Она мягко, но властно перехватила рушник из рук официантки.

– Позволь, – сказала она ровным тоном, не терпящим возражений. – У тебя руки дрожат, ещё в рану залезешь.

Варя вспыхнула, сжала кулачки, но спорить с благородной не посмела. Отступила на шаг, буравя Екатерину взглядом, в котором читалась не только обида, но и злая ревность.

Екатерина, делая вид, что не замечает этого напряжения, аккуратно промокнула мне лоб и придержала плечо, помогая дяде. Варя, не желая сдаваться, сунула мне в здоровую руку ковш с водой, демонстративно обойдя Екатерину и едва не задев её локтем.

– Пей, Саша, – буркнула она настойчиво, вставая с другой стороны. – Тебе силы нужны.

Так я и сидел – с одной стороны княжна с платком, с другой Варя с водой, а над ними мрачный воевода с окровавленной иглой. Ярослав посмотрел на эту картину, на надутую Варю, на холодную Екатерину, и тихо присвистнул, качая головой. Похоже, он понял, что мои проблемы со стилетом – это только начало.

– Готово, – сказал Глеб Дмитриевич, затягивая последний узел и обрезая нить. – Две недели не махать этой рукой. Промывать и перевязывать каждый день чистой тряпкой. Если загноится – тогда уже лекарь.

– Благодарю, Глеб Дмитриевич.

Он помолчал, сматывая остатки нитки на катушку.

– Хороший был вечер, Александр. Несмотря на… это, – он кивнул в сторону кладовки. – Ты крепкий человек. Мне такие нравятся.

* * *

Ломов уехал полчаса назад – вместе с Марго, двумя стражниками и закрытой каретой, которую пригнали к заднему входу, чтобы ни одна живая душа на улице не увидела, кого везут. Марго молчала, глядя на всех из-под засохшей корки карамели и крови с такой ненавистью, что один из стражников перекрестился, грузя её в карету.

Теперь пора было прощаться.

Шувалов пожал мне здоровую руку у дверей, коротко и крепко, по-солдатски.

– Будь осторожнее, боярин. Следующий раз может повезти меньше.

– Следующего раза я постараюсь не допустить, Пётр Андреевич.

Он кивнул и вышел к карете.

Глеб Дмитриевич задержался у порога, посмотрел на меня и на племянницу, чуть усмехнулся в усы и вышел следом, ничего не сказав.

Екатерина задержалась.

Она стояла в дверях, закутавшись в меховую накидку, и свет фонаря у крыльца падал ей на лицо, отчего глаза казались темнее обычного.

– Вы мне должны, Александр, – сказала Екатерина, и в голосе её не было ни тени кокетства, только азарт игрока, у которого на руках внезапно оказался козырь. – За молчание перед гостями и помощь на кухне, а еще за ту тяжёлую скалку, в конце концов.

Я остановился и посмотрел ей прямо в глаза. Она не отвела взгляд.

– Долги я плачу, Екатерина Андреевна, – сказал я спокойно. – Всегда. Называйте цену.

Она чуть прищурилась.

– Ужин. У нас в особняке Шувалова. Послезавтра, к восьми. Дядя будет, Пётр Андреевич тоже, но лишних ушей не ждите. Я хочу услышать, как именно вы творите свою… «кухонную магию».

Я мысленно вздохнул. Меньше всего мне сейчас хотелось тратить вечер на разговоры со столичными гостями. У меня война на пороге, а им подавай развлечения. Но она помогла, и это факт. Если откажу – решит, что я не плачу по долгам. Репутация – тоже оружие, и разбрасываться ею не стоит.

– Хотите правды? – переспросил я с лёгкой иронией. – Уверены? Она может испортить аппетит.