Текст книги "Бывшие. Ошибка молодости (СИ)"

Автор книги: Злата Леманн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

Глава 8. Всколыхнуло

– Нет! – отвечаю поспешно, чтобы даже не помышлял ни о чём таком. – Но буду благодарна, если скажешь откуда так много знаешь обо мне. Ленку пытал?

– Ну если только чуть-чуть, не впадая в крайности. – лыбится.

– Зачем?

– Что зачем? Зачем пытал? – улыбка становится ещё шире.

– Не прикидывайся, ты понял о чём я. – В отличие от него я серьёзная. И помню, что у него есть девушка. И то, что между ними сейчас разлад, я тоже помню. Но не собираюсь становиться временным утешением.

Он молчит.

Уточняю:

– Зачем всё это Егор? Подарки, прогулки… Ведь у тебя есть девушка. Вы много лет дружили, она тебя провожала в армию…

– А говорила, что ничего не знаешь обо мне… – улыбка сползает на одну сторону.

– Говорила. И это правда. О девушке узнала случайно. Недавно.

Тёмная бровь приподнимается.

– И не мечтай! Я не собирала о тебе информацию! Говорю же, узнала случайно!

Парень больше не улыбается. Покусывает нижнюю губу изнутри, щурится и молчит.

И меня это не устраивает. Я хочу разобраться в этой непонятной ситуации и расставить все точки над i раз и навсегда.

– Так зачем я тебе, Егор? Тебя так сильно зацепило моё равнодушие? Взыграло самолюбие? Ну извини, я не специально. Просто увидела, как Ленка на кухне зашивается, а Олег вместо того, чтобы ей помогать, бухает, и меня это возмутило. Да я в тот момент никого не видела. Можно сказать, что была в неадеквате…

Он всё ещё молчит. И всё также смотрит.

И я продолжаю его убеждать:

– Ты сегодня сам видел, как девчонки на тебя реагируют! Всё с тобой в порядке! Помани любую, и я уверена, что она будет твоей…

Реакции не жду, но он реагирует:

– А если я не хочу любую?...

Я не особо опытная в плане общения с мужским полом, но его взгляд настолько красноречивый, что без опыта и перевода понимаю кого он в данный момент хочет. И широко раскрываю глаза.

Нет, страха я по-прежнему не испытываю. Я удивлена. Неужто он и впрямь пристал ко мне потому, что я ему понравилась? Да не-ет, не может этого быть. Только не со мной. Ему, наверняка, как и всем остальным, нужно одно. Вот только я не думала, что Ленкин брат предложит такое мне – её лучшей подруге. Это как-то… неправильно.

Да и вообще, секс без обязательств это не про меня. Меня мать порвёт на британский флаг. А отчим сожжёт лоскуты.

В общем, для меня это не только неожиданно, но и неприемлемо. И я теряюсь, не понимаю, что делать, и что говорить. И потому начинаю нести чушь:

– Это всего лишь инстинкт охотника. Я где-то об этом читала. Но ты же не первобытный человек, и в состоянии управлять своими желаниями. К тому же за изнасилование статья полагается…

Наблюдаю, как Егор сводит брови, какое-то время смотрит на меня задумчиво, а потом неожиданно начинает смеяться. Чем ещё больше выбивает из колеи.

Пока он хохочет, я ищу трещину в земле. Желательно пошире – чтобы в неё провалиться. Теперь я уверена, что неправильно расценила его взгляд. Возомнила о себе слишком много. Да кого я вообще могу заинтересовать как женщина? Дура деревенская! Да ещё всё время в таком виде: то с гнездом на голове, то в куртке на три размера больше.

Стыдно-то как!

Смех стихает, и я вдруг оказываюсь в кольце рук, крепко прижатой к мощной груди. Удивлённо поднимаю голову, и попадаю по полной.

Чужие губы накрывают мои. Его движения уверенные, властные, требовательные.

Мычу ему в рот. Пытаюсь вырваться и донести, что так нельзя. Потому что у него девушка, а у меня принципы. Я никогда не стану разрушать пару. Каким бы ни был соблазн. Я с детства усвоила, что предательство это плохо. Ведь мой отец не просто так ушёл из семьи – он нас бросил ради другой женщины. И я ещё помню, как всё детство её ненавидела. И как рассчитывалась за это предательство. Да у меня по этому поводу не просто пунктик, а целый пунктище!

Упираюсь в его грудь руками, и толкаю со всей силы. Он удерживает. Ещё крепче прижимает, и ещё настойчивее целует, пытается языком пробиться в рот. Я могу сделать ему больно. Могу, но медлю. Не хочу его унижать ещё раз. Нас связывает Ленка, а это значит, что так или иначе мы будем видеться. И если я его сейчас скручу или вырублю, это сделает нас врагами и усложнит жизнь моей подруге. Егор не из тех, кто прощает обиды подобного рода. И в этом я точно не ошибаюсь.

Крепче сжимаю зубы и делаю ещё одну попытку разорвать объятья, чуть изменив тактику. На этот раз получается. Завершаю манёвр звонкой пощёчиной.

Перед глазами пелена. Делаю шаг назад. Ещё один. Разворачиваюсь и бегу. Чтобы не сорваться и не навешать ему таких люлей, после которых обратной дороги не будет.

А мне очень хочется это сделать. За то, что нарушил мои границы и принципы, пробил броню, и главное – разбудил во мне то, что я не должна чувствовать к чужому парню...

Всё началось в далёком детстве, когда мама в первый раз мне бросила в сердцах: «Убила бы тебя за то, что ты так похожа на своего отца!». Тогда я ещё не понимала, что на самом деле причина не во мне. И это непонимание породило обиду и первые сомнения. После этого я начала думать, что не заслуживаю любви. Ведь отец обо мне не вспоминал, а мама отталкивала. А если меня не любят даже те, кто дал мне жизнь, то чужим подавно меня не за что любить.

Но я сдалась не сразу. Наверное, маленькие дети на подсознательном уровне ищут близости, защиты, заботы. И я пыталась заслужить если не любовь, то хотя бы похвалу: хорошо училась, помогала по дому, беспрекословно слушалась, была во всём прилежной девочкой.

Но ничего не помогало, мама регулярно меня ругала даже за мелочи: за четвёрки, за промоченные ноги, за то, что заболела. А хвалить забывала. Она вообще была скупа на ласку, когда дело касалось меня. И я это тоже понимала по-своему: значит я недостаточно хорошо всё делаю. Надо лучше.

С братом было всё иначе. Он пошёл в мамину породу. И ему доставалось всё то, о чём я могла только мечтать.

Этот контраст с каждым годом укреплял мою веру в том, что дело во мне. В том, что это я не достойна любви, не заслуживаю похвалы. В результате – новые усилия, новые провалы, и новые разочарования.

Но боль и обида в конце концов сделали своё дело: я сдалась. Нет, не забросила учёбу и всё остальное. Я просто смирилась с тем, что недостойна. И стала возводить вокруг себя незримую стену.

Она росла как на дрожжах: каждая оплеуха, каждый упрёк делали её всё выше, мощнее, крепче.

В период полового созревания, когда все обиды воспринимаются ещё больнее, а реакция становится острее, я не обозлилась на весь мир только потому, что меня поддерживал Дима. Он был моим солнышком, в лучах которого я могла изредка погреться. Именно он не дал мне окончательно замкнуться и разочароваться в жизни. Защищал, когда мама кидалась с лозиной или с кипятильником. Объяснял, что дело не во мне, а в том, что я ей напоминаю того, кто сделал её несчастной. И я ему верила, успокаивалась, и в очередной раз прощала женщину, которая меня родила.

Но потом меня предал и брат. Влюбился и забыл о моём существовании. Каждую свободную минуту проводил с Ней – со своей Иришкой. И больше не защищал. Потому что его теперь не было рядом в нужный момент.

Позже, когда обнаруживал на моём теле новые синяки, он, конечно, ругался с мамой. Только мне это уже не приносило прежнего облегчения. А даже наоборот: она плакала, а я ещё больше чувствовала себя виноватой.

И только когда он ушёл в армию, я поняла, какой была дурой. Что именно теперь я по-настоящему осталась одна. И что больше действительно некому встать на мою защиту. Осознала настоящую ценность брата, и простила ему любовь к Иришке. А ещё вынуждено научилась защищаться сама.

В одну из маминых истерик, изловчилась, поймала за шнур и выдернула из рук кипятильник. Он неожиданности мама замерла. А меня наоборот прорвало. Я кричала, что не выбирала на кого быть похожей, и не выбирала себе отца. Что я её не бросала, а наоборот все эти годы поддерживала как могла. И что я всего лишь ребёнок. Её ребёнок.

Не знаю откуда взялась эта смелость и эти слова, ведь я её до этой минуты боялась до колик. Но тут вдруг как отрезало. Страх исчез. Но уверенность в том, что я недостойна любви осталась.

С тех пор мама ни разу больше меня не била. Лишь иногда кусала фразами: «Какая же ты некрасивая. Угораздило тебя уродиться в их породу», и «Кто тебя такую несуразную замуж возьмет?». И я ей верила. Потому что мама действительно была красавицей. А я на неё ни капельки не походила.

А потом появился дядя Слава. И мама расцвела. Перестала ко мне цепляться. Всё больше не замечала. Вспоминала только когда нужна была помощь. Меня это устраивало.

Когда родился Максимка я узнала, что мама может любить по-настоящему. Не время от времени, как перепадало Димке, а круглосуточно. Но приняла этот факт равнодушно: видимо защитный кокон вокруг меня закончил формироваться и стал непроницаем.

К девятнадцати годам научилась компенсировать отсутствие любви эмоциями и чувствами другого рода: от общения с интересными людьми, от чтения книг, от дружбы, на которую у меня наконец появилось время. Я постепенно стала открываться этому миру. Но любви от него больше не ждала…

Глава 9. Первая любовь, и муки совести

Бегу вдоль дороги. На ходу расстёгиваю и снимаю куртку Егора. Бросаю на обочину. Это мне даст хоть какую-то фору, и возможно я успею поймать попутку прежде, чем он догонит.

Как назло, проезжающего транспорта почти нет. Да и к кому попало в машину я тоже не сяду – не совсем ещё мозги растеряла.

Слышу, как зарычал мотоцикл. Ускоряюсь. Но не забываю оглядываться, чтобы не пропустить подходящий вариант.

Вижу, как Егор садится на мотоцикл, как трогается.

Но и мне наконец улыбается удача: на асфальт с просёлочной дороги выезжает старенький жёлтый Москвич. Меняю курс, и встаю посередине проезжей части. Раскидываю руки в стороны. У водителя нет шансов меня объехать, и машина тормозит.

Дедок ругается. Бабушка охает и хватается за сердце. А я, не спрашивая разрешения, запрыгиваю на заднее сиденье. Потому что мотоцикл уже рядом.

Умоляю:

– Поезжайте, пожалуйста!

Дед попался понимающий, – тут же давит на газ. Егор тоже газует, вырывается вперёд. И с бешеной скоростью уносится вдаль.

А я наконец выдыхаю.

Старики молчат. Оба смотрят на дорогу. Но я понимаю, что нужно объясниться.

– Простите, что я вот так… Я не хотела, правда…

– Тебе куда? К ближайшему посту милиции? – со знанием дела спрашивает старик.

Бабушка что-то бормочет себе под нос. Кажется, ругает современную молодёжь.

– Не надо в милицию. Высадите меня на въезде в город. Я дальше пешком дойду.

Большую часть пути едем молча. Тишина угнетает. Но её никто не решается разорвать. А меня начинает потряхивать. И слёзы наворачиваются.

Водитель это замечает в зеркало заднего вида.

– Может тебе в больницу надо? – спрашивает участливо.

– Не надо. – мотаю головой, и хлюпаю носом.

– Вот мужики нынче пошли. Только одно и есть на уме…– не выдерживает старушка. Сочувствует. А может, просто надеется на мои откровения. Но мне ей рассказать нечего, и я молчу.

Дедок весь остаток пути поглядывает на меня через зеркало и изредка качает головой и вздыхает. Подъезжает к ближайшей автобусной остановке, тормозит.

– Тут пойдёт?

– Да, спасибо. И, ещё раз, извините меня.

Выбираюсь из машины и с благодарностью смотрю на своих спасителей.

Старушка обиженно поджимает губы – душещипательной истории от меня так и не дождалась. А дедушка вдруг улыбается, и выдаёт:

– Ничего, дочка, всё забудется.

Улыбаюсь ему в ответ, и мысленно желаю здоровья…

Пока добираюсь до общежития, на улице уже темнеет.

Окна первого этажа привычно не освещены, потому что на эту сторону выходят нежилые помещения, и из-за этого пространство под зданием погружено во мрак.

Замедляюсь и всматриваюсь, выискивая знакомый мотоцикл, и высокий широкоплечий силуэт. Молю Бога, чтобы не увидеть. Не потому, что обижена, а потому что в смятении.

Всю дорогу, пока шла, пыталась разобраться в калейдоскопе чувств и эмоций, которые меня переполняли, но так и не договорилась сама с собой. Предательское тело не хотело забывать крепкие объятья, губы всё ещё помнили настойчивый поцелуй, и хотели повторения. А совесть вопила, что так нельзя – он чужой парень.

Не обнаружив искомый объект облегчённо выдыхаю. Но где-то глубоко в душе чувствую досаду. И ругаю себя за это.

Вахтёрша ничего не спрашивает, так как ещё нет одиннадцати, и значит я не нарушила местный распорядок.

Поднимаюсь на свой этаж, и сажусь на верхнюю ступеньку. Не хочу идти в комнату, отбиваться от вопросов девчат, и переживать всё заново.

Сижу, в коридоре до тех пор, пока до отбоя не остаётся десять минут. Потом влетаю в комнату, навожу суету хватая душевые принадлежности и полотенце, и убегаю в душ. Так и не дав девчонкам возможности пристать с расспросами.

В коридоре облегчённо выдыхаю – ещё десять минут без пыток я себе обеспечила.

Стою под струёй горячей воды дольше, чем обычно. Я тут не одна – в соседней кабинке тоже кто-то моется, поэтому плачу тихо. Причину слёз до конца не понимаю сама. Наверное, так ломается стена, возведённая на душевной боли. Но я всё ещё не верю в происходящее. В то, что в меня кто-то мог влюбиться. И потому душу продолжают раздирать противоречия. Ругаю Егора последними словами. Прошу все высшие силы, чтобы мы больше никогда не встречались. Но где-то глубоко внутри желаю обратного.

Из душа бреду в комнату по тёмному коридору – уже наступило время отбоя, и свет выключили, оставив только дежурное освещение на лестнице. Морально готовлюсь к словесному штурму. Замираю перед дверью и вдруг нахожу выход: решаю первой идти в атаку.

Вхожу, и ещё до того, как кто-то из девчат успевает задать первый вопрос, грубо предупреждаю:

– О нём ни слова! Иначе я за себя не ручаюсь!

Девчонки закрывают рты, так и не издав ни звука. И следят за мной настороженно, время от времени переглядываясь. А я быстро готовлюсь ко сну, выключаю бра, ложусь и отворачиваюсь к стенке.

Утром, такой же тёмной тучей собираюсь в институт, и не завтракая ухожу. Лучше я побуду голодной, чем буду врать и изворачиваться. Потому что твёрдо решила, что никто никогда не узнает, что произошло между нами на дороге. А я об этом постараюсь забыть.

Но, видимо, не судьба.

Перед институтом ждёт сюрприз: знакомый мотоцикл и опирающийся на него Егор с букетом. Делаю вид, что не замечаю. Хотя такого сложно не заметить. Но я справляюсь. С отмороженным видом прохожу мимо. Не реагирую на зов. Спешу попасть в здание института – у нас на входе охрана, так что «враг» не проскочит. И у меня получается.

Захожу за ближайший угол и прижимаюсь спиной к стене. Лицо и уши пылают, сердце пытается выпрыгнуть через рот. Руки мелко трясутся.

Да что со мной такое?!

Кое-как заставляю себя собраться, и спешу в аудиторию на лекции. Пытаюсь сосредоточиться, но получается плохо. Стоит закрыть глаза, как снова чувствую его прикосновения, и горьковатый вкус губ.

День проходит как во сне. Итог: пустота в голове, плюс несколько замечаний от преподавателей.

Ругаю себя: так нельзя! Иначе начнутся более крупные проблемы, и пойдут насмарку все мои труды и мечта о красном дипломе. Даю себе обещание, что справлюсь, возьму себя в руки, забуду.

А после пар невольно ищу его глазами. И расстраиваюсь, когда не нахожу.

Вечером спасает загруженность: работа над курсовой, и ночная смена. А утром недосып, занятия, и снова курсовая. Всё ещё его ищу. И опять не нахожу. Ночью тихо плачу в подушку. Убеждаю себя, что я этого и хотела.

Лишь на четвёртый день умудряюсь войти и выйти в институт как в прежние времена: никого не выискивая взглядом.

Сегодня пятый день без него. И всё как прежде: его нет, а я делаю всё на автопилоте. На третьей паре ко мне подсаживается Маринка – просто однокурсница. Мы с нею за неполные три года едва парой слов перекинулись. Девчонка вроде бы неплохая, но, наверное, просто не мой человек.

– У тебя что-то случилось? – во взгляде столько участия. А мне его сейчас так не хватает. Но откровенничать с ней точно не стану. Сама как-нибудь справлюсь. Всегда справлялась.

– С чего ты взяла?– отвечаю почти грубо.

Она как будто этого не замечает:

– Ты уже несколько дней как в воду опущенная ходишь.

– Устала, весна, авитаминоз.

Маринка делает вид, что верит.

– Значит, надо отдохнуть. Что делаешь на майские праздники?

– Домой надо съездить. Давно не была.

– А возьми меня с собой. – предлагает неожиданно.

Я всё ещё в растёпанных чувствах, и не сразу понимаю – о чём она. Девушка не торопит. А я хмурюсь.

– Ты напрашиваешься ко мне в гости?

– Ну можно и так сказать. – смеётся. – Но, если не хочешь, чтобы я ехала к тебе, поехали ко мне.

Вообще ничего не понимаю. С чего вдруг? С какой радости?

– Ну так что: к тебе или ко мне? – Маринка уже заливисто хохочет. – Развеемся. Отдохнём. Вдвоём ведь веселее.

Задумываюсь. В последний раз, – почти год назад, когда я приезжала домой с Ленкой, мы и правда здорово провели время.

При гостях мама просто душка, и отчим не бухтит по пустякам. Да и повод есть вырваться в клуб – надо ведь подруге посёлок показать. В общем, мне с моим настроением в последние дни – это то, что доктор прописал.

– А поехали! – отвечаю с наигранным задором.

– Давай на эти праздники к тебе, а на следующие – ко мне. – «на лету переобувается» всё ещё смеющаяся Маринка. И мне тоже становится смешно – наверное просто нервы уже не выдеживают.

Вместе хохочем. И меня вдруг начинает потихоньку отпускать.

Глава 10. Первые майские

До назначенной поездки осталась всего пара дней. И Маринка в институте не отходит от меня ни на шаг. Сидит рядом, лекции списывает под предлогом, что не успела за преподавателем, выспрашивает про жизнь.

Отделываюсь общими фразами. Не пускаю за личные границы. Потому что я так привыкла: всё держать в себе. И уж тем более не стану откровенничать сейчас, когда в моей жизни происходит такое, чем я, наверное, вообще никогда ни с кем не рискну поделиться.

Я уже вся извелась. И дошла до того, что теперь ругаю себя за то, что оттолкнула Егора, не дала шанс ему и себе. Боюсь даже думать, что эта тишина с его стороны навсегда.

Но к Ленке упорно не иду. Во-первых, потому что нет свободной минуты. А, во-вторых, и это, пожалуй, главная причина, – потому что боюсь увидеть там его.

Уверена, что он сразу всё поймёт: что добился своего, влюбил в себя. И, возможно, посмеётся – ведь я всё ещё не уверена, что это не месть за равнодушие.

Такого унижения я не переживу. Лучше уж так – теряться в догадках.

Никогда не думала, что я такая трусиха. Ведь в остальном ничего не боюсь: трудности для меня – лишь повод проявить упорство; а физическая опасность или боль – причина сгруппироваться и дать отпор. А тут…

Чем больше я о нём думаю, тем больше запутываюсь в собственных чувствах. Во мне сейчас гуляет такой противоречивый коктейль, что странно как ещё не «сорвало крышу». Меня тянет к Егору со страшной силой, и в то же время я боюсь нашей встречи. Мечтаю, чтобы он снова сжал меня в своих крепких объятьях, и одновременно, – чтобы не прикасался. Хочу всё прояснить, и не хочу знать правду.

Но хуже всего, что я знаю причину этого шторма: если он сделает вторую попытку, – не устою, отвечу. Вопреки всему…

Дома для меня всё происходит как в тумане. Из четырёх выходных дней за минусом дороги, у меня остаётся всего два дня на то, чтобы помочь маме по хозяйству, и развлечь Маринку.

Показываю гостье дом, приусадебный участок с садом, и природу за задним двором – там протекает широкая река со скалистым противоположным берегом, и притаилась заводь, образованная маленьким притоком. А в ней – стая лебедей.

Перед обедом, когда солнце уже высоко и на улице жарко, гуляем вдоль водоёмов, любуемся птицами, природой, и собираем подснежники.

Потом дружно помогаем маме на кухне. После возимся с Максимкой – он складывает из кубиков слова, а мы отрабатываем на нём педагогические навыки. Вечером моемся в бане, и после ужина идём в клуб.

Молодёжи сейчас немного – большинство студентов предпочли остаться на праздники в городе. Но те, что приехали домой, рады видеть меня и мою подругу. И мы неплохо проводим время.

На следующий день гуляем по посёлку. Он у нас большой и благоустроенный. Период развала, конечно, оставил свои следы: некоторые предприятия на окраине теперь печально смотрят дырами разбитых окон, но в целом населённый пункт сохранился неплохо. Жилой части перемены почти не коснулись. Летом посёлок по-прежнему утопает в зелени и цветах. А сейчас – в вишнёвом цвете, и яркости молодой травы. Но главное преимущество нашего края – воздух. Он такой вкусный, что не надышишься.

Слежу за Маринкой: она жадно впитывает всё, что видит. Во взгляде нет, нет, да и проскальзывает зависть. Убеждаю себя, что мне показалось. Наверняка я просто не так понимаю её чувства.

На главной площади сегодня проходит школьная ярмарка. Выставлены рисунки и поделки учеников. Играет музыка, детишки поют и танцуют. На время вливаемся в мероприятие: рассматриваем вышивку и работы по дереву, умиляемся творчеством младшеклассников.

А потом идём в гости к моему брату.

Пока Иришка с Димой накрывают на стол, тискаем карапуза Владьку, который так и норовит выползти из штанишек. Заливисто смеёмся над проделками нового, ещё неопытного человека.

Всё происходит так тепло, и по-домашнему уютно. И я вижу, что Маринке здесь нравится: в нашем посёлке, в доме моих родственников. И сожалею, что не получилось познакомить её с нашими мальчишками – теми, что предпочли встретить праздники вне дома. Быть может, она нашла бы здесь своё счастье…

На следующий утро, помятые после вчерашнего застолья, едва успеваем на автобус. Ехать далеко, и мы, устав обсуждать пролетевшие дни, «впадаем в спячку» на задних сиденьях.

На вокзале тепло прощаемся и разъезжаемся по своим адресам, договорившись, что на девятое мая поедем в гости к ней.

В общагу добираюсь к ночи. Встречает печальная Люда: у Ирины умерла бабушка, и она теперь приедет только после «вторых майских». Поскольку девчонки дружат – для Люды это потеря. Но когда я сообщаю ей, что на очередных выходных меня в общежитии не будет, девушка заметно веселеет.

Меня это совсем не обижает, потому что знаю, что она встречается с одним из «наших» – детдомовским пареньком, живущим на первом этаже. И для них моё отсутствие означает, что комната будет в их полном распоряжении.

Три дня учёбы, в предвкушении поездки в новые незнакомые места, пролетают быстро. Я даже уже не так часто вспоминаю Егора. А на третий день в конце пар Маринка виновато сообщает, что поездка для меня отменяется – у неё заболела мама. Вижу, что врёт, но делаю вид, что верю, и что мне не обидно. Желаю её родительнице здоровья и иду на остановку. Из-за нашей договорённости я не планировала ничего другого, и теперь осталась у разбитого корыта. Да ещё и Люду подвела…

В троллейбусе решаю, что не буду портить выходные соседке, – уеду к родственникам. Родня меня видеть всегда рада, потому что я для них бесплатная рабсила. Живут они в частном секторе, и там работы всегда хватает. А весной так её вообще непочатый край. В общем, отмечу День Победы ударным трудом.

Людмиле не говорю о смене планов, чтобы не ставить в неловкое положение – ведь поймёт, что я из-за неё еду пахать, хотя могла бы отдохнуть. Утром собираю вещи, как будто и в самом деле отправляюсь в запланированные гости. Обмениваемся с ней пожеланиями, и я покидаю комнату.

Особо не тороплюсь, тем не менее на выходе из общежития на кого-то налетаю. Отскакиваю назад, поднимаю голову, и столбенею. На меня смотрят смеющиеся ореховые глаза.

До конца не верю, что это не видение. Но когда он произносит тихое «Привет», от которого по телу бегут целые табуны мурашек, сомнений в том, что он реален, не остаётся. Но не отвечаю, так как в горле образовался спазм. Просто продолжаю таращиться.

– А ты куда? – Егор уже осмотрел меня с ног до головы, и теперь смотрит на сумку. Брови удивлённо ползут сначала вверх, а потом съезжаются к переносице. – Ещё и с вещами… – Но уже в следующее мгновение морщинки быстро разглаживаются, как будто он только что нашёл решение какой-то проблемы. Добавляет:

– Впрочем, это даже хорошо…

Забирает у меня сумку и идёт к мотоциклу. А я продолжаю стоять и смотреть ему вслед. Снаружи я словно парализована, но внутри творится такое, что не передать словами. Смешалось всё: удивление, радость, возмущение, желание его убить, и в то же время – расцеловать. И много-много других чувств, эмоций и желаний.

– Ну ты чего замерла? Идём. – окликает.

И я иду. С ощущением будто нахожусь под гипнозом. Потому что состояние именно такое – близкое к трансу. Шагаю, не отрывая от него взгляда. Боясь моргнуть.

Моё состояние словно передаётся Егору. Он молча берёт шлем, и пристально глядя в глаза, надевает мне на голову. Застёгивает ремешок на ощупь. Потом мы просто стоим ещё какое-то время, не разрывая зрительного контакта.

До тех пор, пока это состояние не прерывает голос комендантши:

– А ты куда это собралась, Романова?

Закатываю глаза – порой она перегибает палку.

– К родственникам, Светлана Андреевна. – Поворачиваюсь к женщине, стараясь не показать недовольство.

По факту студенты других учебных учреждений, не в её юрисдикции – пединститут и мединститут лишь арендуют здесь несколько комнат для своих учащихся. Поэтому личная жизнь будущих педагогов и медиков её касаться не должна. Правила проживания мы соблюдаем, даже её бестолковые мероприятия посещаем, хотя не обязаны. Всё. Остальное, как говорится, не ваше дело. Но женщина настолько любит власть, что её это не останавливает.

– К каким ещё родственникам?! – продолжает возмущаться, и уверенной походкой направляется в нашу сторону. – Только с моего письменного разрешения! Я не потерплю на своей территории разврата!

Не знаю как на это реагировать. На этот раз Бульдожка превзошла саму себя – на ходу придумала новые правила, и разврат, которого и в помине нет. Личная жизнь у неё что ли не складывается?

– А вам не кажется, что вы берёте на себя слишком много? – отвечает вместо меня Егор, тоном, от которого по коже бегут мурашки. Не те – возбуждённые, а мелкие, трусливые. Понимаю, что коменда мне этого не простит.

Женщина замедляется и замирает. Кошусь на Егора – он нехорошо щурится.

– Своих обязанностей не хватает? – продолжает буравить недобрым взглядом зарвавшегося руководителя. – Лера уже совершеннолетняя, и сама за себя несёт ответственность. А ваши непосредственные подопечные живут на первом этаже. Ими и занимайтесь.

Уже не задаюсь вопросом: откуда он всё это знает? Просто шокировано жду реакции.

Бульдожка от такого наезда теряется настолько, что видимо забывает слова: стоит, открывая и закрывая рот, не издавая ни звука.

– Светлана Андреевна, – спешу сгладить ситуацию, – я правда еду к родственникам. Вам не о чем беспокоиться.

Смотрю на Егора – жду, что подтвердит мои слова. Но он похоже решил, что разговор уже окончен, – заводит мотоцикл. Тот ревёт раненным зверем, оглушая окрестности. А его хозяин кивком головы указывает мне на место пассажира.

Виновато улыбаюсь начальнице, послушно сажусь на указанное место, втискиваю сумку между нашими телами, и обхватываю Егора за торс.

И мотоцикл с пробуксовкой рвёт с места.

Когда понимаю, что мы едем в сторону окраины, решаю, что он хочет отвезти меня к родственникам по окружной дороге. Но потом до меня доходит, что он не знает где они живут.

Однако не трепыхаюсь. Потому что уже в следующее мгновение сомневаюсь в собственных выводах. Как уже показала практика: этот шустрый парняга знает обо мне всё, и даже больше. Поэтому молчу до тех пор, пока мы не сворачиваем в незнакомый микрорайон.