Текст книги "Шеф с системой. Экспансия (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Он откинулся назад и развёл руками.

– Порядок держится на контроле, господа. На том, что мы знаем, кто что везёт, продаёт и покупает. Веверин создаёт систему, которая этот контроль обходит и посадник ему потворствует.

Савельев медленно покачал головой.

– Я думал, он просто повар. Трактирщик, который хорошо готовит.

– Он не просто повар, Прокоп Данилович. Он – разрушитель. Всего, на чём этот город стоит. Торговых уставов, цеховых правил, самого порядка вещей. И пока он сидит за плечом у Михаила Игнатьевича, нашёптывает ему свои идеи – нам всем грозит беда.

– Надо что-то делать, – Рогов стукнул кулаком по подлокотнику. – Нельзя же просто сидеть и смотреть!

– Делать – что? – Белозёров пожал плечами. – Идти к посаднику? Жаловаться на его любимца? Он вас выслушает, покивает, а потом выставит за дверь. Идти на Вече? Вече пока на стороне Михаила Игнатьевича – или, по крайней мере, не против него.

Ухов посмотрел на него исподлобья.

– Ты что-то знаешь, Еремей Захарович. Что-то, чего не говоришь.

Белозёров выдержал его взгляд.

– Я знаю многое, Фёдор Лукич, но не всем знанием стоит делиться. Скажу одно: события уже запущены. Очень скоро в этом городе всё изменится. Вопрос только в том, на чьей стороне вы окажетесь, когда это случится.

Гости переглянулись. В их глазах Белозёров наконец увидел готовность встать на сторону того, кто пообещает им вернуть старый, понятный, удобный мир.

– Мы с тобой, Еремей Захарович, – сказал наконец Савельев. – Что бы ты ни задумал – мы с тобой.

Остальные закивали.

Белозёров улыбнулся и поднял чашку с остывшим сбитнем.

– За старые времена, господа, и за то, чтобы они вернулись.

Чашки сошлись с глухим стуком.

* * *

Вершинин приехал на следующий день, к обеду.

Белозёров как раз заканчивал трапезу, когда слуга доложил о госте. Илья Петрович Вершинин – член Совета господ, один из тех, кто решал, какие вопросы выносить на Вече, а какие хоронить в бумагах. Человек, который последние двадцать лет держался подчёркнуто в стороне от Белозёрова.

И вот он сидит в кресле напротив, пьёт сбитень и смотрит на Еремея Захаровича так, будто видит его впервые в жизни.

– Не ожидал тебя у себя, Илья Петрович, – сказал Белозёров, когда молчание затянулось. – Чем обязан?

Вершинин поставил чашку на стол.

– Совет собирался сегодня утром, – сказал он. – Без посадника. Обсуждали… положение дел.

– И как положение дел?

– Плохое, – Вершинин не стал ходить вокруг да около. – Михаил Игнатьевич потерял берега. Указ о Слободке, усиленные патрули, аресты без суда и следствия. Вече недовольно.

– Мне ли не знать, – Белозёров кивнул. – Моих людей тоже хватают.

– Знаю. Потому и пришёл.

Вершинин помолчал, собираясь с мыслями.

– Совет принял решение, Еремей Захарович. Не единогласно, но большинством. Мы больше не поддерживаем посадника. Если дело дойдёт до Веча – мы будем голосовать против него.

Белозёров не шевельнулся.

– Это серьёзное заявление, Илья Петрович.

– Серьёзные времена. Мы не хотим смуты и крови. Мы хотим, чтобы всё было как раньше. По правилам. А Михаил Игнатьевич эти правила рушит.

– И вы решили прийти ко мне.

– А к кому ещё? – Вершинин развёл руками. – Ты – единственный, кто не боится ему противостоять и у кого есть силы и средства. Вече это понимает. Пришло время определяться, на чьей мы стороне.

Он наклонился вперёд, глядя Белозёрову в глаза.

– Мы – на твоей, Еремей Захарович. Я пришёл сказать тебе это от имени Совета. Что бы ты ни задумал – мы поддержим. Когда придёт время действовать – мы будем рядом.

Белозёров некоторое время молчал, а потом просто кивнул так, словно это и должно было случиться.

– Благодарю за доверие, Илья Петрович, – сказал Белозёров наконец. – Передай Совету: я ценю это и не подведу.

– Я знал, что ты так скажешь, – Вершинин поднялся. – Потому и приехал сам, а не послал кого-нибудь.

Он направился к двери, но на пороге обернулся.

– Я никогда не думал, что приду к тебе, Еремей Захарович. Никогда. Но Михаил Игнатьевич не оставил нам выбора.

– Времена меняются, Илья Петрович. Люди – тоже.

Вершинин кивнул и вышел.

Белозёров остался один. Он подошёл к окну и посмотрел на дневной город. Солнце стояло высоко, по улицам сновали люди, где-то кричал торговец, расхваливая товар.

Совет принял сторону. Вече готово голосовать против посадника. Михаил Игнатьевич ещё сидит в своём кабинете, но он уже один.

А ведь Вершинин даже не знает про ревизора. Никто из них не знает. Они пришли к Белозёрову сами, по своей воле, потому что испугались перемен и захотели вернуть старый порядок.

Никто не узнает, что колесо закрутилось гораздо раньше, что письмо ушло в Княжеград ещё до того, как Совет собрался на своё тайное заседание.

Пусть думают. Главное – результат.

А результат уже близко.

Глава 20

Шпион ушёл, унося в кармане горсть серебра.

Михаил Игнатьевич остался один. Сидел за столом, сложив руки перед собой, и смотрел на догорающую свечу. Воск стекал по подсвечнику, собираясь внизу мутной лужицей.

Илья Петрович Вершинин человек, которого Михаил Игнатьевич знал много лет. С которым пил на свадьбах и поминках, спорил на заседаниях Веча, делил радости и горести городской жизни.

Сегодня днём этот человек поехал к Белозёрову. Пробыл час, может, больше. О чём говорили неизвестно, но догадаться нетрудно, учитывая что Вершинин к Белозерову не приближался никогда.

Посадник поднялся из-за стола и подошёл к окну. За стеклом темнел вечерний город.

Только вчера он ещё был хозяином этого города, а сегодня похоже, что уже нет.

Михаил Игнатьевич налил себе вина из кувшина, который стоял на столе и выпил одним глотком, не чувствуя вкуса.

Вече потеряно. Он понял это сразу, как только шпион назвал имена. Вершинин – это мнение старых родов. Позиция тех, кто веками решал судьбу города. Если Вершинин поехал к Белозёрову – значит, Совет уже всё решил. Без него.

Они выбрали нового хозяина и теперь будут ждать момента, чтобы объявить об этом вслух.

Посадник снова налил вина. На этот раз пил медленно, давая себе время подумать.

Двенадцать лет он служил этому городу, а не своему карману. Строил дороги, укреплял стены, судил по справедливости, защищал слабых от сильных. Не всегда получалось, но он старался.

И вот такая награда. Стоило ему один раз попытаться изменить застывший порядок, сделать что-то новое, дать шанс тем, кто его никогда не имел – и старые волки тут же сбились в стаю. Зарычали, оскалились, побежали искать нового вожака.

Конечно, Белозёров. Кто ещё мог стоять за всем этим? Крысолов, покушение на Веверина, отравление свидетельницы, побег Воронова – всё вело к нему. Михаил Игнатьевич знал это, но не мог доказать. Теперь уже и не нужно доказывать. Белозёров победил без всяких доказательств – просто потому, что умел говорить нужные слова нужным людям.

Посадник отставил бокал и посмотрел на свои руки. Эти руки ещё могут держать меч, подписывать указы и сжаться в кулаки наконец!

Пусть Вече отвернулось, но он будет драться до конца, потому что сдаться – значит признать, что они правы. Что старый порядок лучше нового, а безродные должны знать своё место.

Нет. Он найдёт способ. Всегда находил.

Михаил Игнатьевич допил вино и поставил бокал на стол.

Сначала нужно спасти то, что ещё можно спасти и подготовиться к осаде.

Он подошёл к двери и распахнул её.

– Ломова ко мне, – бросил он стражнику в коридоре. – Немедленно.

Ломов явился через несколько минут.

Вошёл быстро, по-военному, остановился у порога. Лицо напряжённое, глаза настороженные – видно, почуял, что дело серьёзное.

– Вызывали, Михаил Игнатьевич.

– Закрой дверь и сядь.

Ломов закрыл дверь, но садиться не стал. Остался стоять.

Посадник не стал тянуть.

– Марго. Девка, которая на Веверина покушалась. Она ещё в подвалах?

– Там, – Ломов кивнул. – Под охраной, как вы приказали. Кормим, поим, лекарь заходит раз в день. Оклемалась почти, даже разговаривает нормально.

– Забирай её оттуда. Сейчас же.

Ломов моргнул. На его лице появилась растерянность..

– Забирать? Куда? Управа – самое надёжное место в городе. Тут стены толстые, охрана круглые сутки, мышь не проскочит.

– Управа скоро будет не моя, Анатолий.

Ломов смотрел на него, и посадник видел, как до начальника стражи доходит смысл сказанного.

– Что случилось? – голос Ломова стал глухим.

– Вершинин сегодня ездил к Белозёрову. Ты понимаешь, что это значит?

Ломов понимал. По его лицу было видно, что понимал.

– Суки, – процедил он сквозь зубы. – Продажные суки. Вы столько лет…

– Не важно, – оборвал посадник. – Важно то, что завтра или послезавтра они соберут Вече и попытаются меня снять. Когда это случится – Управа перейдёт к новому посаднику. Со всем, что в ней есть. Включая свидетельницу.

– Марго, – Ломов кивнул, уже понимая.

– Марго. Единственная живая ниточка к этому ублюдку. Крысолов мёртв, Воронов сбежал. Она – всё, что у нас осталось. Если Белозёров до неё доберётся…

– Не доберётся, – Ломов шагнул вперёд. – Куда везти?

Посадник помолчал, обдумывая варианты.

– К Веверину сходи и споси. Этот… – он усмехнулся, – … этот парень умеет защищать своё и голова у него работает. Поговори с ним, посоветуйся. Может, у него есть идеи, куда её спрятать понадёжнее. В ту же Бобровку, к брату – там её точно искать не станут.

– Сделаю, – Ломов кивнул. – Сегодня ночью вывезу, пока темно. Никто не увидит.

– Хорошо.

Ломов развернулся к двери, но на полпути остановился. Обернулся.

– Михаил Игнатьевич.

– Что?

– Если они вас снимут… что тогда?

Посадник посмотрел на человека, который служил ему верой и правдой. Который стоял рядом в самые тяжёлые дни, не предал и не усомнился.

– Тогда ты будешь свободен от присяги, Анатолий. Сможешь служить новому хозяину или уйти – как захочешь.

– Я спрашиваю не про себя.

– Знаю, – посадник кивнул. – Я буду драться, Анатолий. Не я это начал. Они думают, что уже победили. Пусть думают. У меня ещё есть козыри.

– Какие?

– Скоро узнаешь, а пока – делай, что сказано. Забирай девку и вези в Бобровку или куда Веверин посоветует. И держи язык за зубами.

Ломов кивнул и вышел.

Михаил Игнатьевич остался один. Посидел ещё минуту, глядя на закрытую дверь. Потом тяжело поднялся из-за стола и подошёл к шкафу, где висели ключи.

Связка была старой. Некоторые ключи он не использовал годами, некоторые – десятилетиями. Сейчас ему нужен был один длинный, с витой головкой, почерневший от времени.

Ключ от архива.

Коридоры Управы были пусты в этот час.

Михаил Игнатьевич шёл по ним, держа в руке масляный фонарь. Пламя качалось, отбрасывая на стены пляшущие тени. Шаги гулко отдавались в тишине.

Мысли крутились в голове, наползая одна на другую.

Играть по правилам больше нет смысла. Он это понял ещё там, в кабинете, глядя на догорающую свечу. Правила существуют для тех, кто в них верит. Белозёров и его новые друзья из Совета не верят ни во что, кроме собственной выгоды. Они используют правила как оружие – бьют ими врагов и отбрасывают, когда те становятся неудобны.

Значит, нужно найти другое оружие. Такое, против которого их правила не работают.

Посадник спустился по лестнице на первый ярус, потом на второй. Здесь уже было темнее – факелы на стенах горели через один, пахло сыростью и плесенью. Редкие двери вели в кладовые и чуланы, набитые старым хламом, который никто не разбирал десятилетиями.

Но ему было нужно ещё ниже.

В конце коридора пряталась узкая дверь, обитая железом. Михаил Игнатьевич остановился перед ней и вытащил связку ключей.

За дверью была лестница, уходящая вниз.

Посадник начал спускаться. Стены сужались, потолок нависал всё ниже. Воздух становился тяжёлым, затхлым, пропитанным запахом старой бумаги.

Городской архив.

Сюда не заглядывали десятилетиями. Может, дольше. Когда Михаил Игнатьевич только стал посадником, старый архивариус показал ему это место и объяснил, что здесь хранится. История города, записанная на пергаменте и бересте. Указы прежних посадников, договоры с князьями, решения Веча за последние триста лет. Всё, что делало Вольный Град – Вольным Градом.

Тогда посадник спустился сюда один раз, огляделся и ушёл. Пыльные сундуки, полуслепой старик-хранитель, все это казалось ненужным. Прошлое, которое никому не интересно.

Теперь он думал иначе.

В прошлом скрывалось оружие. Он знал это, чувствовал. Где-то в этих сундуках лежала бумага, которая могла сломать игру Белозёрову и заставить его прихвостней подавиться собственной победой.

Нужно только найти.

Лестница кончилась. Михаил Игнатьевич оказался в низком, сводчатом помещении, заставленном сундуками и полками. Пыль лежала везде – на крышках, на полу, на редких столах, за которыми когда-то работали переписчики.

В самом дальнем углу, за горой ветхих свитков, горел огонёк.

Посадник шагнул вперёд, поднимая фонарь повыше. Свет выхватил из темноты согнутую фигуру за столом – старик, худой как скелет, в засаленном кафтане. Седые волосы торчали клочьями, пальцы, покрытые старческими пятнами, перебирали страницы древней книги.

Тот самый Архивариус все еще работал здесь. Он приходил и уходил когда хотел.

Старик поднял голову на звук шагов. Прищурился, пытаясь разглядеть пришельца в темноте.

– Кто здесь? – голос был скрипучим, надтреснутым. – Кого принесло в мою берлогу?

– Это я, старик, – Михаил Игнатьевич вышел на свет. – Мишка.

Архивариус моргнул. Потом медленно, кряхтя, поднялся со своего табурета и поклонился.

– Михаил Игнатьевич. Вот уж не чаял… Думал никогда в архивах не покажитесь.

– Я тоже так думал, – посадник поставил фонарь на стол и огляделся. – Мне нужна твоя помощь.

– Моя? – старик хихикнул беззубым ртом. – Какая от меня помощь? Я тут только пыль стерегу да мышей кормлю.

– Ты стережёшь память города.

Архивариус замолчал и посмотрел на посадника внимательным взглядом. Михаил Игнатьевич вдруг понял, что глаза у старика вовсе не слепые..

– Память города, – повторил архивариус медленно. – Да, это верно. Память и есть. Что вам нужно, Михаил Игнатьевич? Зачем спустились в мой склеп?

Посадник сел на табурет напротив старика. Помолчал, собираясь с мыслями.

– Мне нужно найти одну бумагу, – сказал он наконец. – Очень старую. Очень важную.

– Какую именно?

– Ту, которая всё изменит.

Архивариус слушал внимательно, склонив голову набок.

Михаил Игнатьевич говорил тихо. Не потому что боялся чужих ушей – здесь, в этом склепе, их точно не было. Просто слова, которые он произносил, требовали тишины. Они были слишком тяжёлыми для громкого голоса.

Когда посадник закончил, старик долго молчал. Он сидел неподвижно, глядя куда-то сквозь Михаила Игнатьевича, и пальцы его, лежавшие на столе, мелко подрагивали.

– Вы понимаете, о чём просите? – спросил он дрожащим голосом.

– Понимаю.

– Михаил Игнатьевич… – архивариус сглотнул, кадык дёрнулся на тощей шее. – Да ведь это… Это же устои порушит. Вече взвоет. Этим правом лет двести никто не пользовался. Может, и больше.

– Знаю.

– Город на дыбы встанет! Купцы, бояре, Совет – все против вас пойдут! Это же…

– Старик, – посадник перебил его. – Вече мне больше не указ. Совет меня уже предал. Купцы и бояре выбрали нового хозяина. Мне нечего терять.

Архивариус смотрел на него расширенными глазами. Руки его, до этого просто дрожавшие, теперь тряслись так, что было слышно, как ногти стучат по столешнице.

– Но если вы это сделаете…

– Если я это сделаю – они пожалеют, что связались со мной. Все. До единого.

Архивариус медленно перекрестился. Потом ещё раз. Губы его беззвучно шевелились – молился или проклинал, не разобрать.

– Найдёшь? – спросил посадник.

Старик закрыл глаза. Посидел так несколько секунд, будто собираясь с силами. Потом открыл и посмотрел на Михаила Игнатьевича без страха.

– Найду, – сказал он. – Если оно ещё существует – найду. Но мне нужно время.

– Сколько?

– До утра. Может, дольше. Свитки времён прадедов… они в самых дальних сундуках. Там всё перепутано, переложено. Крысы погрызли половину. Но я найду, Михаил Игнатьевич. Если оно есть – найду.

– К утру нужная бумага должна лежать у меня на столе, – посадник поднялся. – Это не просьба.

– Понял.

Архивариус тоже встал – с трудом, опираясь на край стола. Кости его хрустнули, спина согнулась ещё сильнее. Он взял со стола тусклую свечу и поковылял к дальней стене, где громоздились древние сундуки, покрытые слоем пыли в палец толщиной.

Михаил Игнатьевич смотрел ему вслед.

Старик остановился у первого сундука, откинул крышку, запустил руки и начал перебирать содержимое, бормоча что-то себе под нос.

Посадник не уходил. Стоял в темноте подвала, слушая шорох пергамента и бормотание старика.

Он знал, что проиграл битву за город.

Пусть думают, что победили, радуются и строят планы на будущее.

Он им это будущее сломает одним правом, о котором все давно забыли.

Если старик найдёт то, что нужно – а он найдёт, должен найти – Белозёров и его прихвостни узнают, что такое настоящая война.

Михаил Игнатьевич развернулся и пошёл к лестнице. Он знал одно: если ему суждено упасть – он упадёт так громко, что этот город будет помнить ещё сто лет.

Глава 21

Утро выдалось морозным и ясным.

Я стоял на крыльце трактира и смотрел на свою армию. Три десятка пацанов от двенадцати до пятнадцати лет толпились во дворе, переминаясь с ноги на ногу и дыша паром. Обычные слободские и портовые мальчишки – в тулупчиках и валенках, с румяными щеками и любопытными глазами. Толкались, перешёптывались, хихикали. Некоторые знали друг друга, некоторые – нет, но все смотрели на меня с одинаковым интересом.

Угрюмый и Щука обошли дворы, поговорили с родителями, объяснили, что к чему. Работа честная, деньги заплатим и опасности никакой. Матери поворчали для порядка, но отпустили – лишний медяк в семье никогда не помешает.

– Значит так, – я прошёлся вдоль толпы. – Меня зовут Александр Веверин. Хозяин этого трактира. Сегодня вы начинаете работать. За хорошую работу и платить буду хорошо.

По толпе прошёл оживлённый шёпоток.

– Каждый из вас получит стопку вот таких листовок, – я поднял над головой лист с нарисованным кругом пиццы и крупными буквами внизу. – На них написано, что такое пицца и как её заказать в трактире «Веверин». Ваша задача – раздать эти листовки по всему городу. Раздавать тем, у кого есть деньги. Приказчикам в лавках, слугам в богатых домах, купцам на торгу.

– А если не возьмут? – спросил вихрастый паренёк из первого ряда.

– Возьмут. Вы подходите вежливо, говорите: «Добрый день, это из трактира Веверина, угощаем новостями». Протягиваете листовку, кланяетесь и идёте дальше. Не кидаете, не суёте насильно, не хамите. Вежливо и с улыбкой. Кто нахамит или устроит драку – вылетит и больше работы не получит. Ясно?

– Ясно! – хор голосов получился дружнее.

Я достал из кармана кошель и потряс им. Звякнуло серебро.

– Каждый получит часть денег сейчас, а остальное – вечером, когда вернётесь с пустыми руками. Кто принесёт обратно больше половины нераздаными – получит меньше. Кто потеряет листовки или продаст на растопку – не получит ничего и больше сюда не придёт. Вопросы?

Вопросов не было. Глаза у пацанов загорелись.

В стороне, у забора, стояли Угрюмый и Щука. Рядом с ними – пятеро их людей, которые знали город как свои пять пальцев.

– Угрюмый, – я кивнул ему. – Давай.

Тот шагнул вперёд.

– Так, орлы, слушаем внимательно, – голос у него был весёлый. – Сейчас разбиваемся по шестеро. Каждой группе – свой район. Не толкаемся, не шумим, делаем всё как боярин сказал. Старшие покажут дорогу и присмотрят, чтобы никто вас не обидел. Всё понятно?

– Понятно! – пацаны закивали.

Щука добавил, чуть усмехнувшись:

– И матерям потом не жалуйтесь, что устали. Сами напросились – сами и работайте. Кто хорошо себя покажет, того и завтра позовём.

Люди Угрюмого и Щуки начали разбивать ребят на группы. Делали это спокойно, без крика – кого за плечо придержали, кому рукой махнули, куда идти. Пацаны слушались охотно.

Я тем временем подозвал своих – Антона, Сеньку, Федьку и Лёшку. Они стояли чуть в стороне и смотрели на происходящее с интересом.

– Вы четверо – старшие, – сказал я им. – Каждый берёт под себя одну-две группы. Не командуете – присматриваете. Следите, чтобы пацаны не разбежались, не заблудились и не нарвались на неприятности. Если что-то пойдёт не так – сразу ко мне или к Угрюмому. Справитесь?

– Справимся, – Антон кивнул за всех.

Через десять минут двор опустел. Пацаны разбежались по городу, унося с собой стопки листовок. Мои ребята ушли с ними.

Угрюмый подошёл ко мне.

– Тридцать ребят, – сказал он. – Думаешь, хватит?

– На первый раз – хватит. Посмотрим, как сработают. Если нормально – завтра добавим ещё.

– Мои по маршрутам раскинуты. Если кто из чужих сунется – разберёмся.

– Только без лишнего.

– Само собой.

– Саша, – голос Щуки. – Ты куда сейчас?

– К Елизарову. Дело есть.

– Подстраховка нужна?

– Нет. Елизаров свой.

Угрюмый кивнул. Я накинул тулуп и двинулся к центру. День обещал быть длинным.

* * *

Слуга провёл меня через просторные сени особняка Елизарова в кабинет на втором этаже. Данила Петрович сидел за столом, заваленным бумагами, и смотрел на меня таким взглядом, каким смотрят на человека, который задолжал денег и не отдаёт. Губы поджаты, брови сведены, пальцы барабанят по столешнице.

– Явился, – сказал он вместо приветствия. – А я уж думал, ты в столицу сбежал.

– Здравствуй, Данила Петрович.

– Здравствуй, здравствуй. Два дня, Веверин. Два дня я тебя жду. Туши лежат, все потребное закуплено, ящики готовы, мужики без дела слоняются – а тебя нет. Ты хоть понимаешь, сколько это стоит?

Я молча прошёл к столу и сел на стул напротив. Елизаров продолжал сверлить меня взглядом.

– Я человек терпеливый, – продолжал он. – Но когда мне обещают и не делают – терпение кончается. Мы договорились, Веверин. Ты дал слово. А слово для купца – это…

– Данила Петрович, – я поднял руку, останавливая его. – Ты слышал, что на меня было покушение?

Он осёкся.

– Какое покушение?

– В моём трактире. На открытии. Нож в спину, прямо на кухне.Я тогда никому не сказал, потому что марку надо держать.

Елизаров моргнул. Пальцы перестали барабанить.

– Я ничего такого не слышал, – сказал он медленно. – Каким образом?

– Марго помнишь? Официантку? Наёмницей оказалась. Думаю, что Белозеров подослал, но доказательств нет. Ударила ножом, пока я тирамису собирал. Выжил чудом – Екатерина Вяземская предупредить успела.

– Мать твою… – Елизаров откинулся на спинку кресла. – И ты молчал?

– Некогда было говорить. После покушения наёмницу взяли, а потом её отравили прямо в подвале Управы. Я варил противоядие из подручных средств, чтобы ее вытащить. Она заговорила. Потом мы с посадником ездили брать посредника, который за всем этим стоит.

Елизаров слушал молча, не перебивая.

– Человека мы не взяли, – продолжал я. – Он сдох раньше, чем мы до него добрались. Зато нашли мальчишку девяти лет, которого этот ублюдок держал в яме под мельницей. Как заложника. Брат той самой наёмницы. Пацан умирал от чахотки. Я остался его вытаскивать.

– Веверин…

– Подожди. Ночью я пошёл в лес за травами для лекарства. Зимой, в мороз, в Чёртову падь. Там на нас напала волчья стая. Голов восемь, может, больше. Вожака я чеканом отоварил, остальных – мои люди. Двое раненых. Потом до утра варил зелье в церковной просвирне, вместе с местным попом и деревенским пропойцей. Мальчишку мы вытащили.

Я замолчал. Елизаров смотрел на меня так, будто видел впервые.

– И всё это, – добавил я, – из-за Белозёрова. Так что извини, Данила Петрович, что не пришёл вовремя. Был занят.

Елизаров провёл ладонью по лицу.

– Чёрт, – сказал он наконец. – Веверин, я ж не знал. Думал – загулял или забил на дело. А тут такое…

– Рану показать? На плече, от ножа. Или позвать Ярослава Соколова, он подтвердит. Он был со мной в том лесу.

– Княжич Соколов?

– Он самый.

Елизаров помолчал. Потом встал, подошёл к шкафу в углу и достал оттуда кувшин и две чарки. Налил обе до краёв, одну подвинул мне.

– Пей, – сказал он. – И я выпью. За то, что ты живой.

Мы выпили. Вино было хорошим – терпким, с приятным послевкусием. Елизаров знал толк в своём товаре.

– Значит, Белозёров, – купец поставил чарку на стол. – Я слышал, что он тебя не любит. Но чтобы убийц подсылать…

– Так.

– И посадник в курсе?

– В курсе, но он пока вслух не говорит, что это Белозеров. Сам понимаешь почему. Я тебе все это рассказываю, чтобы ты ничего про меня такого не думал. Надо ли говорить что мой рассказ только для твоих ушей?

Елизаров покачал головой.

– Веверин, я тебя уже за разгильдяя держал, когда ты не явился и пропал. Думал – молодой, борзый, язык без костей, а как до дела дойдёт – в кусты. А ты, выходит…

– Выходит, – я пожал плечами. – Так что насчёт хамона, Данила Петрович? Туши ещё годятся?

Он усмехнулся.

– Годятся. Ледник у меня хороший, там и месяц пролежат. Когда начнём?

– Сегодня. Прямо сейчас, если ты не против.

Елизаров встал и расхохотался.

– Не против. Вот теперь я вижу, что связался с правильным человеком. Ох, Сашка. Ну и жизнь ты живешь. Пока внукам рассказывать все будешь они у тебя постареют. Пошли, покажу, что приготовил. И расскажешь по дороге, как ты того вожака чеканом завалил. Люблю такие истории.

Мы вышли из кабинета, и я поймал себя на мысли, что этот день начался лучше, чем я ожидал.

* * *

Склад Елизарова встретил меня прохладой.

Просторное помещение с толстыми каменными стенами держало холод идеально. Вдоль стен тянулись прочные стеллажи, в углу громоздились мешки, а в центре, на длинных дубовых столах, лежали окорока. Два десятка отборных задних свиных ног.

Я подошёл ближе, чувствуя, как просыпается профессиональный азарт. Мясо было великолепным. Глубокий, рубиново-красный цвет мышечных волокон перемежался тонкими, как паутинка, прожилками жира – идеальная мраморность. Край каждого окорока венчал толстый слой белоснежного, плотного сала, которое при правильной ферментации приобретёт тот самый привкус и будет таять на языке. Свежий, чуть сладковатый запах качественной свинины говорил о том, что животные питались зерном, а кровь спустили безупречно.

– Ну как? – Елизаров стоял рядом, скрестив руки на груди.

– Идеально, Данила Петрович, – я с уважением похлопал по плотному, пружинящему мясу. – Лучше и желать нельзя. Соль?

Купец кивнул, и его мужики развязали мешки. Я зачерпнул горсть крупной, морской соли, пахнущей йодом. Мелкая соль для хамона – верная смерть: она просто сожжёт верхний слой мяса, запечатает влагу внутри, и окорок сгниёт, а крупная, будет вытягивать воду медленно и верно.

– Ящики готовы, – купец указал на ряд сколоченных широких дубовых коробов.

– Начинаем, – я засучил рукава.

Я работал вместе с мужиками, показывая всё на личном примере. Сначала каждый окорок нужно было как следует промассировать, с силой выдавливая остатки сукровицы у кости, чтобы внутри не осталось ни капли лишней влаги, способной вызвать гниение.

Затем мы сыпали на дно ящика толстую, в три пальца, подушку из соли. Свиные ноги ложились на это ложе кожей вниз, а дальше начиналось главное: мы засыпали их солью так, чтобы она покрывала мясо полностью, забивалась в каждую складочку, образуя плотный белый саркофаг. Соль скрипела и хрустела под пальцами, руки быстро покраснели, но я не позволял халтурить ни себе, ни помощникам. Каждый окорок должен быть похоронен под этим сугробом без единого зазора.

К полудню мы закончили. Два десятка ящиков стояли ровными рядами.

– Мужики, перерыв, – скомандовал Елизаров, видя, что дело сделано. – Идите, погрейтесь.

Работники с облегчением потянулись к выходу, потирая и дыша на замёрзшие ладони.

– Всё, как договаривались, Александр, – купец посмотрел на ящики. – Сроки я помню. Две недели на всё про всё.

– Две недели, Данила Петрович, – подтвердил я. – Я проконтролирую каждый этап сам. Оставь меня на пару минут, хочу ещё раз укладку проверить перед тем, как крышки закроем.

Он коротко кивнул и зашагал к дверям.

Дождавшись, пока за ним закроется дубовая дверь, я подошёл к ящикам. Положил онемевшие ладони на шершавое холодное дерево и закрыл глаза. Времени на естественную сушку и вяленье у нас не было, но у меня был козырь, ломающий законы природы.

Система, активировать навык.

Интерфейс привычно развернулся перед внутренним взором. Я мысленно выделил все двадцать объектов.

Навык «Энзимное ускорение (I ранг)» активирован.

Целей: 20.

Эффект: Ускорение естественных процессов созревания/брожения.

Коэффициент времени: ×20. Формирование премиального вкусового профиля.

Время до готовности: 14 дней.

Я покачнулся, почувствовав, как сила резко уходит из тела. Голова закружилась, в висках болезненно застучало, но я устоял на ногах, вцепившись пальцами в края ящика. Никаких видимых магических эффектов не было, но я кожей чувствовал, как меняется структура мяса под толщей соли. Энзимы начали свою невидимую работу, расщепляя белки и жиры с бешеной скоростью. Процессы, на которые природа тратит долгие месяцы, ускорились.

Я отнял руки от дерева и тяжело выдохнул.

Две недели и в этом городе появится деликатес, который перевернёт местные гастрономические порядки.

* * *

Домой я вернулся затемно.

Уставший, замёрзший, но довольный. День выдался длинным – сначала построение курьерской армии, потом разговор с Елизаровым, потом работа на складе до ломоты в спине. Зато теперь двадцать ящиков с будущим хамоном стояли в холодном погребе, а по городу бегали три десятка пацанов с листовками. Маркетинг и производство – два столпа любого бизнеса.

Дома было тепло и пахло едой. Варя хозяйничала на кухне – я слышал, как она командует Матвеем и гремит посудой. Хорошо.

Я скинул тулуп, стянул сапоги и только собрался подняться к себе, когда в дверь чёрного хода, который выходил во двор, постучали.

Три коротких удара, пауза, ещё два. Условный сигнал, который знали только свои.

Я нахмурился и пошёл открывать.

На пороге стоял Ломов. Лицо его было усталое и серое, будто он не спал несколько ночей подряд.

– Анатолий, – я отступил, пропуская его внутрь. – Не ожидал. Случилось что?

Ломов вошёл, огляделся по сторонам. Убедился, что мы одни, и только тогда откинул капюшон.

– Случилось, – сказал он глухо. – Александр, нам надо поговорить.

Я провёл его в маленькую комнату за кухней, которую использовал как кабинет. Закрыл дверь, зажёг свечу. Ломов сел на табурет и несколько секунд молчал, собираясь с мыслями.

– Марго, – сказал он наконец. – Девка, которая на тебя покушалась. Она ещё в подвалах Управы.

– Знаю. И что?

– Михаил Игнатьевич велел её оттуда забрать. Срочно.

Я почувствовал, как что-то холодное шевельнулось в груди. Посадник приказывает вывезти свидетельницу из собственной крепости. Это могло означать только одно.