Текст книги "Синий ветер каслания"

Автор книги: Юван Шесталов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 29 страниц)

Вун-ай-ики говорил тихим, глуховатым голосом. Он сидел рядом со мной, но казалось, он где-то далеко-далеко от меня. Словно не человек говорит, а журчит обмелевший таежный ручей…

Ойнга-писинга – звенят стаканы. Чуть-чуть шумнее стало.

Вдруг… Словно налетела большая птица, рассекая могучими крыльями свистящий, звенящий воздух. И вот птица уже парит высоко-высоко. Будто замерли тайга, снег и звезды. И лица людей сначала вздрогнули, повернулись к голове медведя. Это были звуки санквалтапа… Потепка играл уйтан – гимн медведю. Я залюбовался руками Потепки. Похожий на лодку, почерневший от времени санквалтап под его руками оказался чудом; в сторону отодвинуты куски медвежьего мяса, граненые стаканы… Лица просветлели, как небо утром. А я почувствовал себя древним-древним, словно взглянул в душу медведю и услышал думы медвежьей головы.

…Плавно, высоко парящая птица вдруг рванулась вниз, словно ястреб, и, как утки, встрепенулись люди.

Глаза действительно пылали у всех. Может быть, ярче всего пылали у той, которая кружилась посреди чума, задевая сидящих шелковой бахромой шали. Кто она? Ведь ее глаза закрыты шалью. Наверно это Итья Татья…

«У-ку-лу-лу! У-ку-лу-лу!» Эта прибежали тулыглах-тын махум^[51]. Лица их прячут берестяные маски – саснелы. Сас по-мансийски – береста, нел – нос. У сасне-лов нос длинный-длинный. Над узкими щелочками глаз – длинные ресницы и черные брови дугой. Сасне-лом называют и владельца маски. Саснел может говорить все, смеяться над всеми, даже над медведем и присутствующими. У него ведь лицо не человеческое, а берестяное. Береста все вынесет!

«У-ку-лу-лу! У-ку-лу-лу!» Вот два охотника. Они в масках, в легких охотничьих малицах, подпоясанные мансийскими поясами, на которых висит сипаль с большим острым ножом и зубы медведей. В руках у них ружья. Один целится вниз, себе под ноги. А… это он разыгрывает охотника, убившего зверя. Раздается треск, напоминающий выстрел. Второй охотник нагибается и тянет что-то тяжелое-тяжелое. В руках у него чучело, изображающее хозяина.

– Не я тебя убил, – говорит он медведю, – а убило тебя ружье…

«У-ку-лу-лу! Уку-лу-лу!» Пляшут пальцы Потепки, поют струны. Берестяные маски снова вертятся, размахивая руками, вьются по полу налимами, порхают птицами…

«У-ку-лу-лу! У-ку-лу-лу!» Санквалтап замолкает. Входят трое саснелов. Двое из них одеты в облезлые тонкие малицы. Это, конечно, бедные манси. А третий – с бородой, длинной и широкой, как веник. С животом большим, как у важенки перед отелом. Он не в малице, а в шубе. Это, конечно, купец. Он достает из мешка что-то блестящее, яркое.

– Вы любите бусы? – спрашивает он голосом теплой, ласковой речки, в которой можно утонуть.

– Это люблю не я – любит моя жена! – говорит один из манси.

– Коль любит, дай белок, – говорит купец.

Охотник протягивает пушистые шкурки.

– Вы любите колокольчики? – журчит еще нежнее голос купца.

– Конечно! – говорит другой охотник. – Без колокольчиков тайга нема, как карась.

– На тебе колокольчиков, дай мне песцов. – Голос купца чуть слышен, словно по снегу легкими шажками проходит песец.

Охотник вынимает шкуры песцов, голубых, как утро.

– Нам нужен порох и дробь! – говорят оба враз.

– Пороха и дроби нет. Есть водка! Вы же любите такую водичку? – воркует купец. – Несите соболей!

Охотники несут соболей. Пьют. Пьянеют…

– А теперь платите ясак! – как вьюга, воет купец.

– Больше у нас ничего нет! – говорят охотники.

– Тогда копайте себе яму. Буду вас хоронить, коль не расплачиваетесь!

Охотники покорно копают яму. Летают лопаты, летают земля и снег.

– Померьте, какая глубина ямы, – приказывает купец.

Один манси встал в рост – яма только по грудь.

– Надо еще копать. А то вылезти сможете.

Опять копают охотники.

Купцу уже надоело ждать.

– Больно долго вы копаете! Ничего не умеете делать, медведи и то поворотливее.

– Мы, и правда, не умеем. Покажите нам, пожалуйста, как надо правильно копать.

Охотники вылезают. А купец спрыгивает в яму. Только он нагнулся – охотники начинают забрасывать его землей. Так и забросали. С тех пор на земле не стало купцов и хорошая жизнь пошла, как в веселый Медвежий праздник, – вот в чем смысл этой сценки.

«У-ку-лу-лу! У-ку-лу-лу!» Саснелы исчезают.

Опять звенят ручьи. Женский танец. Вместо женщин танцуют ребятишки. Трехлетняя Мань-аги накинула свой платок на голову, закрыв лицо и глаза, и стала кружиться в плавном танце. Трудно удержаться на месте, когда играет музыка. Под ее звуки пляшут в речке рыбы, на деревьях – белки, на земле – люди… Рядом со мной стоял радиоприемник «Родина». Я включил его. Говорила и пела Москва. Кажется, она была рядом, совсем рядом. В эти дни я словно жил в другом веке, на другой планете. Соскучился. И вот Москва… Я предложил всем послушать.

– Правильно! – сказала Итья Татья. – Какой праздник без радио, без новой музыки?

Все собрались у радиоприемника. Передавали концерт по заявкам геологов.

– Замечательный концерт! Геологи достойны его. Сколько богатств открыли они в нашем крае! А ведь совсем недавно он был местом холодной ссылки. Одни снега, волки, мороз.

От бедности и нищеты кому-то снилась знаменитая «золотая баба». На нее указывали римляне в XII веке, и русские промышленники говорили о таинственной «золотой бабе», а манси поклонялись Сорни-най – огненной богине. Но никто не догадывался об истинных богатствах нашего Севера.

А вот геологи догадались. И пошли сквозь дебри, болота, снега и мороз. И нашли не «золотую бабу», а черное золото – нефть, не Сорни-най – огненную богиню, а пламень земли – газ. Открыли клад, какого в мире не было. Это богатство и гордость страны! Это смогли сделать только романтики, только герои!

И кочуют они так же с места на место, любят смотреть новые земли, совсем как оленеводы, и спят они под звездами, на холодном снегу, совсем как оленеводы. Так могут только настоящие романтики!

– Какая веселая у них музыка! – подсаживаясь ближе к приемнику, произнесла тетя Сана. – В Москве, наверно, тоже Медвежий праздник?

Микуль, Итья Татья и я засмеялись, как чайки над Обью.

«У-ку-лу-л! У-ку-лу-лу!»

Прилетели какие-то две важные птицы. Одна разукрашенная, ходит гордо, как куропатка. Другая птица черная-черная, словно она только что вылетела из трубы. Это ворона. Она хлопает крыльями. Дышит тяжело. Устала с дороги. На зиму она улетает туда, где морозы помягче. Вот сейчас только, в вороний праздник, вернулась на Север.

Черномазая ходит около сороки, которая остается здесь. Вертится около нее, заглядывает на нее и сбоку, и снизу, танцует танец восхищения «героиней». И спрашивает с вороньим любопытством сороку-белобоку:

Всю-то зиму ты, сестрица,

Возле чумов зимовала;

Что ты сделала, сестрица,

Для друзей большеголовых?

Ей отвечает важная птица, почесывая бороду:

Всю-то зиму, всю-то зиму

Я людей большеголовых

Супом досыта кормила.

Ноги я в котел совала,

Чтоб навар густой и крепкий

Дать родне большеголовой.

Видишь, ноги как тростинки?

Видишь, нос мой как иголка?

Это мной питались люди,

На моих летали крыльях!..

И ходит она важно, свысока поглядывая на всех, почесывая странную бороду, как будто на самом деле северяне выжили в суровую северную зиму только потому, что питались мясом сороки. И ворона, убегающая от настоящей зимы, поражается ее героизму.

А откуда-то сверху раздались слова:

Ну-ка, люди, поищите

Вы среди своих собратьев,

Поищите и найдите

Тех клювастых, тонконогих,

Что себе в заслугу ставят

Все, что сделано другими.

Это говорил кто-то из старых оленеводов.

Острые слова заставили людей оглянуться друг на друга: нет ли подобных «героев» среди нас? И все вспомнили Митри. Он одним летом ездил на Урал в качестве пастуха. Сколько с ним было оленеводам мучения! А когда вернулся в село, то ходил среди остальных колхозников как настоящий герой. Рассказывал истории, которые и во сне увидеть трудно.

«У-ку-лу-л! У-ку-лу-лу!..»

Что такое? Разве я ослышался? Нет!

«У-ку-лу-л! У-ку-лу-лу!»– звенит, как тоненький ручей, скачущий через камушки. Где камешек – там звонче, где песок – глуше. Голос глуховатый, женский:

Меж зеленых деревьев я по бору

шагаю,

Меж красных деревьев я по бору

шагаю,

Двумя сияющими озерами

я смотрю на мир,

Двумя чуткими лосями слушаю мир:

Языком озорного мальчика кто там

щелкает?

Кедры стоят, словно кудрявые облака.

Шишками они словно просмолены:

Так мною шишек!

Так много шишек!

На вершине кедра кто там щелкает?

Ус-ворын-нэ – ронжа

трещит-щелкает.

Это посреди чума, чуть согнувшись, ходит, напевая, старая медведица, шагает, как по родному бору. Пришла она сама, чтобы рассказать о своей трудной жизни, о своих радостях и печалях.

Все слушают ее. И каждый по-своему.

Вот сидит, как скрючившаяся старая ива, Яныг-турпка-эква – мать Сильки и Айюта. Она не помнит, сколько зим, сколько светлых весен прожила на земле. Голова ее словно обросла белой берестой. Глаза ее, узкие, почти бесцветные, все же что-то говорят. Может быть, в них просто безмолвная, спокойная благодарность за то, что медведица родила первую женщину. А потом появились и настоящие люди. Время от времени Яныг-турпка-эква повторяет, чуть вздыхая: «Веселитесь, детки, веселитесь!..» И сама покачивается, как старая корявая ива…

Вун-айч-ики сегодня особенно строг и молчалив. Для него медведица, наверное, воплощение истинной справедливости: она губит только тех людей, которые в чем-то провинились…

А голос медведицы льется. Он обращается к своей подружке-ронже, сидящей на ветке кедра:

Милая кумушка Ус-ворын-нэ,

Летаешь ты на крыльях, сидишь ты

на ветках,

Брось мне шишек, длинных,

как кар^[52],

Брось мне шишек, толстых,

как кар,

Бросишь мне шишки – спинной

будет жир,

Долгую зиму спать будет мягче,

Бросишь мне шишки —

жир будет в лапах,

Темную зиму веселей коротать!

Глаза у маленького Епы сияют, как снежинки на солнце. Он вспоминает лето, качающиеся на ветках смолистые шишки. Сколько раз он сам, как эта медведица, смотрел на ронжу, без труда достающую шишки с жирными кедровыми орехами с высокого кедра. Что крылатой ронже стоит сбросить шишку? И, быть может, оттого, что медведица повторила его думы, глаза у малыша сияют, как снежинки при ясном солнце… Епа помнит, что ронжа всегда ворчала, а смысла ворчания он не понимал. А медведица все понимает. Вот что ронжа ответила медведице:

Между небом и землей звенит

твое имя,

Громче грома громкое имя!

Имени такого я не имею:

И то не прошу! И то не прошу!

Вот какое нынче золотое лето!

На короткую зиму можно вдоволь

Запасти утренней еды,

вечерней еды!

«Вот какая хвастунишка!» – думается мне. Летать на крыльях, сидеть на ветках, шелушить орешки – много умения не надо. А легко ли бескрылому карабкаться вверх по смолистым скользким веткам? Не каждый это сможет!..

В деревне мне казался легким труд пастуха. Ведь оленям, думал я, готовить корма, как коровам, не надо: они сами достают ягель из-под снега. И ухода особого не требуют. Оленеводы лишь ездят на них да едят мясо.

Многие так думают, не один я… Но медведица снова обращается к ронже:

Нет у меня крыльев – я прошу

у тебя в долг,

Будешь в беде – тебе помогу!..

В ответ слышится только смех:

Ха-ха-ха-ха! Ха-ха-ха-ха!

Имя, как гром, а просит, просит!

Ха-ха-ха-ха! Ха-ха – ха-ха!

И летит под ноги медведице обглоданная шишка. Возьми, ешь!

Рядом с Вун-ай-ики по кругу сидит Микуль. Он сейчас о чем-то задумался. Конечно, не о том, что медведь «кровный родственник» и перед ним надо преклоняться. Нет! Ведь Микуль не старик! Он думает над словами медведицы. Это о жизни людей поет она.

Что было бы со стадом, если не было бы пастуха Ай-ота, Арсентия, даже Йикора, Итьи Татьи и всех женщин! Микуль один не справился бы с оленями. Стадо разбежалось бы. И горе перед глазами стояло бы. Люди есть – сердце другое рядом, помощь всегда рядом. И нет на земле горя, когда слышишь: «Тебе помогу!»

И я думал о том же: «Медведица не попрошайничает. Она просит помощи. На рыбалке, например, у кого нет лодки, снасти, сетей, можно взять это у любого другого манси – так уж заведено извечно, никто не откажет. И даже просить очень не надо. Главное ведь – нужно ловить рыбу: она не каждый день ловится. Медведица выкладывает древние думы наших предков. Надо послушать, как они думали…»

А ронжи, оказывается, есть и среди нас, даже среди пастухов. Вон медведица близко подходит к Йикору, и едва не прикасается лапами к его улыбающемуся налимьему лицу, и, приплясывая перед ним, напевает:

Ах, чванливое животное,

Ах ты, жадная тварь, не знающая

товарищества!

Был бы ты внизу —

Превратила бы тебя в шкуру,

Из которой шьют голые няры^[53],

Превратила бы тебя в шкуру,

Из которой шьют рукавицы!..

Йикор сидит на мягкой оленьей шкуре, скрестив ноги. В ответ на колючие слова он гримасничает, шевелит ушами, а веки глаз завернул и на медведицу уставился красными светилами, – даже лесная женщина отпрянула. Но продолжала петь о том, с каким трудом она вскарабкалась на кедр, настукала шишек и как дразнила ее купчиха-ронжа, бросая под ноги ей обглоданные шишки. В песне летели проклятия…

И Йикор кривляется, не зная, куда деть свое лицо. Татья улыбается, Вун-ай-ики сидит хмурый, опустив голову, загадочное что-то видит тетя Сана. Все слушают древнюю песню, и каждый по-своему.

А медведица пела о том, как, набравшись жиру, проспала зиму в берлоге «сном долгим и толстым, как корень», как услышала она голоса птиц и зверей и пенье ручьев, как опять хозяйкой зашагала по родным борам меж зеленых и красных деревьев и как увидела на вершине кедра черную пушинку. Вся она высохла. А как хвалилась!..

И кто-то шепчет: «Ты, Йикор, так же дергаешься – вот так же высохнешь, станешь легким и никчемным, как пушинка!» И немолодой женский голос поет в лад со струнами, вливаясь в души:

Что нажила я с трудом великим

Под смех твой злой и дикий,

На весь год хватило

И на весну осталось!

Не насмехайся – помогай другому:

Смех вернется плачем,

Щедрость – весенним счастьем!..

Медведица замолчала. И все дружно захлопали в ладоши. И громче всех – Ай-от, не выдержал. Он должен был сидеть скромно и тихо, а то медведица обидится. Но сегодня все нарушали обычай. И никто не боится: медведь все равно не слышит. И мало кто верит, что чучело слышит. А поют и справляют праздник просто для души.

«У-ку-лу-лу! У-ку-лу-лу!» Входит в чум какая-то женщина в красивой ягушке^[54], в длинной шали, в берестяной маске. Идет она вперевалочку, пошатываясь, позванивая колокольчиками.

«У-ку-лу-лу! Пася, олэн!»^[55], – тянет пискляво, как кукушка.

– Пася, пася! – говорят сидящие, кивая головами. – Кто ты?

– Я бревно с семью отверстиями.

– Какое ты бревно? Ты человек.

– Я не человек, я ящерица.

– У ящерицы есть хвост, у тебя нет, – говорят сидящие полукругом, внимательно наблюдающие за проделками неведомой женщины.

– Хвост я отрубила. Пусть отвечает за мои проделки хвост, пусть он крутится в чужих руках до заката солнца. А у меня, коль нужно будет, новый вырастет.

– Зачем тебе хвост?

– Раньше шаманила. Ко мне ходили все оленеводы. Теперь никто не ходит. Иногда и теперь потихоньку шаманю, говорю сказки. Вот и нужен мне хвост.

– Ну, если ты ящерица, пусть у тебя вырастет хвост. А, не вырастает! Никакая ты не ящерица!

– У меня-то хвоста нет, посмотрите у Яныг-турпка-эквы: у нее есть хвост, она хитрая старая ящерица…

Яныг-турпка-эква, сидевшая почти у входа в чум, побледнела, как белая ровдуга, когда ее разомнут крепкие, умелые руки. Только сейчас они узнали, что под маской не женщина и не ящерица, а Йикор. Это он нарядился в женщину-ящерицу. Он, видно, решил высмеять Яныг-турпка-экву. Медвежий праздник – самый подходящий случай для этого.

Йикор-напар. Недаром к его имени прибавили слово «напар» – сверло. Всех просверлил, всех осмеял, выкрикивал самые едкие, самые низкие слова… В берестяной маске можно!..

Тут не выдержал Ай-от. Вскочил. Глаза его загорелись негодованием: так относятся к его родной матери! И кто бы! Этот подслеповатый, никчемный Йикор. И что она сделала Йикору?

Видно было, что Ай-от готов был превратить Йикора в воду, затоптать в снег. Но идет Медвежий праздник. На празднике можно драться, но не кулаками, а острым, колким словом, песнею-стрелою, огненными плясками. Ай-от вышел из чума.

«У-ку-лу-лу! У-ку-лу-лу!» Раскачиваясь, как дерево в пургу, ввалился в чум саснел. Ветра не было, а он качался, бури не было, а он шумел и трясся, как осина:

Йикор, Йикор, хапйив^[56] Йикор,

Йикор, Йикор, напар Йикор,

Если каплю водки выпью,

Стану шумным, как осина,

И затреплется язык мой,

Словно шумный лист осины…

И посреди чума трепетали листья осины – разноцветные лоскутки шкур. Они летели вместе с руками пляшущего, дрожали на его плечах, болтались на ногах. Летели острые слова, дрожали, как брызги волн на Оби во время шторма…

«Что чувствует сейчас Йикор? – думал я, глядя на него. – Не скажет ли: «Нет, это не я, я не такой страшный». Или Йикору все равно?»

Отомстив Йикору, Ай-от задумался. Все-таки слова напара кольнули его. Доля правды в них есть – ведь из-за матери и отца поссорился Силька с красивой и любимой Настой. Родителям перечить нельзя, а жена ушла из дому.

И Силька остался один…

Ай юту больно. Может быть, он сегодня впервые здесь, на Медвежьем празднике, подумал о своей матери, о том, какие разные отцы и дети, как по-разному глядят на жизнь.

А у медвежьей головы, наверно, своя дума о жизни…

«У-ку-лу-лу! У-ку-лу-лу!»

Вертится саснел, одетый в длинные резиновые сапоги и в фуфайку. Это, конечно, рыбак. Вслед за ним летает птичка тюл-тюлнэ – кулик.

– Тюл-тюлнэ, тюл-тюлнэ – какая хорошая птичка! – поет старик рыбак.

И довольная птичка гладит свои перья, кружится в плавном танце.

– Тюл-тюлнэ, тюл-тюлнэ, ты совсем нехорошая птичка, ты кукушка, не любящая детей. Раз интернаты есть, детсады есть, мать теперь не нужна – так ты рассуждаешь, все на государство валишь! – снова поет седой рыбак.

Птичка замирает на месте, поникает смущенно головой.

– Тюл-тюлнэ, тюл-тюлнэ, ты хорошая птичка, весной прилетаешь, людей веселишь, радость в душу приносишь! – продолжает петь старик.

И снова птичка радуется, перья поглаживает, в танце кружится.

– Тюл-тюлнэ, тюл-тюлнэ, ты сварливая птичка, как сварливая жена председателя колхоза.

– Тюл-тюлнэ, тюл-тюлнэ, ты лектор из города, говоришь монотонно, как осенний дождь, и мы уже выспались.

– Тюл-тюлнэ, тюлчтолнэ, ты совсем не птичка, ты комсомолец Ларкин. Не хочешь быть оленеводом, хочешь быть героем – геологом?..

И птичка нахохлилась, встопорщилась, как воронье гнездо…

Все долго смеялись. И над тюл-тюлнэ, и над теми, кого называл старик. Хорошо! После смеха легче на душе. И тело, кажется, становится легче, словно был в жаркой летней бане.

Баня… Почему она вспомнилась мне? Только ли потому, что больше месяца я не мылся, или потому, что вспомнил слова дедушки: «Как побываешь в жаркой бане да постучишь по горячему телу сначала нежным веником, потом острыми зубьями щуки, выпустишь дурную кровь – сразу помолодеешь!»

Медвежий праздник – это совсем не праздник медведя, не религиозный праздник, как утверждают некоторые, а праздник охотников, жаркая баня с острыми словами, крылатой пляской; нежной песней, волшебной музыкой!

ПОСЛЕДНЯЯ ПЕСНЯ

Никогда не ведаешь покоя.

Вечно, как метелица в горах,

Зреет в тебе доброе, лихое,

И любовь цветет врагу на страх.

Светит солнце, над землею рея.

Не боится солнце ничего.

Но ровесник мой душой щедрее.

Жарче солнца сердце у него.

А вот и солнце. А рядом с ним – горы, они серебристо-синие. Кажется, они колышутся, нежно покачиваются. Это не горы колышутся – это струится воздух теплый. Это ласкается синий ветер. В нем запах морошки и ледяных вершин Урала, дыханье вновь рожденных оленят и юных оленеводов.

…У большого камня на мягком ягеле на корточках, чуть пригнувшись, сидит Итья Татья. Грудь ее круглая колышется, а черные глаза кажутся синими. Она словно цветок на этой поляне между скал, где стадо остановилось на отел.

В руках у Итьи Татьи олененок. Он еще мокрый. Но уже радостный и живой. Причмокивает язычком, что-то ищет губами. Только что родился, а как он хочет жить, двигаться, сиять глазами!.. А ведь станет большим, рогатым…

Молодой олень,

Молодой олень,

Тебе не лень

Бегать целый день.

По колючим мхам,

По сырой траве

Носишь ты дерево

На своей голове.

Но придет зима,

Холода придут —

Люди в нарты

Тебя запрягут…

Олененок смотрит на Итью Татью. Глаза его смолистые, ласковые, как глаза любимого. В них нет ни высокомерия, ни лжи, ни укора. Свет их ясный, теплый. Они греют человека в пургу. Дают ему крылья – и он летит на своей нарте, словно вьюга.

Я люблю глаза оленьи —

Полных две луны,

В них не лживое томленье —

В них отражены

Наши дали, наши елки,

Чистый снежный наст —

Все, что в памяти и в сердце

Навсегда у нас.

И летит со свистом нарта

Вдаль по целине,

И возвышенней не надо

В мире счастья мне.

Итья Татья улыбается. И все улыбаются, как тогда, когда Мань-пыг был спасен умными руками Итьи Татьи.

А еще… Глаза ребенка…

Радость в них живет.

Взглянут – кажется, что звонко

Запоют вот-вот.

Это две рассветных птицы,

Вешних два ручья…

Хоть и не слаба – пред ними

Беззащитна я…

…Над скалами вьются лучи солнца. Они садятся на заснеженную спину горы. От их ласки просыпаются и поют ручьи и на холодных вершинах начинается жизнь.

Над оленями тучи оводов.

Когда тысячи оводов нападали на оленя и тысячи личинок буравили его кожу, ясные глаза оленя закатывались. Много оленей тогда гибло. А теперь стало меньше.

И все это потому, что в бригаде есть новый оленевод, молодой оленевод Арсентий.

Если бы не цветная ковбойка с короткими рукавами, трудно было бы отличить его от оленей на берегу прозрачной горной речки.

Боятся его крылатые тунеядцы, жмутся к нему друзья рогатые: Арсентий их чем-то опрыскивает. Наверно, проверяет свой новый препарат.

А рядом с Арсентием – Микуль. Хотя и жарко, он все ходит в своем синем кувсе^[57], подпоясанном широким поясом. Он слушает Арсентия, как слушали когда-то шамана. Видно, очень хочет быть новым оленеводом! Скоро их будет много-много – ведь за это взялся комсомол района! Ай-Теранти подберет, конечно, самых достойных. И тогда старики останутся дома. Там, где будут стучать копыта оленей, сказки новые зазвенят…

А на склоне горы – тоже олени. Они цепочкой ярких бус тянутся ввысь вдоль склона. Там, почти под облаками, ходит Ай-от. Его отсюда не видно. Слишком высоко забрался он.

…Ветер и снег, колючий мороз и скользкая слякоть кочуют с оленеводом. Ночью на него смотрит небо. Внизу снег, наверху холодные звезды. А он спит. И даже во сне не чувствует себя героем, не жалуется светилам и не требует внимания. А утром – опять дорога. И стадо движется. И жена и дети в нартах. У губ маленьких северян морозец играет белой струйкой. Он так и скачет около малыша. Прильнет к щеке – и она белая, прильнет к ушам – они горят. Но малыш не жалуется и не плачет. Бегут олени, бежит дорога, пляшет мороз – и так всю жизнь!..

…Тысячи оленей в стаде. А пастухов пятеро. На земле есть злые волки. Они любят мясо. Глаз да глаз тут нужен. А чуть ослабнет внимание – и волчья пасть раскрыта, лежат рога оленя, ручей журчит у горла, и ярче зари снег…

Хищник не знает меры. Пятнадцать – двадцать зорь пылают на снегу, пятнадцать – двадцать оленей навечно припали к земле…

Но стадо оленье растет! А какой он, этот человек-оленевод? Не из камня ли он вытесан, не из льда ли он слеплен, не северными ли ветрами он на свет рожден? Для меня это порою тайна…

Пока над моим письменным столом со стопой ученических тетрадей светила электрическая лампа, а от белой русской печи струилось мягкое тепло, жизнь казалась мне яснее дня. И не было сказок и тайн… И думалось мне, что я знаю оленевода. А он оказался сложным и непонятным…

Только в каслании, только в дороге открылись мне его настоящие черты: его мужество и стойкость, его доброта, его стремление к красоте.

Снова и снова я вспоминаю нашу дорогу.

Олени бегут, бодают небо… А на рогах пляшут одни и те же светила, и не меняются зори… Таинственно кивают кедры, да сияет снег, снег, снег… Едешь ночь – конца не видно, едешь месяц – конца не видно, едешь год – конца не видно. Только тишина и снег, снег, снег… И я начинаю понимать, открывать…

Человек – тайна. Человек – сказка. Человек – неспетая песня. Песня складывается в пути…

Пойте, люди, свою песню! Выходите в дорогу!

INFO

Шесталов Ю.

Ш 51 Синий ветер каслания: Повести. – М.: Известия, 1985.– 464 с., ил.

Ш 4702370000-032/074(02)-85*82–85 подписное

ББК 84 Р 7

Р2

Юван Николаевич ШЕСТАЛОВ

СИНИЙ ВЕТЕР КАСЛАНИЯ

Приложение к журналу «Дружба народов»

Оформление «Библиотеки» Ю. Алексеевой

Редактор Л. Цуранова

Художественный редактор И. Смирнов

Технический редактор В. Новикова

Корректор Т. Авдеева

ИБ № 922

Сдано в набор 04.09.84. Подписано в печать 18.01.85. А 03908. Формат 84Х1081/32. Бумага тип. № 1. Набрано на машинах ИБМ «Композер». Гарнитура «Сенчури». Печать высокая с фотополимерных форм. Печ. л. 14,5. Усл. печ. л. 24,36. Усл. кр. отт. 24, 57. Уч. изд. л. 26,99. Тираж 275.000 экз. Заказ 537.

Цена 2 руб. 10 коп.

Издательство «Известия Советов народных депутатов СССР»

103791 ГСП. Москва, Пушкинская пл., 5.

Ордена Трудового Красного Знамени типография

«Известий Советов народных депутатов СССР»

имени И. И. Скворцова-Степанова.

Москва, Пушкинская пл., 5.

…………………..

Scan Kreyder – 08.09.2018 – STERLITAMAK

FB2 – mefysto, 2024

notes

Примечания

1

Санквалтап – музыкальный инструмент.

2

Тэрни-эри – героическая песнь жизни.

3

«Медвежий праздник» – ритуальное игрище охотников по случаю охоты на медведя.

4

Тынзян – ремень, веревка из кожи для ловли оленей.

5

Чувал – полукостер-полупечь, сплетенная из соломы с глиной.

6

Камлать – шаманить, ворожить, священнодействовать.

7

Великий Торум, Нуми-Торум – верховное существо мансийского Олимпа. Он создал Вселенную, потом удалился на небо и уже не принимает участия в человеческих делах, управляя миром через своих подчиненных богов. Медведь – его сын – должен быть одним из этих богов-духов.

8

Нур и щар! – клятва.

9

Ленгын – белка.

10

Из мансийского эпоса «Янгал-маа»

11

Инородческая управа – орган управления инородцами до революции. Этот орган возглавлял старшина, получавший такое звание наследственно или по выбору. Управа подчинялась царской администрации. Это была патриархальная форма самоуправления, с помощью которой царизм эксплуатировал малые народы.

12

Мировщики – помощники старшины, которые обязаны все неважные ссоры в народе решать мировою сделкою.

13

Кривда – рыболовная снасть.

14

Анха – куропатка.

15

Парка – верхняя меховая одежда.

16

Кисы – меховая обувь.

17

Халей – большая чайка. Она промышляет у сетей рыбаков, портит попавшую в сеть рыбу.

18

Медные ворота – в легендах говорится, что у манси были в древности медные города.

19

Тамга – клеймо, метка. В данном случае – знак свободного прохода в царство Торума.

20

Тумран – губной музыкальный инструмент, сделанный из кости. На нем обычно играют девушки.

21

Лив! Лив! Лив! – непереводимые восклицания.

22

Интегралсоюз – кооперация смешанного типа, которая занималась всеми сторонами хозяйственной деятельности (производство, торговля, кредит) и бытом народов Севера.

23

Урман – возвышенное место с высоким хвойным лесом.

24

Паул – деревня.

25

Морда – рыболовная снасть, плетенная из кореньев.

26

Сиверок – северный ветер.

27

Малица – глухая одежда, мехом вовнутрь. Бывает с капюшоном и без капюшона.

28

Гусь (или совик) – глухая одежда, мехом наружу, с капюшоном.

29

Найт-отрыт – боги, духи.

30

«Куринька» – женский танец манси.

31

Хорей– шест, которым управляют оленями.

32

Солнце склонялось к обеду

33

Сахи – верхняя женская одежда, шуба.

34

Сэныг – нарост на березе или осине (когда горит, распространяется приятный запах).

35

Саран– коми-зыряне, с которыми угры в древности часто вели войны из-за невест, пастбищ.

36

Пылающие платки дочерей Нер-ойки– северное сияние.

37

Сумьях – домик на стволе кедра (домик на курьих ножках).

38

Темный дом – тюрьма.

39

Сипаль – ножны.

40

Мансийки в косы вплетают кольца, монеты.

41

Урас – беда, наваждение, несчастье.

42

Сали – олень.

43

Ворт-олнут – медведь.

44

«Хал-хал, тень-тень, хал-хал, тень-тень» – «С южной земли, теплой земли на дорогую землю, родную землю мы прилетели» (песня гусей).

45

Тетива – веревка, в которую вплетена мережа.

46

Ячейка – клетка мережи, в которую попадает рыба.

47

Плавной песок – плес, где устанавливают донную сеть.

48

Агум-Варнэ-ут – чудовище, посылающее людям болезни.

49

Перевес – сеть, которую вешают между деревьями в специально вырубленной просеке.

50

Ровдуга – мягкая, выделанная шкура оленя.

51

Тулыглахтын махум – люди, участвующие в сценических представлениях.

52

Кар – непереводимое слово, в смысле большой.

53

Няры – обувь из гладкой, выделанной кожи.

54

Ягушка – шуба женская с узорами.

55

Пася, олэн! – Здравствуйте, живите!

56

Хапйив – осина.

57

Кувсь – длинная рубашка с капюшоном, сшитая из сукна; надевается через голову.