Текст книги "Шеф с системой. Экспансия (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

– Эмульсия, – поправил Веверин.

– Вот. Эту самую. Хочу варить её. Для тебя, для батюшки, для всех, кому нужно. Только научи.

Веверин молчал. Потом медленно, с трудом поднялся с лавки. Подошёл к Анисиму и посмотрел ему в глаза, будто заглядывал в самую душу.

– Куб вычистишь, – сказал он наконец. – Песком, золой, до золотого блеска. Чтобы ни капли старой дряни не осталось.

– Вычищу.

– Змеевик продуешь и прокипятишь. Стыки перепаяешь – у тебя там течёт в двух местах.

– Сделаю.

– И если я узнаю, что ты хоть раз приложился к бутылке…

– Не приложусь.

Веверин кивнул и протянул руку.

Анисим смотрел на эту окровавленную, грязную руку человека, который только что убил смерть.

И пожал её.

– Добро, – сказал Веверин. – Завтра начнём. А сейчас – спать. Все.

Он развернулся и побрёл к стене, где уже устроились раненые дружинники и княжич. Рухнул на какие-то мешки и мгновенно отключился.

Анисим остался стоять у своего куба. Положил на него обе ладони – горячий металл грел руки и душу.

– Слышишь, – прошептал он меди. – Слышишь, старый? Мы с тобой теперь жизнь варить будем. Не смерть – жизнь.

Медь молчала, но Анисиму показалось, что она стала чуть теплее под его ладонями.

А может, это просто жар от печи.

Глава 18

Я проснулся от тишины.

Это было странно – просыпаться от отсутствия звука? Но именно тишина разбудила меня, заставила открыть глаза и несколько секунд лежать неподвижно, пытаясь понять, что не так.

А потом понял. Мишка больше не хрипел.

Я резко сел, и тело тут же напомнило о вчерашнем. Плечо взвыло, мышцы заныли, голова загудела от резкого движения, но это было неважно. Важен был тот, кто лежал на лавке у стены.

Мишка спал по-настоящему, а не метался в бреду и не выгибался в судорогах, хватая ртом воздух. Его грудь поднималась и опускалась спокойно. Лицо всё ещё было бледным, под глазами залегли тёмные круги, но губы… Губы были розовыми как у живого человека.

Он дышал свободно, будто никакой чахотки и не было.

– Не помер, – голос Панкрата заставил меня обернуться.

Священник сидел в углу на перевёрнутой бадье, огромный и неподвижный, как каменный идол. Судя по красным глазам и серому лицу, он не спал всю ночь. Просто сидел и смотрел. На мальчишку, на меня, на остывший куб и обдумывал всё то, что случилось в этой просвирне несколько часов назад.

– Не умер, – повторил Панкрат. – Я думал – помрёт к утру. Даже отходную дочитать хотел, когда ты отключился, а он возьми и задыши ровно. Под утро уже, когда петухи загорлопанили.

Я потёр лицо ладонями, прогоняя остатки сна.

– Жар есть?

– Щупал. Жар спал.

– Кашель?

– Один раз закашлялся, под утро, но сухо, без крови.

Без крови. Значит, эмульсия работала. Живица запечатывала раны изнутри, усниновая кислота убивала заразу, жир доставлял всё это в самые глубины лёгких. Обычная работа хорошего лекарства, сваренного вовремя, и капельки Дара. Без дара я бы Мишку не вытянул. Но для Панкрата, судя по его взгляду, разницы не было.

– Ты что, – я кивнул на него, – так всю ночь и просидел?

– Просидел.

– Зачем?

Панкрат помолчал, а потом медленно поднялся. Его суставы хрустнули так громко, что я поморщился.

– Думал, – сказал он. – Молился и думал. Пытался понять, кто ты такой, Веверин.

– И что надумал?

– Ничего. Ты не знахарь и не колдун. Ты говоришь слова, которых я не знаю, делаешь вещи, которых я не понимаю, но ты спас мальчишку, которого я уже похоронил в уме. Значит, ты либо святой, либо… – он замолчал.

– Либо?

– Либо Господь послал тебя сюда по какой-то своей причине, а мне не положено в эти причины лезть.

Я хотел ответить что-то про химию и медицину, но не успел. Потому что в этот момент Мишка открыл глаза.

Он моргнул пару раз. Посмотрел на потолок, на стены, перевёл взгляд на меня. Его взгляд был мутным, потерянным, как у человека, который долго болел и вдруг очнулся в незнакомом месте.

– Где… – голос был слабым, хриплым, но чистым. Просто слабый голос больного ребёнка. – Где я?

Панкрат моментально оказался рядом с ним. Опустился на колени у лавки и взял тонкую руку мальчишки в свои лапищи.

– В церкви ты, сынок. В просвирне при храме. Всё хорошо, ты в безопасности.

– Пить… – прошептал Мишка. – Пить хочу…

– Сейчас, сейчас, родной.

Панкрат схватил ковш с водой и поднёс к губам мальчишки. Тот пил жадно, захлёбываясь, вода стекала по подбородку на шею. Когда ковш опустел, Мишка откинулся на лавку и закрыл глаза.

– Есть… – пробормотал он. – Есть хочу. Так есть хочу…

Я смотрел на это и чувствовал, как что-то отпускает в груди. Мальчишка, который вчера не мог дышать, сегодня просит есть. Значит, организм пошёл на поправку.

Панкрат уже суетился у печи, разогревая кашу. Его огромные руки, которые могли согнуть подкову, дрожали, пока он помешивал в горшке. Он быстро вернулся к лавке с миской и ложкой, и начал кормить Мишку. Осторожно, по чуть-чуть, сдувая с каждой ложки. На его лице появилось выражение, которого я там никогда раньше не видел – это была нежность.

Огромный, страшный Панкрат смотрел на чужого мальчишку с такой нежностью, будто тот был его собственным сыном.

– Тихо, тихо, не торопись, – бормотал священник. – Маленькими глотками, сынок. Живот с голодухи болеть будет, если сразу много.

Мишка слабо, медленно, но ел. С каждой ложкой каши на его лицо возвращался цвет, а в глазах появлялась жизнь.

Я отвернулся и посмотрел в окно. За мутным стеклом серело зимнее утро. Снег, избы, дым из труб. Обычный день.

Только вот ничего обычного в этом дне не было.

Когда Мишка снова уснул, я подошёл к Панкрату.

– Бумага есть? Или пергамент, что угодно.

Священник посмотрел на меня с недоумением, но спорить не стал. Порылся в сундуке у стены и вытащил несколько листов грубой желтоватой бумаги. Явно дорогой по местным меркам.

– Для церковных записей берегу, – буркнул он. – Но раз надо…

Я взял бумагу, нашёл на столе огрызок угольного карандаша и сел писать.

Я не думал над формулировками – просто выкладывал на бумагу то, что знал и проверил на практике этой ночью.

«Эмульсия от легочной гнили. Протокол первый».

– Смотри и запоминай, – я начал набрасывать список. – Исландский мох, спирт высокой очистки, барсучий жир, живица лиственницы, лесной мёд. Это база.

Я быстро прописал пропорции – в долях, чтобы Анисим не запутался со своими плошками. Указал температурные пороги для спирта и жира, расписав всё так, чтобы даже пьяный в стельку мужик не смог начудить.

– А теперь главное, – я подчеркнул нижнюю строчку двойной линией. – То, что мы делали ночью – это для тех, кто уже одной ногой в могиле. Для них нужен только свежий мох, собранный не больше часа назад, иначе летучие ферменты распадутся. Это экстренная мера, чтобы выбить пробку и запустить дыхание. Не всегда помогает, но шанс есть.

Панкрат внимательно вчитывался в мои каракули, шевеля губами.

– А для остальных? – хрипло спросил он. – Кто на ногах? Зимой по лесам за свежей травой не набегаешься.

– Для остальных пойдет и сушеный мох из твоих запасов. Сила в нем спит, но горячий пар её вытянет. Эффект будет слабее, зато варить можно бочками и хоть каждый день. Давать по паре глотков утром и вечером. За месяц-другой зараза отступит.

Я закончил писать и протянул бумагу Панкрату.

– Держи.

Священник взял бумагу машинально, даже не глядя. Потом опустил глаза и начал читать. Чем дальше он читал, тем сильнее менялось его лицо.

– Это… – он поднял на меня глаза. – Это что?

– Рецепт. То, чем мы вчера Мишку вытаскивали. Тут всё: как гнать, как смешивать, какие температуры держать. Анисим теперь знает, как с аппаратом обращаться, ты – где мох брать и как живицу добывать. Вдвоём справитесь.

Панкрат смотрел на меня так, будто я третью ногу вырастил.

– Ты… – он запнулся, сглотнул. – Ты мне это отдаёшь?

– А кому ещё? Мне в город возвращаться, дела ждут, а люди в деревнях и в городе болеть будут – и завтра, и через год, и через десять лет. Чахотка никуда не денется. Теперь у тебя есть чем её бить.

– Но это же… – Панкрат снова посмотрел на бумагу, потом на меня. В его глазах была смесь недоверия и потрясения. – Веверин, ты понимаешь, что ты мне даёшь?

– Рецепт.

– Не рецепт! – священник вскочил на ноги так резко, что лавка опрокинулась. – Это… это состояние! Это власть! Такие секреты под пытками не выдают, их по наследству передают, за них убивают! А ты просто берёшь и отдаёшь, будто это… будто это…

Он замолчал, не находя слов.

Я пожал плечами.

– Это просто знание, отче. Оно ничего не стоит, пока лежит у меня в голове. Когда ты начнёшь им пользоваться – оно будет спасать жизни. Вот и вся арифметика.

Растерянный Панкрат стоял передо мной, сжимая в руках листок бумаги. У него аж борода задрожала от сдерживаемого волнения.

– Ты… – голос его охрип. – Ты, Веверин, самый странный человек, которого я встречал за всю жизнь.

Я рассмеялся от души: – Ты не первый кто мне это говорит.

– Нет, – Панкрат покачал головой, как человек, который принял для себя какое-то важное решение. – Нет, ты не понимаешь. Я много лет служу Господу. Всякое видел…

Он шагнул ко мне и вдруг обнял. Огромные ручищи сомкнулись на моей спине, прижали к широкой груди, и я на секунду почувствовал себя ребёнком в объятиях отца.

– Спасибо, – прогудел Панкрат мне в ухо. – Спасибо тебе, Александр. От меня, от Мишки, и всех, кого мы этим зельем вытащим. Храни тебя Господь.

Он отпустил меня так же резко, как обнял. Отвернулся, шумно высморкался и буркнул:

– Ладно. Хватит телячьих нежностей. Жрать будешь? У меня каша осталась.

Я усмехнулся.

– Буду, а потом – в дорогу. Дела в городе ждут. Кстати, а Ярик где с мужиками?

– Знаю, что ждут, – Панкрат уже гремел горшками у печи. – Ярика с парнями я на постой определил. Им помощь нужна была, да и спать тут негде. Я бы и тебя отправил, да не стал трогать. Дружинников хотел оставить на излечение, да воспротивились. Сказали. ты их на ноги быстрее поставишь. У вас война там, да? Заходила вчера об этом речь краями.

– Что-то вроде.

– Тогда жри быстрее. И удачи тебе, боярин. Она тебе понадобится.

Я сел за стол и принялся за кашу.

После завтрака вышел на крыльцо просвирни и огляделся.

Утро выдалось ясным, морозным. Солнце поднималось над лесом, окрашивая снег в розовое золото. Деревня Бобровка лежала внизу, у подножия холма – десяток дворов, дымы из труб, фигурки людей, занятых утренними делами. За деревней тянулись поля, за полями – лес, тот самый, в котором мы вчера чуть не оставили свои шкуры.

Воздух был по-настоящему чистым, каким он не бывает в городе. Пах снегом, хвоей, дымом и свежестью.

Я глубоко вдохнул и почувствовал, как расправляются лёгкие. Хорошее место. Правильное.

За спиной скрипнула дверь. Панкрат вышел на крыльцо и встал рядом, скрестив руки на груди.

– Красиво, – сказал я, кивая на пейзаж.

– Красиво, – согласился он. – Летом ещё лучше. Травы по пояс, ягода в лесу, грибов – хоть косой коси.

– И воздух чистый.

– Чище, чем в городе, это точно.

Я помолчал, обдумывая мысль, которая крутилась в голове с самого утра.

– Отче, – сказал я наконец. – Мишку я тебе оставляю.

Панкрат кивнул.

– Само собой. Куда его сейчас тащить? Пусть отлежится недельку, окрепнет. Потом заберёшь.

– Не недельку. Месяц, может, два. Пока полностью на ноги не встанет. Эмульсия болезнь придавила, но не убила. Ему нужен покой, чистый воздух, хорошая еда. Всё это у тебя есть.

– Есть, – Панкрат хмыкнул. – Ну, добро. Присмотрю за пацаном, мне не в тягость.

– И ещё одно, отче. – Я посмотрел ему прямо в глаза. – В городе ему сейчас появляться нельзя.

Панкрат нахмурился:

– Из-за той войны, про которую ты утром поминал?

– Из-за неё. У Мишки сестра есть старшая. Марго. – Я сделал короткую паузу. – Душегубка она, отче. Людей убивала и меня пыталась убить по указке одного серьёзного ублюдка, Крысоловом звали. Он Мишку при себе держал, а сестру заставлял мокрые дела делать для него.

Панкрат тяжело вздохнул и перекрестился, но перебивать не стал. В его глазах сквозило понимание того, как грязен этот мир и как низко могут пасть люди от отчаяния.

– Крысолов этот уже в земле. Мы его вчера ловили и не поймали, потому и здесь оказались, – продолжил я. – Но люди, которые за ним стоят, никуда не делись. А у них серебра много. Марго сейчас у посадника под замком сидит. Если они прознают, что пацан жив, придут за ним, чтобы девке рот заткнуть.

– Понял тебя, – голос священника стал жёстким.

– Она пока под замком, – добавил я. – Но, может статься, как всё уляжется, я её к тебе отправлю. В услужение. Пусть грехи свои отмаливает. Если возьмешь.

– Присылай, – коротко кивнул Панкрат. – Труд смиряет гордыню, а Господь милостив к раскаявшимся. За пацана не переживай, Александр. Никто сюда не сунется. Я хоть и Божий человек, но если кто за ребёнком с худым умыслом придёт – грех на душу возьму, не раздумывая. Костьми лягу, а не отдам. Да и Анисим вон тоже поможет, он с утра уже котёл свой песком драит, аж скрежет на всю деревню.

Я усмехнулся, представив эту картину. Пропойца, который решил завязать и теперь яростно вычищает свой самогонный аппарат, чтобы превратить его в инструмент спасения.

– Места у вас благодатные, отче, – сказал я, снова окидывая взглядом окрестности. – Холм, лес рядом, вода чистая. Лечебницу бы тут поставить.

– Чего? – Панкрат повернулся ко мне.

– Лечебницу. Дом, где больные могли бы лежать под присмотром. Не в избах по углам, а в одном месте, где за ними ухаживают и лекарства под рукой, чтобы воздух чистый и покой. Таких мест – по пальцам пересчитать, а здесь – само просится.

Панкрат молчал, глядя на меня. Потом медленно покачал головой.

– Веверин, ты или мечтатель, или безумец. Лечебница – это большие деньги. Дом построить, печи сложить, кровати, еда для больных, травы, лекари… Откуда в нашей глуши такое возьмётся?

– Деньги я поищу. У меня в знакомых купцы есть, бояре. Думаю, пожертвуют серебро на благое дело. Как в городе дела разгребу – пришлю. На первое время хватит, а там посмотрим.

Священник смотрел на меня так, будто я пообещал достать луну с неба.

– Ты серьёзно?

– Серьёзнее некуда. У меня в городе трактир, дело растёт. Через полгода, может, через год – денег будет достаточно, чтобы вложить сюда. Ну и так запас кое-какой имеется. А ты пока подумай, как это организовать. Где строить, кого звать, что нужно в первую очередь. Анисим с аппаратом поможет, ты – с травами и молитвами. Глядишь, и получится что-то путное.

Панкрат долго молчал. Потом тяжело вздохнул и положил мне руку на плечо.

– Веверин, – сказал он. – Я не знаю, откуда ты взялся и кто тебя послал, но если ты хоть половину того, что обещаешь, сделаешь – я буду за тебя молиться каждый день до самой смерти.

– Договорились, – я протянул ему руку. – Молитва лишней не будет.

Он крепко её пожал до хруста в костяшках.

– Адрес свой оставь, – сказал Панкрат. – На случай, если весточку послать придётся.

– Вольный град, Слободка, трактир «Веверин». Любого спроси там меня все знают.

– «Веверин»? – Панкрат хмыкнул. – Так это ты, выходит, тот самый?

– Долгая история.

– Расскажешь как-нибудь.

– Как-нибудь расскажу.

Из-за угла просвирни показался Ярослав, ведя в поводу осёдланных коней. За ним шли Иван и Степан – оба бледные, но на ногах.

– Готовы, Сашка, – сказал Ярослав. – Кони отдохнули, дорога свободная. Если выедем сейчас – к вечеру будем в городе.

Я кивнул и повернулся к просвирне. В дверях стоял Анисим – трезвый, непривычно серьёзный, с руками, чёрными от копоти.

– Боярин, – сказал он. – Котёл почти готов. К завтрему вычищу до блеска.

– Молодец, – я кивнул ему. – Держи слово, Анисим и слушай батюшку – он теперь знает, что делать.

– Буду слушать, – пропойца перекрестился. – Вот те крест, буду.

Я спустился с крыльца и взял у Ярослава поводья. Вскочил в седло, чувствуя, как протестует уставшее тело. Ничего. Отдохну в городе.

– Прощай, отче, – сказал я, глядя на Панкрата сверху вниз. – За Мишкой присмотри и за Анисимом тоже – чтоб не сорвался.

– Присмотрю, – Панкрат поднял руку в благословляющем жесте. – Храни тебя Господь, Александр. И возвращайся.

– Вернусь.

Я тронул коня, и мы двинулись с церковного холма вниз к дороге и к городу. К делам, которые ждали меня там.

Позади осталась просвирня с выздоравливающим мальчишкой, священник с рецептом и бывший пропойца, который чистил самогонный аппарат, чтобы варить на нём жизнь.

* * *

Мы ехали по зимнему тракту уже часа два, когда Ярослав наконец заговорил.

До этого он молчал – непривычно долго для человека, который обычно не мог прожить и десяти минут без шутки или подколки. Просто ехал рядом, глядя перед собой, и о чём-то думал. Иван со Степаном держались позади, оба клевали носами в сёдлах – раны и бессонная ночь давали о себе знать.

– Сашка, – сказал Ярослав, когда мы выехали на прямой участок дороги между двумя перелесками. – Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделал?

Я покосился на него.

– Мальчишку вылечил. Что тут непонятного?

– Не про мальчишку, – Ярослав мотнул головой. – Про бумагу. Ту, что ты попу отдал.

– Рецепт?

– Рецепт, – он хмыкнул, будто это слово было недостаточным. – Ты им ключ от жизни отдал, Сашка. Понимаешь? Ключ от жизни. Просто так, за спасибо. Даже не за деньги, не за клятву верности. Просто взял и отдал.

Я пожал плечами.

– И что?

– Как – что? – Ярослав уставился на меня так, будто я сморозил что-то невообразимо глупое. – Сашка, ты вообще соображаешь, как этот мир устроен? Такие секреты стоят состояний. За них убивают. Алхимики всю жизнь ищут способ превратить свинец в золото, а ты нашёл способ превращать смерть в жизнь – и просто отдал его первому встречному попу!

– Не первому встречному. Панкрат – хороший человек.

– Да хоть святому Николаю! – Ярослав всплеснул руками, едва не выронив поводья. – Дело не в том, кому ты отдал. Дело в том, что ты мог бы… – он осёкся, подбирая слова. – Ты мог бы озолотиться на этом. Продавать рецепт князьям и боярам, лечить за бешеные деньги, стать самым богатым человеком в городе. Да что в городе – в княжестве! А ты…

– А я отдал его деревенскому священнику, чтобы он лечил мужиков, женщин и их детей, – закончил я за него. – Да, Ярик. Именно так.

Он замолчал, глядя на меня с выражением, которое я не сразу смог разобрать.

– Почему? – спросил он наконец. – Я не говорю, что это плохо. Просто объясни мне – почему? Мне непонятно как ты думаешь.

Я задумался. Не потому, что не знал ответа – знал. Просто не был уверен, что смогу объяснить его человеку из этого мира.

– Потому что знание, которое лежит в одной голове, бесполезно, – сказал я. – Я могу вылечить десять человек, сто, может, тысячу, а потом умру – от старости, болезни или чьего-нибудь клинка. И всё, что я знаю, умрёт вместе со мной, но если я научу Панкрата, а Панкрат научит ещё кого-то, а тот – ещё кого-то…

– То знание останется, – медленно проговорил Ярослав.

– Именно, и будет спасать людей, когда меня уже не станет.

Ярик молчал, переваривая услышанное. Кони шли ровным шагом, снег поскрипывал под копытами, из леса тянуло холодом и хвоей.

– Странный ты человек, Сашка, – сказал он наконец. – Я за полгода, что тебя знаю, так и не понял – то ли ты святой, то ли юродивый, то ли хитрее всех нас вместе взятых.

– Третье, – я усмехнулся. – Определённо третье.

– Врёшь, – Ярослав тоже усмехнулся. – Хитрые так не делают. Хитрые копят, прячут, торгуются, а ты раздаёшь направо и налево, будто у тебя этого добра – бездонный колодец. Ты заставил меня пересмотреть взгляд на многие вещи.

Я не ответил. Бездонный колодец – это было недалеко от истины. Система в моей голове хранила столько знаний, что хватило бы на десять жизней. Рецепты, технологии, методы – всё это было там, готовое к использованию. И чем больше я делился, тем больше понимал: это и есть моя настоящая сила. Знание, которое можно передать другим.

– Ладно, – Ярослав махнул рукой. – Хватит о высоком. Скажи лучше, что думаешь делать, когда в город приедем?

Я нахмурился. Хороший вопрос.

– Сначала – узнать, что там творится. Полтора дня нас не было, за это время могло произойти что угодно.

– Думаешь, Белозёров что-то затеял?

– Уверен. Он не из тех, кто сидит сложа руки, когда его прижимают к стене, а мы его прижали крепко.

– Крысолов ничего не рассказал, – напомнил Ярослав. – Сдох раньше.

– Зато Марго рассказала достаточно. И Ворон… – я осёкся. – Ворон. Секретарь посадника. Интересно, взяли его или нет.

– Узнаем скоро.

Да, скоро узнаем. Через несколько часов будем в городе, и там станет ясно, что нас ждёт. Спокойная жизнь или буря. Зная Белозёрова – скорее второе.

* * *

Город встретил нас обыденной зимней суетой.

После ночной мясорубки в лесу и безумной алхимии у печи эта нормальность казалась даже странной. Стража на воротах козырнула и пропустила нас внутрь.

Мы свернули к Управе.

Кабинет посадника встретил нас теплом растопленной печи. Михаил Игнатьевич сидел за своим столом, просматривая какую-то амбарную книгу.

Он поднял взгляд, отложил перо и коротко кивнул.

– Живы. Это уже хлеб. Мальчишка?

– Дышит, – я опустился на стул, с наслаждением вытягивая гудящие после долгой дороги ноги. – Кризис миновал. Оставил его Панкрату в Бобровке, пусть на чистом воздухе отлеживается.

Посадник хмыкнул, закрывая книгу.

– Ну, дай-то бог. А у нас тут дела земные, Александр. И дела паршивые.

– Ворон? – подал голос Ярослав, устраиваясь у окна.

– Испарился, – буднично, без всякой ярости ответил Михаил Игнатьевич. – Мои люди пришли к нему домой. Дверь заперта, внутри никого. Печь остыла, в сундуке не хватает теплой одежды и кошеля с серебром. Он ушёл ещё вчера днём, не привлекая внимания.

– Вот зараза, – процедил Ярик.

– Крысолов мёртв, Ворон сбежал. Ниточка, за которую мы хотели потянуть, оборвалась.

Я потер саднящее плечо.

– Что делает сам Белозёров? Воду мутит?

– Если бы, – посадник усмехнулся, но как-то невесело. – Вчера пожертвовал серебро на ремонт моста. Сегодня утром чай пил с главой суконщиков, жаловался на цены на лён.

– И вас это напрягает.

Михаил Игнатьевич откинулся в кресле и посмотрел на меня взглядом старого интригана.

– Я сижу в этом кресле достаточно долго, Александр, чтобы знать один простой закон. Если ты отрубил врагу пальцы, а он в ответ даже не поморщился и пошёл пить сбитень – значит, он уже занёс над твоей головой топор. Я пока не вижу, откуда придёт удар, но нутром чую – под нами земля гниёт.

Он помолчал, побарабанив пальцами по столешнице, и вдруг тряхнул головой, отгоняя эти мысли.

– Ладно. Это моя забота – искать, где крыша протекает, а ты иди к себе, Александр. Делай свои дела. Будут новости – сообщу.

Мы вышли из Управы в морозные сумерки.

Ярослав молчал, обдумывая слова посадника. Я тоже не горел желанием трепаться. Михаил Игнатьевич был прав: сейчас мне нужно не в политику лезть, а заниматься тем, что у меня получается лучше всего.

Трактир. Доставка. Хамон.

Нужно выстроить такой фундамент, который не рухнет, даже если политическая крыша над головой пойдёт трещинами.

Глава 19

Еремей Захарович Белозёров сидел у камина и смотрел на огонь.

Пламя плясало за кованой решёткой, отбрасывая на стены кабинета рыжие блики. В комнате было тепло, тихо и пахло сандаловым деревом. Идеальный вечер для того, чтобы выпить подогретого вина и подумать о вечном.

Но думал Еремей Захарович о другом.

Посадник вернулся в город. Его видели у ворот ещё засветло – усталого, злого, в грязном плаще и без арестованного. Это было главное – без арестованного. Значит, Крысолова не взяли. Он либо ушёл, либо сдох. Оба варианта устраивали Белозёрова одинаково. Мёртвый молчит надёжнее, чем беглый, но и беглый – не проблема.

Воронов тоже вовремя ушёл и без следов. Хороший был секретарь у Михаила Игнатьевича – столько лет под боком, и ни разу не попался.

В дверь постучали.

– Войди, – сказал Белозёров, не оборачиваясь.

Дверь открылась, и в кабинет шагнул капитан «Серых плащей».

– Еремей Захарович, – капитан остановился у порога. – Вызывали.

– Вызывал. Садись.

Капитан сел на край стула. Белозёров наконец отвернулся от огня и посмотрел на него.

– Рассказывай.

– Плохо, – капитан не стал ходить вокруг да около. – Ломов озверел. Его люди шерстят город, хватают всех подряд. Троих моих взяли сегодня – ни за что, просто шли по улице. Обыскали, продержали полдня в Управе, потом выпустили. Парни злятся. Хотят ответить.

Белозёров молчал, глядя на капитана. Тот выдержал взгляд.

– Нет.

– Что – нет?

– Никаких ответов. С этого момента вы – тени. Ваши люди сидят по домам и не отсвечивают. Я говорил что вы должны хватать курьеров Веверина, помнишь? Так вот, отменяем.

– Еремей Захарович, они же нас…

– Это приказ, – Белозёров не повысил голос, но капитан осёкся на полуслове. – Нужно потерпеть и не высовываться. Благо недолго осталось терпеть. Скоро всё изменится.

Капитан смотрел на него, ожидая объяснений. Не дождался.

– Передай своим, – продолжил Белозёров. – Кто сорвётся – ответит передо мной. Ты меня знаешь.

– Знаю, – капитан кивнул. – Будет сделано.

– Иди.

Капитан встал, поклонился и вышел. Дверь закрылась за ним бесшумно.

Белозёров остался один. Он снова повернулся к огню.

Гонец должен был быть уже на подъезде к Княжеграду. Пару дней на ответ, может, меньше – если Всеволод Ярославич поймёт срочность. А он поймёт. Деньги – универсальный язык, который понимают все.

Посадник мечется по городу, ищет врагов и не находит. Пусть мечется и показывает всему Вече, какой он нервный и неуравновешенный. Каждый его шаг – гвоздь в крышку собственного гроба.

Терпение – это тоже оружие. Иногда – самое страшное.

* * *

Гости прибыли через час после ухода капитана.

Их было четверо – самые уважаемые люди Вольного града, чьи лавки стояли на главном торгу ещё при дедах нынешних дедов.

Старые деньги и такая же кровь Люди, которые привыкли, что мир устроен определённым образом, и очень не любили, когда кто-то пытался этот порядок менять.

Белозёров принял их в малой гостиной – в уютной комнате с мягкими креслами и столиком, уставленным закусками. Сбитень с вином дымился в серебряном кувшине, на блюдах лежали солёные грузди и копчёная рыба. Всё располагало к неспешной, доверительной беседе.

– Благодарю, что пришли, господа, – Еремей Захарович сам разлил сбитень по чашкам. – Времена тревожные, не всякий решится выйти из дома после заката.

– Патрули на каждом углу, – проворчал Савельев, принимая чашку. – Будто война началась. Моего приказчика сегодня трижды останавливали, пока он от склада до дома дошёл. Трижды! Спрашивали, куда идёт, зачем идёт, что несёт. Это что такое, Еремей Захарович? Мы в осаждённом городе живём?

– Посадник нервничает, – Белозёров пожал плечами. – После всей этой истории с покушением на убийцу Веверина он видит врагов за каждым углом.

– На Веверина, – Рогов скривился, будто проглотил что-то кислое. – Повар. Безродный выскочка и ради него Михаил Игнатьевич превращает город в казарму.

– Не только ради него, – мягко сказал Белозёров.

Гости переглянулись.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Ухов.

Еремей Захарович отпил сбитня, не торопясь с ответом. Пусть подождут и почувствуют, что сейчас услышат кое-что важное.

– Вы слышали об указе? – спросил он наконец. – О Слободке?

– Какой указ? – Телятников нахмурился. – Я ничего не слышал.

– Неудивительно. Михаил Игнатьевич не стал объявлять его громко. Просто тихо подписал бумагу и положил в стопку. Слободка теперь официально – торгово-ремесленный район под протекторатом посадника.

Четыре пары глаз уставились на Белозёрова.

– Что это значит? – медленно спросил Савельев.

– Это значит, Прокоп Данилович, что весь сброд, который раньше не смел и носа высунуть с окраины, теперь получил право торговать. Без ваших пошлин и оглядки на ваши родовые места на рынке.

– Не может быть, – Рогов побледнел. – Это же… это против всех уставов!

– Уставы пишут люди, Данила Петрович. И люди же их переписывают. Михаил Игнатьевич решил, что старые порядки его больше не устраивают. Он хочет новый город, где слободские ремесленники будут стоять вровень с вашими лавками. Где какой-нибудь кузнец из подворотни будет торговать рядом с вами на главном торгу.

– Да он рехнулся! – Ухов грохнул чашкой о стол. – Вече этого не допустит!

– Вече пока молчит, – Белозёров покачал головой. – Вече ждёт, смотрит, принюхивается. Они не любят лезть в драку первым.

– Но мы же… – начал Телятников.

– Вы – важная часть Веча, но не всё Вече. Есть те, кому перемены на руку или те, кто боится связываться с посадником. Другие просто выжидают, чтобы примкнуть к победителю.

Белозёров поставил чашку и обвёл гостей взглядом.

– Вы понимаете, что происходит, господа? Михаил Игнатьевич рушит устои, на которых этот город стоял веками. Ваши деды строили торг, ваши отцы его расширяли, вы сами вкладывали в него всю жизнь, а теперь приходит какой-то повар, нашёптывает посаднику на ухо красивые слова – и всё, чего вы добились, превращается в пыль.

– Веверин, – прошипел Савельев. – Это всё он, да?

– А кто ещё? Посадник двенадцать лет правил городом и ни разу не трогал старые порядки. И тут вдруг – указ о Слободке, торгово-ремесленный район, протекторат. Откуда это взялось? Кто нашептал? Кто объяснил, как выгодно будет торговать с окраины, минуя главный торг?

– Выскочка, – Рогов сжал кулаки. – Мальчишка, который возомнил себя хозяином города.

– Не мальчишка, – поправил Белозёров. – Боярин. Он же боярство имеет, а за ним Соколовы. Они ему боярство и вернули. Забыли? За какие заслуги – одному богу известно, но факт остаётся фактом: у посадника появился фаворит и этот фаворит меняет город под себя.

Растерянные и злые гости переглядывались. Именно то, что нужно.

– Есть ещё кое-что, – сказал Белозёров, когда пауза затянулась. – То, о чём вы, возможно, не слышали или слышали, но не придали значения.

– Что ещё? – Савельев поднял голову. – Куда уж хуже?

– Веверин готовит новую затею. Десятки мальчишек и мужиков, оборванцев со всей Слободки. Их чему-то учат, выдают сумки, объясняют маршруты.

– Зачем? – нахмурился Рогов.

– Доставка, – Белозёров произнёс это слово так, будто оно было ругательством. – Еда на дом. Человек сидит у себя в тереме, посылает слугу с запиской в трактир Веверина – и через час ему приносят горячий ужин прямо к порогу. Не нужно идти на торг, даже выходить из дома не нужно.

Телятников хмыкнул:

– И что в этом плохого? Богатеи всегда посылали слуг за едой.

– Слуг – да. На торг. В лавки. Мимо ваших прилавков, Кузьма Игнатьевич. А теперь представь другое. Мальчишки носятся по городу с сумками, минуя торговые ряды. Еда идёт напрямую от Веверина к покупателю. Никаких посредников.

– Так ведь это только еда, – неуверенно сказал Ухов.

– Сегодня – еда, – Белозёров наклонился вперёд, понизив голос. – А завтра? Ткани, меха, зерно – всё можно возить в сумках, если сумки достаточно большие. Послезавтра – письма, записки, сообщения. Люди начнут передавать друг другу что угодно, минуя городские заставы и таможни. А потом – оружие. Яды. Всё, что можно спрятать и пронести незаметно.